SUCCESION

Воскресенье, 16 июля 1995 года Кофе всегда был для него запретным плодом. Мать научила его чистить зубы после того, как он выпивал или съедал что-то, что могло оставить налет, а это все, кроме воды. Когда в двенадцать лет он начал пить кофе, Шарлотта затащила его в ванную, открыла ему рот и сказала, что верхний правый второй премоляр грязный. Сунув ему в руку маленькое зеркальце, она заставила его чистить зубы заново, наблюдая за процессом. Это были те еще времена с матерью. Точно так же она проверяла, действительно ли он чист после душа, безупречны ли его ногти и надеты ли на нем те трусы, которые полагались по дню недели — одна из горничных старательно вышила название всех дней недели на резинке сзади. Благодаря этой школе выживания у Томаса теперь был собственный эталон длины ногтей, и он предпочитал кокаин кофе. Потому что, даже несмотря на перфорированную носовую перегородку, зубы у него оставались белоснежными. Тем не менее он позволил себе чашечку эспрессо, пока ждал остальных пассажиров. Первым в салон вошел Уилл, за ним почти сразу же последовали Борис и, о чудо, маленький безбилетник. — Otlichno! — произнес Борис, проходя мимо Томаса и глядя на ребенка, который устроился на диване во втором отсеке, позади его кресла. — Тебе не будет скучно, Абрахам, ты можешь повеселиться с Клайдом, — он улыбнулся, приподняв брови, и мальчик быстро обвел взглядом всех присутствующих, после чего кивнул и, отойдя от взрослых, осторожно направился к Клайду. — Что-то случилось? — тихо спросил Уилл, ставя сумку на соседнее кресло и усаживаясь напротив. — Тинни признала, что мягкое воспитание подходит не всем детям, — сказал он и поставил чашку на стол. Уилл наклонился к проходу, прищурился, чтобы лучше видеть, а затем резко повернул голову. — Да, на нем наручники, — сказал Томас, и мужчина напротив лишь кивнул. Это был точно такой же жест, что показал ребенок буквально минуту назад. — Что такого натворил этот мелкий паршивец, что ты теперь нянчишься с ним? — поинтересовался Борис, усаживаясь — из всех мест в «Gulfstream», рассчитанном на пятнадцать человек — прямо рядом с ним. — Разве я не могу просто позаботиться о своем племяннике? — Томас изобразил улыбку, давая понять: если ему не дадут спокойно перенести этот проклятый перелет, то и украинец своего хорошего настроения не сохранит. — Учитывая, что ты приковал его за ногу к креслу, он, должно быть, пытался кого-то убить, — насмешливо протянул Борис, и Томас почувствовал, как Уилл пинает того под столом. — Ничего такого, чего не могла бы предвидеть опытная няня, — отмахнулся Томас, и Борис саркастически понимающе хмыкнул. — Как прошла свадьба? Хороший синяк, что, поймал букет лицом? — спросил он, делая еще один глоток кофе. Ему нужно было допить его перед взлетом, чтобы немедленно почистить зубы. — Нет, но, как ни странно, это было далеко не самым худшим, что со мной там приключилось, — ответил Борис, глядя на Уилла. — Мириам уже ввела тебя в курс дела, — сказал Уилл, и Томас забарабанил пальцами по столу. — Она была единственной, кто ответил на звонок, — кивнул он. — Полагаю, в списке возможных зараженных значилось и мое имя. — Такое случается, когда спишь с проституткой, — пожал плечами Борис и улыбнулся той же беззубой улыбкой, когда Томас посмотрел на него. — Но не волнуйся, Уильям чист, а значит, вероятность того, что Тео заразился, минимальна. Это Ризал настоял, и мы все равно взяли анализы у тебя и Тинни. — Познавательно, — сухо произнес Томас, прежде чем допить кофе и подняться с места. — Даже не спросишь, откуда у нас твои образцы? Как скучно, — усмехнулся Борис, тоже вставая, чтобы пропустить его. — Я знаю только, что мне придется поговорить со своим секретарем, —отозвался Томас, роясь в сумке, стоящей через проход, в поисках зубного набора. — Или перестань менять зубную щетку каждую неделю, — прокомментировал Борис, направляясь к бару. Томас на секунду задумался, не ударить ли его, но самолет принадлежал Петру, и пачкать рубашку кровью до взлета не хотелось. К тому же, физическое насилие против Бориса — занятие крайне неблагодарное и малоэффективное. Вместо этого он продолжил путь в туалет и, проходя мимо детей, снова обернулся с бесстрастной улыбкой. — Эйб истекает кровью, — прокомментировал он, указывая на мальчика. Рот ребенка был полон крови, пачкая перед одежды и обивку кресел цвета горностая. — Похоже, Клайд помог ему с молочным зубом. Борис повернулся с бокалом в руке, а Уилл снова откинулся на спинку кресла. — Lyayno, — пробормотал он, закатывая глаза. Томас отвернулся и пошел дальше — десны уже начинали чесаться в предвкушении чистки. Когда он вышел из туалета пятнадцать минут спустя, Борис уже выдал мальчику салфетки и ушел со своим стаканом в кабину пилотов — обещал посидеть с Петром. Уилл все так же сидел в кресле, напоминая восковую фигуру: он медленно моргал, глядя в иллюминатор. — Ты снова пытался кого-то зарезать? — спросил он, садясь напротив. — Ты явно под действием успокоительных. — Я думаю о том, что мне делать с матерью. Теперь она знает, что у Бориса ВИЧ, считает Абрахама моим сыном и свято верит, что мы живем в какой-то дыре в Квинсе. — Надеюсь, ты быстро с этим разберешься. Сильвер уже решил уйти на покой, и работы прибавится, — сказал он, и Уилл закрыл глаза, потирая висок. — Если говорить прямо, сколько ему осталось? — спросил Томас, когда мужчина открыл глаза. — Жить, — уточнил он, когда Уилл нахмурился. — От трех до десяти лет, при самом благоприятном прогнозе, — вздохнул он. — Хорошо, с этим можно работать, — кивнул он. — Может, начнем процесс усыновления? — спросил он, повернув голову в сторону детей, стоявших позади. Уилл посмотрел на них, а затем снова перевел взгляд на Томаса. — Сначала вычеркни Бориса из всех официальных записей и переведи все его активы на мое имя, — твердо сказал он. Томас вновь принялся барабанить пальцами по столику из эбенового дерева. — Мы это уже обсуждали. — Беспокоишься о будущем виконте? Кстати, Энтони передает привет. Он сказал, что пожертвует музею еще несколько экспонатов в благодарность за то, что вы сделали с мальчиком, Чарльзом, или как там его. — Просто мера предосторожности, — пренебрежительно сказал он. — И я никогда бы не подумал, что бросить ягненка на растерзание волкам будет так эффективно. Я позвоню ему, может, удастся раздобыть у него одного из его Рубенсов, в прошлый раз он прислал только хлам из археологических экспедиций. После этого замигали индикаторы ремней безопасности, и Томас, сокрушаясь о том, что на рубашке останется складка, пристегнулся.

***

Во время полета Томас мельком задумался о том, что говорит о них всех тот факт, что из всех взрослых на борту дети безоговорочно выбрали любимчиком Бориса. Угадав его мысли (Томас то и дело бросал взгляды на перешептывающуюся троицу в заднем салоне, словно у украинца за плечами не было криминального прошлого), Уилл отложил журнал, который лишь делал вид, что читает. — Видимо, незрелость — это то, что дети ценят превыше всего. — Насколько опасно оставлять ребенка с ним? — спросил Томас, и Уилл удивленно поднял обе брови. — Это из-за тебя мой первый вариант няньки занят делом педофила. — Ты правда собирался оставить Клайда с Лектером? Сомневаюсь, что Тинни хоть что-то знает о его методах, верно? — Она всего лишь попросила меня что-то сделать с его поведением. Я собираюсь применить наиболее эффективный метод. Уверен, она отдает себе отчет о возможных последствиях своего решения, — сказал он и только потому, что ему предстояло провести в самолете несколько часов, вступил с этим человеком в словесную перепалку, проверяя, кто из них первым откроет рот. Уилл был прирожденным охотником за информацией; повесить перед его носом такую приманку было одновременно и оскорблением, и неотразимым вызовом. — Ага, а Кэрри чуть не лишилась глаза, не считая ожогов от кипящего молока, — прервал их размышления Борис, плюхнувшийся на этот раз через проход, чтобы вытянуть ноги на кресло перед собой. Томас устало посмотрел на него, а Уилл с интересом склонил голову набок. С такого ракурса даже казалось, что он улыбается. — Какая удача, что Тинни отказалась делать меня крестным Клайда и выбрала тебя! — Учитывая, что тебе удалось заставить его произнести больше одного слога за раз, ты просто обязан заявить на него права. — Вот еще. У меня и так хлопот полно с ребенком, который позволяет другому, вдвое мельче себя, вырывать себе зубы, — огрызнулся он, закатывая глаза. — Разбуди меня, если Пётр позовет, я обещал показать мальчикам Гранд-Каньон, — с этими словами он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. — Мне нужно будет нанять няню, — прокомментировал Томас, постукивая пальцами по столу. — Желательно кого-то с опытом работы с заключенными, — сказал Уилл, возвращаясь к журналу, и Томас прищурился. — Отличное предложение, — кивнул он, переставая постукивать пальцами. — Кроме того, Дмитрий уже имеет опыт общения с детьми. У него есть сын, — добавил он, когда Уилл поднял на него удивленный взгляд.

***

Дом Неемана казался сошедшим с открытки из Средиземноморья. Это было поместье в испанском стиле с глиняной черепицей, арками и классической лепниной, покрытой белой штукатуркой, которая пожелтела от пыли Невады. Строго говоря, это был особняк с полудюжиной комнат и площадью около двух тысяч квадратных метров, но Лас-Вегас всегда славился своими монструозными постройками, и соседние здания в Ранчо Серкл затмевали его размерами. Это был один из первых домов, купленных его наставником, и по иронии судьбы именно здесь Нееман оказался прикован к постели из-за рака толстой кишки, который едва позволял ему передвигаться на электрической инвалидной коляске. Нееман десятилетиями продавал и выкупал эту собственность обратно, как поговаривали, всегда спекулируя на ее стоимости. Но правда заключалась в том, что он никогда не мог до конца расстаться с местом, где видел, как растут его дети, как бы сильно он ни ненавидел те годы и как бы тщательно ни заметал все, что с ними связано, под ковер. Об этих детях ходило множество слухов; любимой версией Томаса была та, где утверждалось, будто Нееман женился на своей единокровной сестре, и поэтому его отпрыски родились умственно отсталыми. К несчастью для любителей сплетен, это было неправдой — просто генетика иногда бывает безжалостной сукой; бесполезно потакать своим детям, если хочешь, чтобы они когда-нибудь чего-то добились. В любом случае он был благодарен этому человеку за его отцовские промахи. Именно благодаря им Томас сейчас был богатым человеком и делал все, что хотел. Склонность Неемана подбирать сломленных детей с определенными качествами, которые тот ценил, была сродни неофициальной университетской стипендии в Лас-Вегасе. Даже более привлекательной, чем гарвардская, если судить по конечной отдаче. И он был одним из фаворитов, человеком с самыми выдающимися достижениями и безупречной репутацией. Только чистая прибыль, абсолютная эффективность, безупречное поведение и связи в высших кругах. Он всегда знал, как достигать поставленных целей; его ум работал как швейцарские часы, когда дело доходило до составления плана действий. Благодаря Нееману он нашел место, где ценили его качества и никто не требовал от него большего, чем он мог дать. Они не требовали от него послушания, как его мать, или умения ладить с людьми, как его отец. Он был просто Томасом: человеком, который приходил, решал проблемы и переходил к следующему пункту в списке. О, и его бесконечно ценили за это, а не просто терпели. В глубине души он был достаточно человечен, чтобы признать, что ему это нравилось: уважение к авторитету, а не просто страх. Внушать страх было ужасно легко, но это приносило удовлетворение лишь на несколько мгновений. Уважение имело гораздо более глубокий и стойкий вкус; оно было подобно духам, которые распространялись в воздухе, заполняли собой все пространство и в конце концов оседали в углах комнаты, запечатлеваясь в первобытной памяти каждого человека. Но даже несмотря на это, он чувствовал себя одиноким. Это было нормально, ведь он вырос в изоляции и сформировался как личность на своего рода гладиаторской арене, где выжил только он один: Генри погиб, потому что его гениальность перевесила рассудок, а Винсент — потому что его безрассудство превысило инстинкты самосохранения. Это были существа, доведенные до предела, где любой дисбаланс оказывался смертельным. Он знал это лучше, чем кто-либо другой, и именно поэтому отмерял в микрограммах каждую дозу неразбавленного кокаина, которую принимал от трех до пяти раз в день. Контроль был единственным богом, перед которым он преклонял колени. Он не встречал другого столь же преданного адепта, пока Нееман не поручил ему урегулировать побег двух подростков, которые оставляли за собой минное поле на каждом шагу. Жаль, что Уилл так привязан к Борису, но значительная часть его способностей развилась именно благодаря тому хаосу, который порождал украинец. Уиллу удалось уравновесить статистически невозможное уравнение. Томас не собирался говорить ему этого, но он восхищался им — самую малость. Лишь осколок приязни, отравленный полным отсутствием радости от того, что троном приходится делиться. Было приятно встретить того, кто понимает твою точку зрения и положение, но среди многих вещей, которым Шарлотта его не научила, было умение делиться. Он терпел это чувство, потому что большинство вещей были несущественными, легкомысленными и легко заменяемыми, за исключением пары моментов, на которых он старался не зацикливаться, потому что с объективной точки зрения на них не стоило обращать внимания: он ненавидел Дина за то, что тот отнял у него Шарлотту, и ненавидел Уилла за то, что тот отнял у него Неемана. И он ненавидел себя за то, что его разум превратился в логическую ловушку: «Разве важно быть первым?» — «Нет». — «Тогда почему это так чертовски важно?» Он так и не смог ответить на этот вопрос перед Ганнибалом. Вместо того чтобы противостоять этой фантомной боли в сонной артерии, он становился на колени и держал руки раскинутыми, пока не начинало жечь в легких, не начинали дрожать ноги и он не забывал, почему так важно, чтобы кто-то его любил. К несчастью, он не мог позволить себе этого в комнате Неемана, где старик лежал в центре кровати, словно умирающий из средневековья, если не считать трубок, входящих в его тело и выходящих из него: одни качали воду, минералы и лекарства, другие отводили желчь, мочу и экскременты. Человек, низведенный до состояния паразита, который улыбался, словно ждал целую вечность и наконец Уилл соизволил явиться. Логически Томас мог понять его нежелание навещать старика теперь, когда он знал, что Борис рано или поздно окажется в похожем положении. Это ничуть не мешало ему желать швырнуть обитые тканью кресла в картины с видами Тосканы и в хрустальную люстру. — Большинство должностей уже распределены, Томас будет связующим звеном между тобой и Ксандрой, — медленно и спокойно произнес старик, перебирая пальцами, узловатыми и неровными, как ветви тиса. — Я понимаю, почему ты решил держаться подальше от Вегаса. — Думаю, так будет лучше для всех нас, — ответил Уилл, сидя в изножье кровати из кованого железа с замысловатым узором. Подходящая роскошная клетка для старика. — Мы достигли равновесия, которое лучше сохранять при минимальных изменениях в процессе преемственности. — Пока непредсказуемые факторы остаются под контролем, я уверен, что ты справишься. Как всегда, — сказал Нееман с иронией в голосе. — Я слишком долго ждал подходящего момента. — Я никогда не смогу вас отблагодарить, — кивнул Уилл, переводя взгляд с картин над изголовьем на огромное окно, которое притягивало к себе все внимание в комнате. Оно было похоже на портал в другое измерение. — Я принял необходимые меры предосторожности, чтобы избежать непредвиденных ситуаций. — Полагаю, часть этих мер предосторожности — тот мальчик, который уже успел покорить половину прислуги, — Нееман снова улыбнулся, вызвав очередной спазм в артериях Томаса. — Неужели ты думал утаить его от старика? Я даже узнаю, сколько туалетной бумаги уходит в неделю; будто у меня есть какие-то другие дела. — Он был неожиданным дополнением к нашей поездке, я не хотел вас беспокоить, — сказал Уилл, прикусив губу. — Неожиданным, — усмехнулся мужчина, глядя то на Томаса, то на Уилла. — Я хочу с ним встретиться. Это заставило Уилла поднять глаза на Томаса — молчаливое признание их взаимной зависимости, которое Томас отмел одним морганием. — Развлечь Бориса на несколько минут не составит труда, — улыбнулся Томас, и Уилл скривился, но тут же растянул губы в довольной улыбке. — Мы здесь для того, чтобы выполнять ваши просьбы, — сказал Уилл, вставая. Томас молча наблюдал, как он выходит из комнаты, а сам стоял у кровати, словно послушный пес, каким его и приучили быть, пока Нееман не закрыл глаза, отпуская его.

***

Отвлечь Бориса оказалось не так сложно, как убедить Уилла не устраивать сцен, если тот отправится с Петром в пару казино. Русский мастодонт был рад на несколько дней избавиться от своей молодой жены и, как и любой человек с нездоровым стремлением к смерти, находил общество Бориса забавным — по крайней мере, дольше трех минут. Они оставили детей с Дмитрием, и тот с удовольствием наблюдал за ними с балкона главного зала, потягивая виски и закатав рукава рубашки. Ночи в Неваде обычно холодные и сухие, но в этот раз аномальная жара добралась даже до окраин. — Ты не думал о том, чтобы записать мальчика на какой-нибудь вид спорта? Что-нибудь конкурентное, — сказала Ксандра, тоже наблюдавшая за происходящим во дворе. Томас всегда ненавидел привычку Дина фотографировать все подряд, но сейчас не помешала бы камера, чтобы запечатлеть лицо Дмитрия, когда он увидел детей. Особенно копию Уилла. — Это должно быть что-то индивидуальное, — прокомментировал Томас, наблюдая за тем, как его сын, сидя верхом на Эйбе, пытается отобрать у него футбольный мяч. — Может, картинг? — предложила Ксандра, и Томас, моргнув, перевел взгляд на нее. — После того, как Дин превратился в томатную пасту в банке стоимостью триста тысяч долларов? — Ты говорил, что они оба любят быстрые машины, — она пожала плечами, роясь в сумочке. — Наверное, это у них в крови, — она закурила, и Томас встал, жестом подзывая Дмитрия. — Я подумаю об этом. Можно было ожидать, что Клайд, когда ему было не лень, гораздо охотнее следовал за прислугой, в то время как Эйб на цыпочках крался за другим мальчиком, заглядывая в каждый коридор в надежде увидеть знакомое лицо. Томас шел за ними в нескольких метрах позади, пока одна из горничных вела их в комнаты, чтобы они могли принять ванну перед ужином с Сильвером. Мальчик без верхних резцов отверг любую помощь горничных, кроме инструкций по купанию. Томас взглянул на часы, чтобы забрать их примерно через двадцать минут. Он решил, что этого времени горничной хватит, чтобы привести Клайда в порядок, и, надо признать, ему было немного любопытно, как справится Эйб. Он сомневался, что Уилл будет помогать ему с подготовкой. Пятнадцать минут он занимался своими делами, а потом еще десять пытался уговорить Клайда надеть обувь. Глупая горничная ляпнула, как хорошо он выглядит для такого важного ужина, и, поскольку маленький ублюдок обожал разрушать ожидания взрослых, он тут же начал срывать с себя одежду, вопя, что все чешется и он не хочет ничего надевать. В такие моменты Тинни пыталась урезонить мальчика, ползая по беспорядку, который он устроил, и чуть ли не умоляя его выслушать ее, уворачиваясь от всего, что он мог в нее швырнуть. Томас избрал другой подход. — Вон, — сказал он служанке, которая, казалось, не знала, куда девать руки и ноги. — Сейчас же! — рявкнул он, и это сработало. Женщина, в которой явно угадывались латинские корни, выбежала из комнаты. Когда они остались одни, Клайд бросился на него, выставив вперед маленькие кулачки, готовый наброситься. Вероятно, это всегда действовало на Тинни устрашающе, но Томас повалил его на пол и, схватив, как лобстера, поднял на руки, прежде чем тот успел сориентироваться, и запер в шкафу. Он бросил последний взгляд на шкаф в колониальном стиле, который был скорее украшением комнаты, чем функциональным предметом. Тем не менее дверные замки работали, а резное дерево, почти как ширма в старых исповедальнях, служило для вентиляции. Хотя, учитывая, насколько хрупкими и слабыми бывают дети, он бы придушил его одной рукой. Он подумывал об этом, когда его терпение было на исходе, но он не был чудовищем, и запереть Клайда на какое-то время было довольно мягким наказанием по меркам их семьи. Его мать воспитывалась в католической школе, где терпение и боль были столпами формирования характера. Он фотографически точно помнил обложку книги, которую она использовала для их воспитания: «Добродетели мучеников». Шарлотта не была творческой женщиной, но она знала, где черпать вдохновение. В любом случае, ничто не могло сравниться по эффективности с Хэнком. Тот служил в программе «Феникс» во Вьетнаме — среди прочих разведывательных операций в Южной Америке — и обожал ломать человека изнутри, до самого ядра. Это была очень эффективная техника, которую, благодаря своей адаптивности, Хэнк применял на нем не слишком часто, только классику: принудительное подчинение, выученную беспомощность или сенсорную депривацию. Дину повезло: Хэнк нашел новое хобби, вступив в джентльменский клуб, а сам Дин был так похож на Шарлотту, что та никогда не могла наказывать его с той же изощренностью, что и Томаса. Она делала с ним другие вещи, но Томас сомневался, что быть тенью матери так же тяжело, как быть выдрессированным псом. Он направился прямиком в комнату Неемана, стряхнув с пиджака пыль, оставшуюся после борьбы с Клайдом, который пытался вырваться, когда его запирали, и вошел, дважды стукнув костяшками. Уилл повел только глазами, в то время как его маленькая копия повернула голову, явно разочарованная, увидев Томаса. Мальчик сидел на кровати лицом к Нееману, который был подперт полудюжиной подушек. — А где же маленький Клайд? — спросил старик. — У него случилась истерика, вы же знаете, какими бывают дети, когда переутомляются, — сказал он и сделал пару шагов вперед, остановившись у края персидского ковра. — Прямо как старики, — вздохнул Нееман и легонько постучал Эйба по пальцу, чтобы привлечь его внимание. — Вот почему бабушки и дедушки всегда предпочитают своих внуков. У твоих бабушки и дедушки есть другие внуки, Эйб? — Пока только я, — тихо сказал он. — Они, наверное, весь день над тобой хлопочут, — он улыбнулся, и мальчик поджал губы. — Они очень внимательные, — ответил он, и Нееман посмотрел на Уилла, приподняв бровь. — Эйб ежедневно пополняет свой словарный запас, — сказал Уилл, растянув губы в улыбке. — Невероятно, «внимательные» — это очень точное описание, — старик снова повернулся к мальчику. — Как бы ты описал своих родителей, Эйб? — так же ласково продолжил он, и мальчик, очарованный доброжелательным взглядом Неемана, задумался, склонив голову набок. — Они... старательные. — Впечатляет, — кивнул Нееман. — А что ты можешь сказать мне об Уилле и Борисе? Томас мысленно поставил мальчику плюс балл за то, что тот не посмотрел на Уилла, когда старик упомянул его. Вместо этого он сосредоточился на арабесках на покрывале, пока не поднял голову. — Уильям дотошен, — сказал он, бросив на мужчину мимолетный взгляд. — А Борис... В дверь снова постучали, и Томас метнулся к ней так же быстро и бесшумно, как тени, отбрасываемые потолочным вентилятором. — Пётр и Борис вернулись, — прошептала Ксандра. Видимо, её прервали, когда она собиралась, потому что на ней была только одна жемчужная серёжка в тон к запашному платью. Но он предпочитал ее в в обтягивающих джинсах и блузках с декольте, как у пятнадцатилеток. Он не услышал рассказ Эйба и вышел, направившись в противоположную от женщины сторону, потому что знал, что Борис пойдет по следу Уилла и мальчика, а Нееман не хотел, чтобы его отвлекали в его последнюю ночь, даже если он проведет ее, притворяясь гордым дедом. В главную гостиную можно было попасть несколькими путями: по лестнице с балкона, по главному коридору или через служебные помещения. Ему нужно было действовать осторожно и быстро, чтобы предугадать маршрут Бориса. Он решил положиться на его любовь к драматизму и направился к лестнице, ведущей в холл. Не дойдя до конца коридора, он понял, что не ошибся, услышав громкий разговор на русском. С той же невозмутимостью, которую Уилл демонстрировал в комнате, Борис смотрел на него с лестничного пролета. — Poyavilas' nasha storozhevaya sobaka, — улыбнулся Борис, в последний раз кивнул Петру и Дмитрию и поднялся наверх. — Старик еще жив? — нарочито громко спросил он, чтобы спровоцировать его. — Расписание немного сдвинулось, он разговаривает с Уиллом и Эйбом, — монотонно ответил он, и Борис удивленно поднял брови. — Абрахамом? Что ему от него нужно? — спросил он, и Томас повторил его жест. — И Уильям позволил? Акула, может, и почти мертва, но она все еще чует кровь, — огрызнулся он, проходя мимо Томаса по коридору в сторону спален. — Если ты так боишься хищников, не надо было его привозить, — Томас следовал на шаг позади, рассчитывая момент, чтобы остановить его. — Поверь мне, я знаю, что он их притягивает, — насмешливо произнес Борис, не оборачиваясь, а его ноги делали шаг длиной почти в метр. — Но завтра Сильвер испустит дух, и я бы не хотел, чтобы Абрахам это видел. — Тебе действительно не все равно, — улыбнулся Томас, уже разминая пальцы. — Смертность всех делает мягче. — Idi k chertu, komnatnaya sobachka, — огрызнулся Борис, повернувшись, чтобы выплеснуть на него свои слова, и Томас схватил его за шею. — Ждал возможности поквитаться? Какой терпеливый, Томми, — прохрипел он, с трудом переводя дыхание, пока Томас прижимал его к стене. — В отличие от Дина, мои родители научили меня терпению, когда дело касается поощрений. — Да, учитывая, что они его действительно любили, — парировал он, и Томас обхватил его шею второй рукой. — Ты даже не собираешься сопротивляться? Посмотри, до чего ты докатился, русский, — сказал он, наклоняясь ближе, чтобы насладиться багровой краской, которая начала заливать его лицо. — Тебя это возбуждает? — просипел Борис, и Томас прищурился. Маленькое зернышко подозрения проросло, когда Борис поднес большой палец к его губам. Указательный палец с обгрызенным ногтем очертил нижнюю дугу, совсем как... — Какого черта ты делаешь? — рявкнул Томас, отпуская украинца и отступая на шаг. Борису пришлось упереться руками в стену, чтобы не упасть; он закашлялся и только потом поднял свои чертовы черные глаза. — Ты правда думал, что Тинни не проболталась Тео, а он не рассказал мне? — спросил он, тяжело дыша. — Ты такой грязный, Томми. Покажи мамочке, какой ты грязный. На мгновение Томас увидел яркие пятна перед глазами, но боль от удара кулаком о стену вернула миру очертания. Он снова смог разглядеть лицо Бориса, все еще красное, с налитыми кровью глазами, которые смотрели прямо на него. — Я мог бы убить тебя и бросить твои кости в безымянную яму, — он произносил каждое слово с расстановкой, пока боль очищала его от эмоций. — Но то, что с тобой происходит уже самый подходящий вариант смерти. Борис выпрямился, все еще прижимаясь спиной к стене, и наконец закрыл рот. В этот момент с противоположного конца коридора послышались шаги. — Борис! — голоса были почти одинаковыми, с разницей в пару октав. Томас пожал плечами, глядя на Уилла, и пошел дальше по коридору — отчасти чтобы поправить пиджак, отчасти в качестве оправдания. Ему нужно было смыть с себя прикосновения Бориса, перевязать руку и проверить, успокоился ли уже Клайд, чтобы они могли спуститься к ужину.