SUCCESION

Вторник, 29 октября 1996 года. Каждый раз, приезжая в Нью-Йорк, она испытывала горькую тоску и ностальгию, затаенную обиду на все те возможности, которых лишила ее жизнь. Годами она мечтала увидеть небоскребы Манхэттена и пересечь Бруклинский мост на такси, высунув голову из окна, развевая волосы по ветру. Она собиралась сделать это после окончания школы, на зло матери, которая получила диплом только спустя много лет, когда посещала вечерние курсы и кормила ее грудью в туалете, попутно дымя сигаретой. Это была сомнительная месть, учитывая, чем все закончилось: без диплома и с ребенком до восемнадцати лет. Она никогда не была ни красавицей, ни милой, ни тем более веселой. Но мужчинам нравился ее взгляд: в нем было что-то среднее между желанием трахнуть и желанием задушить. Вот почему она получила работу в клубе мистера Сильвера, как только Ксандра ее увидела. — В тебе есть эта бессмысленная, капризная утонченность, которую так обожают мужчины, — сказала ей та женщина. Вскоре после этого Кетлин, словно по наитию, полностью лишилась рассудка. Она предполагала, что гормональные колебания во время беременности в сочетании со всем остальным — наркотиками, анорексией, бессонницей, изоляцией и тревожностью — были радиоактивным коктейлем. Она почти ничего не помнила с восемнадцати до двадцати двух лет. А то немногое, что она помнила, она хотела бы забыть с помощью избирательной амнезии. Но ей все равно приходилось иметь дело с этими воспоминаниями. Женщина с серыми глазами гладит ее округлившийся живот. Призрачный особняк, в котором за люстрами прошлого века прячутся человекоподобные тени. Ржание лошадей, до боли напоминающее приглушенный крик. Из-за этого кошмара наяву ее мечта о Нью-Йорке была отложена до тех пор, пока она не станет чем-то большим, чем сгусток травм и неадекватных реакций. И все ее планы превратились в жалкие подростковые фантазии. Если бы не Элли, она бы много лет назад перерезала себе вены в ванной. Было трудно жить, когда по ночам ее будили кошмары, которые она не могла вспомнить, от утреннего солнца у нее начиналась мигрень, а на животе было доказательство того, что из нее вышел ребенок. Ребенок, которому уже исполнилось бы десять лет. От мужчины, которого она не видела практически с момента зачатия, до того самого дня, во плоти, когда считала его умершим. Дверной колокольчик звякнул, и Кетлин подняла глаза от «Rolling Stone», который купила еще до того, как сесть на автобус из Ричмонда в Манхэттен. Обложка обещала интересную статью про Эдди Мансона, но она оказалась разочарованием. Несмотря на то, что она готовилась к этому несколько дней и была полностью уверена в своем решении, при виде фигуры в дверном проеме у нее на несколько секунд перехватило дыхание — мужчина оглядывал кафе, пока не нашел ее взглядом. Тогда она вспомнила дыхательные упражнения из йоги: вдох животом, задержка и выдох, представляя, будто кислород медленно выходит через узкую часть песочных часов. Она успела повторить это три раза, прежде чем Борис обошел несколько столиков и сел напротив нее, не снимая солнцезащитных очков. — Privit, — сказал он, и Кетлин закатила глаза, закрывая журнал. — На английском, и сними очки. Борис так и сделал, положив их на стол, и на мгновение она пожалела, что он не отказался. Ее приводило в бешенство то, что от одного его взгляда у нее мурашки бежали по коже. Десять лет назад она принимала это за любовь, но теперь знала, что это инстинкт самосохранения, который подсказывал ей бежать прочь. — Кофе? — предложил он, жестом подзывая одного из официантов с итальянским акцентом. — Без кофеина, — сказала она, и мужчина иронично фыркнул. — Что? — Забавно, — ухмыльнулся он, и Кетлин пришлось подобрать ноги, потому что Борис уже окуупировал ее территорию под столом. — Теперь ты пьешь кофе без кофеина, а я жую никотиновую жвачку. — Не работает. От тебя все так же разит дешевыми сигаретами. — Я не бросил, просто жвачка спасает от желания драть на себе волосы, — он пожал плечами и повернулся к официанту, чтобы сделать заказ. — Итак… — сказал он, когда официант отошел. — Итак, — повторил Котку, откидываясь на спинку стула. — Может, перейдем сразу к делу? — Я думала, ты сначала расскажешь мне о своих подвигах, — сказала она, подняв брови, и Борис моргнул. — Серьезно? — Конечно, нет, я бы предпочла электрошоковую терапию встрече с тобой, но Элли убедила меня прийти. «Закрытие гештальта» и все такое. — Я и забыл о твоем непревзойденном чувстве юмора, Котку, — он натянуто улыбнулся. — Я Кетлин. — От старых привычек трудно избавиться, — он снова пожал плечами и широко улыбнулся, а она вспомнила, почему однажды попыталась ударить его кварцевым кристаллом, который ее мать использовала для очищения от негативной энергии. Кетлин вдохнула, задержала дыхание и медленно выдохнула, пока Борис доставал из плаща бумажный конверт. Он развернул его и положил на стол. — Они в хронологическом порядке, — сказал он, и она осторожно взяла папку, словно внутри могла оказаться бомба, и медленно открыла ее. — Фотографии? — Я думал, ты хотела их посмотреть. — Где ты их достал? — спросила она, поднимая глаза, скорее чтобы морально подготовиться к тому, что она сейчас увидит, чем потому, что ей нужно было посмотреть на Бориса и его оскорбительное равнодушие. — Связи. С этими словами она сглотнула и взяла их в руки. На первой был маленький мальчик, лет трех-четырех, верхом на лошади, а рядом стоял мужчина. У ребенка были темные кудри и большие глаза с густыми ресницами. У нее было не так много детских фотографий, но этот мальчик немного напоминал ее саму в детстве. Она забыла о присутствии Бориса и через несколько секунд перешла к следующей фотографии. Снова лошади, ребенок с женщиной, идущие вдоль берега озера, еще на одной ребенок стоит у камина, затем ведет на поводке мастифа, который выше его ростом, а на последней ребенок сидит за роялем. — Он точно твой, — сказала она, увидев последний снимок. — Практически копия. Округлость и мягкость черт ее лица уже начали увядать, и, вероятно, к тому времени, когда мальчик достигнет половой зрелости, от нее мало что останется. Не помогало и то, что у них с Борисом были схожие черты: густые вьющиеся волосы, темные глаза и белоснежная кожа. — Есть что-то от нас обоих, — сказал он, и Кетлин посмотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ты что, пытаешься быть милым? — ахнула она, прикрывая рот, когда официант поставил перед ними чашки. — Что еще кроме никотина в этих жвачках? — Ха! — усмехнулся он. — Учитывая наши гены, я бы не назвал это комплиментом. Кетлин решила не отвечать и попробовала кофе. Вполне сносный, учитывая, что итальянцы, наверное, плюнули ей в чашку за то, что она заказала кофе без кофеина. Пока вкус искусственного кофе с подсластителем растекался по ее горлу, она думала о том, что внутренний голос всегда был прав: она не могла оставить этого ребенка, он был слишком похож на Бориса — и на нее саму, — чтобы она могла смотреть ему в глаза и испытывать материнскую любовь. И все же... — Можно я их оставлю? — Они твои, — кивнул Борис, и Кетлин убрала их обратно с тем же спокойствием, с каким рассматривала. Элли говорила, что для человека с таким взрывным характером ее движения были похожи на движения буддийского монаха. — Как думаешь, с ним все в порядке? — наконец спросила она, когда молчание между ними затянулось, а кофе остыл. — Лучше, чем было бы с нами обоими. — Это не «нормально», — сказала она, выделив последнее слово. — Так карты выпали, — сказал он, допивая остатки кофе и почти полностью опрокидывая чашку. — Мне нужно идти, но если тебе что-то понадобится, позвони по этому номеру, и Мириам обо всем позаботится. — Мириам? — насмешливо спросила она, прочитав имя на открытке. — Полагаю, Уилл не очень рад нашей встрече. — Совершенно верно. Это он достал фотографии, — сказал он, снова поднимая руку, чтобы подозвать официанта. — Но в основном это из-за того, что неизвестно, сколько еще я буду доступен, — он криво улыбнулся, и эта улыбка контрастировала с неприкрытой болью в его глазах. — Передай от меня привет Дори, — сказала она, имитируя этот жест. — Ха! Он будет в восторге, — засмеялся Борис, вставая и оставляя на столе пятидесятидолларовую купюру. Когда он ушел, Кетлин снова достала фотографии и, допивая свой кофе без кофеина, медленно пролистала их. Она заметила, что на обратной стороне есть какие-то пометки. Это был не почерк Бориса: он был слишком разборчивым для него и, казалось, плыл по воображаемым линиям. «Майлз Винсент Фэйрчайлд, 16 августа 1986 года, 1687 граммов, 45 см.»