SUCCESION

Среда, 13 августа 1997 года Ник запланировал с ним эту поездку много лет назад, едва ли не с того самого дня, как они вместе перебрались в Бостон — строить свою мечту. Как только оба получат дипломы, пообещал Ник, они отправятся в Париж, и он лично представит его отцу — тот уже знал о Чарли: он нечасто звонил сыну, но тема всплыла на одном из дней рождения, — а после семейного знакомства они объедут всю Европу. Чарли умирал от желания увидеть Париж, Лондон, Венецию и Рим. У него был составлен маршрут на пару месяцев, чтобы вдоволь насладиться каждым городом. В итоге их европейское путешествие оборвалось внезапно: у Стефана Нельсона случился сердечный приступ — прямо с утра, во время визита к деловому партнеру в Лондоне. Чарли провел рядом с Ником и его семьей пару дней, пока после одного разговора с Дэвидом у него самого не случился приступ — уже нервный, — и гортань сжало так, что он едва мог дышать, не чувствуя, что задыхается. Не дожидаясь момента, когда Нику придется разрываться между отцом в больнице и бойфрендом с тревожным расстройством, он решил отойти в сторону и принять одно давнее приглашение. Он и правда не ожидал, что Энтони Фэйрчайлд ответит на звонок по номеру, нацарапанному на обороте визитки годы назад, — после той зимы в Нью-Йорке, когда Чарли работал репетитором у его племянника. Но он ответил. Фэйрчайлд пришел в восторг и с той неподражаемой английской легкостью, которой Чарли мог только завидовать, практически не дав ему и рта раскрыть, уже составил безупречно выверенное расписание на ближайшие дни. «В субботу у Майлза день рождения, и он, без сомнения, будет счастлив видеть вас. Они с Флорой вспоминают вас с большой теплотой. Вы ведь получаете их письма? Вы так внимательны к моим дорогим племянникам, Чарльз. Они безмерно ценят, что вы всегда находите время ответить и прислать им открытки и фотографии». Всё ещё удивляясь тому, как всё вышло просто, и убеждая себя, что поступает правильно — Нику сейчас не до него, и лучше перестать быть обузой и источником неловкости для него и его семьи, — он собрал небольшую сумку с одеждой: лучшей, какая у него была, ведь предстояло гостить в старинном дворянском особняке. И отправился в путь, надеясь, что это выйдет короткое побочное приключение, которое укрепит его самостоятельность. — Позвони мне, как доберешься, ладно? — сказал Ник, стоя перед ним и всё ещё сжимая его ладони, пока ломаные линии его улыбки едва перекрывали темные круги под глазами. — И не вздумай соглашаться на охоту, ты этого не вынесешь, — попытался он пошутить, и Чарли фыркнул. — Я пока не готов отказываться от мяса, как Эль и Тао, — он сжал его руки и услышал, как позади останавливается автомобиль. Обернувшись, он моргнул дважды. — Это что, «Роллс-Ройс»? — Ага, — кивнул Ник без тени юмора в голосе. — Ты уверен, что Виконта там не будет? — Конечно, нет, — вздохнул Чарли. — Серьезно, ты нелеп, хотя мне отчасти и льстит, что, по-твоему, я могу его заинтересовать. Он встречается только с супермоделями. Ник сжал губы и смирился, медленно выпуская его ладони. — Позвони, когда приедешь. В Норфолке, кажется, плохая связь, так что придется раздобыть номер особняка. — Чарли кивнул, закусывая губы, мечтая, чтобы у него хватило смелости привстать на цыпочки и поцеловать Ника. — И отвлекись немного, мы увидимся через несколько дней, — он улыбнулся ему, и Чарли повторил этот жест, смиряясь, когда увидел Дэвида, вышедшего из дверей больницы и роющегося в карманах в поисках пачки сигарет. — Звони, если что-то случится, — сказал он, хотя на самом деле фантазировал о том, чтобы Ник попросил его остаться. Но Ник лишь одарил его еще одной своей мягкой улыбкой. — Твоя карета подана, — он быстро поцеловал его в лоб, и от этого прикосновения Чарли еще несколько секунд пробирала дрожь, а потом Ник легонько подтолкнул его, чтобы он ушел. Усаживаясь в машину, он видел, как братья разговаривают; и когда они сворачивали за угол, ему показалось, что Дэвид протягивает Нику сигарету.

***

Норфолк оказался более чем в трех часах езды от центра Лондона, а оттуда — еще минут двадцать до Блай-Холла. Водитель — шофёр — был человеком с неразговорчивым взглядом; на каждый вопрос он отвечал коротко и вежливо, но завязать беседу, не ощущая себя при этом помехой, было невозможно. Радио он тоже не включал, и Чарли остался наедине со своими мыслями, разглядывая милю за милей поля с овцами и вековые деревья под серым небом. Временами он забывал, что находится в Англии, пока в отдалении не замечал безмолвные останки замка, которому вот уже полтысячелетия. Только это и нарушало тишину автомобиля. — Это замок? — спросил Чарли и увидел, как шофёр едва сместил взгляд на долю секунды в зеркале заднего вида. — Это руины Саттон-Скарсдейл-Холла, — произнес мужчина. — Выглядит впечатляюще. Что с ним случилось? — вздохнул Чарли, когда они оставили позади величественный особняк, казавшийся разобранным до состояния кирпичного скелета. — Уильям Аркрайт продал его с аукциона дельцам, а те распродали всё, что имело ценность. Слышал, Рэндольф Липшиц выкупил бóльшую часть после Первой мировой войны, — ответил мужчина. — О, — пробормотал Чарли, оборачиваясь, чтобы убедиться, что руины остались позади и теперь вокруг лишь луга. После этого он полностью откинулся на спинку сиденья и на мягкую обшивку задней двери, позволяя взгляду плыть, не видя пейзажа, и жалея, что положил сумку в багажник. Там, по крайней мере, лежал его дискман и пара старых комиксов, найденных на блошином рынке в Сохо. Он уже начинал сожалеть о своих последних решениях: был голоден, хотел пить, а в животе неприятно скручивало — на грани тошноты, пронзавшей его при любом резком движении машины. И это не говоря уже о том, что он ехал с совершенно незнакомым человеком — шофёр едва представился как Адам Генрих — неизвестно куда, чтобы провести несколько дней с детьми, рожденными в привилегиях. О чем он вообще думал, позвонив вот так Энтони Фэйрчайлду? Хотелось бы сказать, что это был импульсивный порыв, но на деле всё было тщательно спланированным — побегом, — расписанным по шагам: найти номер, вскользь упомянуть о нём при Нике, изобразить волнение, два часа гипнотизировать телефон, пока не наберется смелости позвонить… Он вытворял до изощренности глупые вещи только ради того, чтобы избежать прямого столкновения. Всю жизнь он бежал от этого, и продумывание методов отнимало куда больше нервов, чем сами конфликты. Годами он не говорил родителям, что он гей, хотя был уверен: Джейн и Хулио знали уже много лет. Часть его — здравая и связная — понимала, что они просто не хотели давить, но другая часть — та, что обгрызала ногти, пока пальцы не начинали кровить, — шептала, что они ждали, когда он одумается и станет нормальным мальчиком. Когда он наконец признался — вернее, его вынудили признаться, — Джейн попыталась быть открытой и позволить Чарли проявлять себя свободнее, но вместо того, чтобы оценить ее намерения, он замкнулся в себе, и с каждым днем становилось всё труднее вытянуть из него хоть что-то или впустить кого-либо внутрь. Вероятно, он бы не остался в живых — или в здравом рассудке, — если бы не встретил Ника. Ник был такой важной опорой в его жизни, что порой Чарли забывал: не он один теперь его держит. По крайней мере, не теперь: у него были друзья, замечательные родители, сестра, готовая убить за него, и страсть к выбранной профессии. Родители волновались, когда он решил поступать в Консерваторию Беркли, но с почти полной стипендией им пришлось отпустить его на все четыре стороны. Это был один из самых престижных университетов страны, а Ник подогнал свои планы так, чтобы учиться в неподалеку. У него были предложения получше от скаутов, сулившие национальную лигу, но вместо этого он уехал в Бостон на год раньше, а когда Чарли окончил школу, съехал из общежития, чтобы они могли жить вместе. Он повел его смотреть квартиру, которую нашел несколькими неделями ранее, когда ездил из Мэна в Бостон подавать документы в Беркли. Чарли стоило быть благодарным, что сопровождали его Тори и Майкл, которые оставили их одних, убедившись, что с бумагами покончено. Дом выглядел историческим, элегантным, с большими окнами, высокими потолками и дубовыми дверями со скрипучими замками. Он был старым, но Чарли влюбился в него мгновенно; здесь чувствовался дух тех мест, где музыканты 60-х экспериментировали с фьюжном и фри-джазом, курили и пили виски. Не то чтобы он курил — у матери случился бы сердечный приступ, узнай она, — или пил — с его лекарствами это было нежелательно, — но у места был стиль, и, как он выяснил, у соседей тоже. К тому же, очень удачное расположение. Почти прямо напротив находилось классическое, сдержанное кафе, и когда они сели за столик у окна, Ник поздоровался с парнем, читавшим в паре столиков от них. Тот поднял лицо, лишенное всякого выражения, пока не изобразил легкий кивок и тень улыбки, прежде чем вернуться к чтению. — Это Билл, — сказал Ник. — Замок на входной двери тут безнадежен, и он помог мне открыть его, не снеся дверь с петель в первый же день. Чарли лишь приподнял брови, пряча гримасу за глотком кофе. Не заметить, насколько привлекателен этот Билл, было невозможно. Прямые, шелковистые волосы, поразительные ореховые глаза и уверенная осанка городского студента колледжа, читающего о фламандском барокко. Ник заполнил возникшую тишину — у него это прекрасно получалось, — а Чарли обожал слушать его часами, но не мог перестать смотреть на парня в двух столиках от них, переворачивающего страницу за страницей неторопливо. — …так что я застрял с Айзеком на весь семестр. Он из Индианаполиса; по сравнению с Бостоном это тоже чувствуется как маленький городок, — говорил Ник, и Чарли, моргнув, перевел взгляд обратно на него. Он забыл оставить пару нейронов на поддержание внимания, потому что к Биллу подсел еще один парень, не менее сногсшибательный. Позже он с ними познакомится: Билл Нильсен и Теодор Деккер. Оба изучали историю искусств в Гарварде; от них веяло духом рафинированных академиков, а лицами они походили на звезд классического кино: высокие скулы, чеканные профили, глубокие глаза. Они пугали его до глубины души, и потребовалось почти три месяца, чтобы он смог просто поздороваться с Биллом, столкнувшись с ним на лестнице — лифтом никто не пользовался, он казался смертельной ловушкой. Дело было не в самом приветствии, а в том, что в его присутствии волоски на загривке вставали дыбом, и в том, что перед ним был явно гей, живущий со своим партнером, и у Чарли сводило гортань от страха выставить себя дураком. — Да брось, они же такие же парни, как и все, — сказал Ник после того, как Чарли, в экстазе, рассказал ему, что провел увлекательнейшую беседу с Биллом о мюзикле «Фальцеты». Чарли закатил глаза, потому что Ник был не лучше: он пробрался в такси Тео только ради того, чтобы умудриться с ним познакомиться. Оглядываясь назад, сейчас, в двадцать три, он чувствовал себя глупо, восхищаясь парнями всего на несколько лет старше, но, будучи единственной известной ему гей-парой, они служили для него вдохновением. Странно и любопытно было, чем всё в итоге обернулось: Теодор женился, а Билл начал встречаться с лучшим другом своего бывшего. Пару раз он пытался спросить у Айзека, что между ними произошло, но тот обычно уходил от темы или просто отвечал: «Забудь эту драму, она втянула слишком многих в ненужные неприятности», — после чего возвращал внимание к книге. Он подозревал, что близость к Биллу и Тео затягивает человека в водоворот странностей, ведь мало того, что он играл на одной из самых элегантных свадеб 94-го, так еще и после этого некий виконт раздобыл его номер, чтобы нанять репетитором к своему племяннику. Всё это и привело его в Блай-Холл, и хотя он ожидал увидеть особняк, он никак не ожидал, что это окажется прямо-таки замок. Руины Саттон-Скарсдейл были старым, обезглавленным трупом, но Блай возвышался царственно и прямо, заставляя волоски на загривке вставать дыбом до почти болезненного покалывания. Они проехали сквозь массивные деревянные ворота с чугунными шипами во внутренний двор, застывший в Средневековье: с башнями, каменными арками и темными стрельчатыми окнами. Подобное просто не должно существовать; его разум не мог до конца это осмыслить.

***

Женщина, встретившая его сразу после выхода из машины, представилась Элеонорой Гроус, экономкой старого поместья, и Чарли замер в неловкости, пока шофёр доставал его вещи из багажника. Когда он попытался взять их сам, ему едва заметным движением головы дали знак, что не стоит, и чемоданы даже не коснулись земли, прежде чем их подхватил другой служащий. — Я покажу вам дорогу и основные части Блая, Чарльз, — произнесла женщина, возвращая его внимание, в то время как он с потерянным видом смотрел, как его пожитки уносят внутрь. Он было открыл рот, чтобы сказать, что она может звать его «Чарли», как и все остальные, но тут же закрыл. Миссис Гроус была женщиной лет пятидесяти или шестидесяти, с мягкой, но твердой улыбкой, морщинистыми глазами, оценивавшими его с ног до головы, и осанкой, пугающе прямой для ее роста и сложения. Впрочем, всё его внимание к ней рассеялось без остатка, когда они прошли под аркой главного входа и, миновав темный, холодный, пахнущий сырым камнем коридор, достигли начальной галереи. — О, вау, — выдохнул Чарли, и его шея хрустнула, когда он запрокинул голову, чтобы увидеть, где заканчивались вздымающиеся стены. Всё было из серого, гладкого камня, обтесанного вручную, потому что, разумеется, постройка была возведена почти тысячу лет назад. Но стены более чем наполовину были обшиты деревянными панелями, чтобы помещение не походило на гигантский склеп. — Галерея — часть основного строения; ее едва ли переделывали вплоть до шестнадцатого века, когда были добавлены окна и утеплен камень, — сообщила женщина. Его младший брат, недавно помешавшийся на Гарри Поттере, пришел бы от такого в полный восторг. Надо будет найти момент и сфотографировать это место без пугающего присутствия миссис Гроус поблизости. — А это главный зал, — продолжила Гроус и открыла дверь в проход. Они спустились по лестнице почти в пол-этажа, и он оказался в более разнородном помещении: каркас оставался архаичным, но мебель была современной и по большей части новой, как большой диван и стол в центре. — Прапрадед виконта начал его реставрацию около 1920 года. Помимо небольших временных несоответствий, поражала гирлянда оленьих рогов, развешанная высоко на стенах. Он с легкостью насчитал полсотни, и это были огромные лопатки, раскинувшиеся, словно костяные крылья, над головой. — Чарльз? — произнесла Гроус, и он крутанулся на пятках, глядя на нее. — Пойдемте со мной, я покажу вам кухню, а затем гостевой флигель, чтобы вы могли устроиться, — она улыбнулась. — Дети скоро закончат уроки и наверняка уже жаждут вас увидеть. Он кивнул, быстро следуя за размеренным шагом женщины и бросил последний взгляд на большой гобелен, висящий над камином — с гербом Фэйрчайлдов. Он выглядел старым, краски поблекли от времени, но можно было различить красный цветок — червленую розу — и профиль оленя, повторяющийся в квадратах. — Чарльз, — повторила Гроус, и он, споткнувшись на ступеньках, последовал за ней. Кухня, как и всё остальное, была странной архаичной копией с минимумом бытовых удобств: электрические лампочки и плита, не требующая дров, да большой промышленный холодильник, который гудел, рождая эхо, что отражалось от стен, умножаясь, пока не становилось похожим на плохо настроенный сабвуфер. После этого они шли и шли по галерее с огромными окнами напротив старых гобеленов и картин в бронзовых рамах. Он ожидал увидеть нечто вроде французской пышности, что видел в Париже, или утонченного лондонского изящества, но Блай оказался рудиментарным: кованые люстры, мечи и топоры, скрещенные на стенах, столовое серебро с королевскими гербами и очень толстые каменные стены. Он видел птиц, пролетавших мимо стекол с матовыми краями, но не слышал их пения. Слышно было лишь эхо собственных шагов, потому что Гроус, казалось, сливалась с тишиной галереи. — Это одна из самых современных зон, — сказала женщина, открыв пару дверей, выглядевших, по меньшей мере, из нынешнего века, после нескольких минут ходьбы и подъема по узкой винтовой лестнице. — Покойная Виконтесса переделала ее, добавив всё, что смогла спасти из своего прежнего дома. — Спасти? — эхом отозвался он, входя в комнату с полированными деревянными полами, стенами, покрытыми лепниной и геральдическими символами. — Леди Доминик родилась в Бельгии, но семья ее была французской; они покинули страну в 1802 году, — сказала она, указывая на портрет нескольких людей между двумя окнами. Все с лицами, белыми, как их парики, в расшитой одежде и с широкими рукавами. — Семья Сейду владела обширными землями на севере Франции; революционеры забрали всё, что, по их мнению, имело ценность, в основном драгоценности. Замок пытались сжечь, но его спас ливень, затопивший местность. — Это… впечатляет, — сумел выговорить он, взгляд его перепрыгивал с детали на деталь, пока он гадал, зачем Гроус ему всё это рассказывает. А потом понял: ничего особенного, это наверняка можно найти в какой-нибудь книге по истории. — Здесь будет ваша комната, — заключила она и пропустила Чарли вперед. — Вы, вероятно, обнаружите, что у ванной есть свои особенности; ищите рычаг сбоку. Принцип работы тот же, — на ее губах мелькнул намек на улыбку. — Спасибо, — сказал он, разглядывая комнату с ковром, покрывавшим почти всё, кроватью с балдахином, стульями и французской мебелью среди мелких украшений, должно быть, стоивших целое состояние, вроде резных часов под стеклянным колпаком, фарфоровых статуэток и серебряной шкатулки для драгоценностей. — Путь в зал прост, — продолжила она, отмеряя свой выход. — Но, если не запомните, можете вызвать персонал, — она указала на шнур с украшенным узлом, уходящий в потолок, рядом с кроватью, и Чарли моргнул. — Хорошо, я смогу запомнить. — Превосходно, чай в пять, — с этими словами женщина закрыла за собой дверь, и Чарли остался стоять посреди комнаты, глядя перед собой несколько минут и размышляя, что делать дальше. Он совершенно забыл позвонить Нику.

***

Он распаковал самое необходимое и оставил одежду, которую наденет завтра, висеть на старом стуле с резными ножками. Ничего впечатляющего, и он был рад, что взял классические брюки, рубашки и вязаные свитера. Это было удобно, сдержанно и не выделялось на фоне суровых красок и натуральных материалов Блая, его рассеянного освещения и странной коллекции мебели: немного ирландского стиля, остатки пылающего рококо и несколько современных предметов, расставленных там и сям: квадратный диван, магниты на промышленном холодильнике и огромный телевизор. Он выкладывал пакетики с пробниками шампуней и крошечными мыльцами, собранными по отелям, когда нашел зарядку для телефона и пробормотал ругательство. Он отложил ее и обыскал карманы сумки в поисках мобильника. Он у него был всего несколько месяцев и до сих пор напрочь забывал о существовании этой штуки, пока та не начинала пищать монотонной версией «К Элизе». Чаще всего телефон лежал полностью разряженным часами, пока Ник не напоминал ему подключить его. Предполагалось, что это подарок от родителей, чтобы оставаться на связи во время поездки, хотя по большей части сигнала не было, а звонки стоили целое состояние. По крайней мере, аппарат был полезен как телефонный справочник. Он обыскал комнату в поисках розетки, чтобы его подключить, затем провел еще пятнадцать минут в поисках адаптера питания, купленного в Париже, прежде чем решил сдаться и выключить из розетки лампу — тяжелое старинное железное приспособление, призванное использовать электричество вместо керосина, — чтобы зарядить телефон. — Чарли? — услышал он после того, как несколько легких стуков приоткрыли плохо закрытую дверь. Молодой человек развернулся на полу, пытаясь вставить зарядку, и встретился с любопытным взглядом Майлза. — Мисс Джессел послала меня за тобой, а что ты делаешь? — спросил он, склонив голову набок, и этот жест заставил Чарли улыбнуться. Прошли годы с тех пор, как он видел Майлза или его сестру, и было заметно, насколько они выросли. В конце 1994-го, когда Энтони нанял его — звонок раздался в пятницу после восьми вечера, заставив Ника приподнять бровь во время просмотра игры НФЛ, — и вот теперь, четыре года спустя, Майлз больше не походил на ребенка. Тогда он был очаровательным мальчиком восьми лет — большие темные глаза в обрамлении буйных кудрей, очень характерных для его семьи, — который, хотя и был понятно опечален и обладал меланхоличной сущностью, вероятно, порожденной его артистической чувствительностью, обладал улыбкой, способной растопить кого угодно. Сейчас, в почти двенадцать, он вырос сантиметров на двадцать, взгляд его стал сосредоточенным, не отпускавшим Чарли в ожидании ответа, и он уверенно шел по стопам своего дяди, обещая стать пугающе привлекательным мужчиной. — Пытаюсь подключить вот это, — вздохнул он, и хотя кабель был вставлен, экран телефона оставался мертвым. — Это мобильник? — тот сделал несколько заинтересованных шагов. — Если снова включится, — вздохнул Чарли. — Если нет — думаю, будет славным пресс-папье, — он поставил аппарат на пол рядом с розеткой и встал. — Кажется, я помню номер моего друга, как думаешь, миссис Гроус разрешит мне воспользоваться телефоном? — Если будет линия, — пожал плечами тот, и Чарли замер на полпути. — Иногда работает, иногда нет, это как с кабелем, — сказал он абсолютно нейтральным тоном, и Чарли застонал, проводя руками по лицу. — Ник меня убьет. — Что? — Ах, ничего, — он выпрямился и постарался растянуть губы в улыбке. — Пойдем вниз, пить чай? — Очевидно. Мне не терпится познакомить тебя с мисс Джессел и мистером Квинтом, — Майлз улыбнулся, следуя за его шагами из комнаты. — Полагаю, мисс Джессел — твоя гувернантка, — заметил он, поддерживая разговор. — А кто такой мистер Квинт? — О, мой дядя прислал его несколько месяцев назад, — ответил Майлз, небрежно ведя его по коридорам замка. Он не узнавал того же пути, которым вела Гроус, но доверился мальчику. — Он его камердинер, хотя теперь он главный управляющий Блая. — Чарли понятия не имел, что и половина этого значит, но сохранил улыбку и кивнул. Им потребовалось несколько минут, чтобы добраться до гостиной, отличной от той, что показывала Гроус, и по дороге Майлз указал на другие особенности этого места: комнату, служившую чем-то вроде читальни, длинные галереи, где можно было наслаждаться солнцем, не выходя на улицу зимой, зал, полный оружия и доспехов… и всё это с поразительной естественностью. Это было понятно: это был дом мальчика и жизнь, которая была ему дана, хотя Чарли было трудно представить, что можно нормально жить в месте, где до конца Первой мировой войны имелась полностью действующая камера пыток. — Привидений тут, надеюсь, нет? — нервно рассмеялся он. — Я никогда их не видел, — произнес мальчик медленным тоном, почти отдающим сарказмом. — Хотя не задавай тот же вопрос Флоре, — он улыбнулся, повернув шею, чтобы взглянуть на него. Чарли сглотнул и решил проигнорировать эту тему в пользу представлений. — Чарли, это мисс Джессел, наша гувернантка, — сказал он, когда они прошли в гостиную, нечто гораздо более теплое и скромное, чем большой зал с рогами на стенах. — Майлз, — пожурила его женщина. — Чарли настойчиво просил звать его Чарли, когда нас представили, — мальчик одарил обоих взрослых легкой улыбкой, и Джессел сделала жест носом, который был, скорее, частью формального порицания, нежели серьезным выговором. — Это мистер Квинт, новый управляющий, также он наставляет меня в верховой езде, — продолжил он более размеренным тоном, с ноткой петушиного самодовольства. — После долгих настояний, — кивнул мужчина, подмигнув мальчику, и поднялся, чтобы пожать Чарли руку. Тот сделал это, пару раз моргнув. Квинт был… впечатляющим мужчиной. Широкие плечи, внушительный рост, сильные руки и кривоватая улыбка, которая прекрасно знала, какой эффект производила вкупе с его глазами. Чарли пожал ему руку, увлажняя губы, потому что — да, он всегда эстетически ценил виконта Энтони, но миловидное лицо и стройная стать не были по-настоящему его типом. А мужчина, который едва помещался в кресле, с остатками щетины за пару дней и руками сплошь в мозолях — был. — Ты меня забываешь! — вклинилась Флора, притворно сухо покашляв. — Боже мой. Еще чуть-чуть — и мне придется снова спрашивать имя этой юной леди, — улыбнулся Чарли, отрывая взгляд от мужчины, чтобы посмотреть на девочку по другую сторону от гувернантки. Та выскользнула из своего кресла в прыжке и, сладкая, как сахарный кубик, обогнула стол, чтобы обнять Чарли за ноги. — Мы очень по тебе скучали, — улыбнулась она, отпустив его и снова поправив платье. — Я всё время надеюсь, что мы проведем вместе еще одно Рождество. — Я тоже скучал по вам, — вздохнул он, приседая до ее роста. Она была таким очаровательным маленьким созданием, похожим на одну из тех кукол, которых ему всегда хотелось в детстве. — Но знаешь, Америка немного далековато, — он улыбнулся, и она взяла его за руки. Чарли всегда стеснялся своих длинных, узловатых пальцев, и они выглядели еще узловатее в маленьких фарфоровых ладошках Флоры. — Тебе просто нужно принять приглашение дяди Энтони, он пришлет за тобой самолет, — произнесла она с полной естественностью. — Флора, — оборвал Майлз, и дети переглянулись, прежде чем она потянула Чарли ближе к столу. — Я прошу прощения за пылкий энтузиазм моих воспитанников, — улыбнулась Джессел, протягивая ему чайник. — Они буквально ходили по стенам, когда виконт позвонил сообщить о вашем визите. — Я очень счастлив снова их видеть. Хотел бы я, чтобы это было проще, — он вздохнул и был благодарен за то, что есть чем занять руки. — Кстати, миссис Гроус…? — Просила ее извинить; она проводит много времени, помогая в часовне, теперь, когда мистер Квинт здесь, чтобы облегчить ее рабочую ношу, — ответила мисс Джессел нежным тоном, который мог утихомирить дикую кошку. Она была из тех, кого называют классической английской женщиной: сдержанная осанка, лицо с мягкими чертами, которое выглядело лишь на несколько лет старше его собственного, несмотря на высокую прическу и едва заметные линии у глаз при улыбке, придававшие ей зрелый и элегантный вид. Она казалась доброй женщиной с материнской аурой, обращалась с Флорой с заметной деликатностью и имела в запасе несколько уловок, чтобы добиться содействия от сложного темперамента Майлза. С другой стороны, на Квинта он больше смотреть не смел. Попытался украдкой глянуть, когда потянулся за сэндвичем с огурцом, и обнаружил, что тот изучает его без всякого стеснения, приподняв брови, когда поймал взгляд Чарли. Он принялся болтать, чтобы отвлечься от нервов, и они поговорили о его времени в Нью-Йорке в качестве учителя Майлза, его годах в музыкальной консерватории и его недолгом пока путешествии по Европе. — А вы человек искушенный, — улыбнулся Квинт, и хотя в его тоне или выражении лица ничего такого не было, почувствовалось, что за этим кроется почти что шутка. Насмешка. Возможно, он просто не до конца понимал английский кодекс. Джессел тоже была идеально учтива и добра, но всё, что она говорила, делало акцент на том, как сильно она заботится о детях и сколь многое она для них сделала с тех пор, как оказалась в Блае. Лишь почти под конец, когда появилась миссис Гроус, Чарли удалось немного расслабить плечи. Сброс напряжения вызвал резкую боль в голове, и он знал, что ночью его ждет мигрень. — Миссис Гроус, — сказал он, и женщина на него посмотрела. Он подтолкнул язык заговорить и почти зажмурился от усилия. — Прошу прощения за беспокойство, у вас найдется телефон, которым я могу воспользоваться? Мне нужно сделать звонок, — Гроус снова моргнула, вероятно, из-за скорости, с которой он говорил, и жестом пригласила следовать за ней. — Посмотрим, работает ли телефон в кабинете виконта, — сказала она. — Нам тоже пора, Майлз, — объявил Квинт, вставая со скрежетом стула. Мальчик моргнул, выходя из короткой задумчивости, и последовал за ним. — Можешь поиграть на пианино после звонка, Чарли? — улыбнулась Флора, и он кивнул, повторяя этот жест. — Майлз упражняется всё реже; я уверена, живая музыка его смотивирует, — добавила она, глядя, как брат уходит вслед за управляющим. — Конечно, я приду найти вас, как только закончу, — пообещал он и последовал за Гроус, пытаясь тем временем собрать номер Ника из фрагментов своей памяти.

***

День клонился к вечеру, когда Гроус провела его еще одним новым отрезком коридоров, галерей и лестниц к комплексу резных дверей, увенчанных большим гербом с рогами над стрельчатой аркой. У него было прочное каменное обрамление, смутно напомнившее ему вход в Нотр-Дам. Стиль был совсем иным, но чувствовался таким же мистическим. Гроус включила свет, и лампы на кованой люстре зажглись по очереди, придавая красноватый оттенок кабинету с большими витражными окнами. Это тоже напомнило ему старые церкви Флоренции, и Гроус проследила за его взглядом с точной догадкой. — Окна были частью часовни внутри Замка, — сказала женщина. — По сути, эта комната и была частью часовни, но ее почти полностью перестроили после 1534 года, — она сделала несколько шагов и с нарочито сдержанными движениями сняла трубку старого телефона и проверила гудок. — Ваш счастливый день, Чарльз, — она улыбнулась, передавая ему трубку. Чарли взял ее, и у него ушло несколько попыток, чтобы заставить работать дисковый набор. У его бабушки был похожий аппарат, и он пользовался им несколько раз, хотя и в куда менее напряженных обстоятельствах. Гроус оставалась на периферии, изображая предмет мебели, ожидая в пантомиме уединения, наверняка следуя какому-то протоколу. Он прождал несколько секунд, пока телефонный гудок тянулся сквозь время, посреди безмолвия Блая и эха его древних стен, которое заставляло вибрировать даже его дыхание. «Абонент недоступен. Пожалуйста, оставьте свое сообщение после сигнала» — произнес женский голос с американским акцентом, прозвучавший резко после стольких недель в Европе. — Привет, — он заговорил и увидел, как Гроус моргнула, терпеливо ожидая, пока Чарли пытался сообразить как можно быстрее, что делать. Верно ли он вспомнил номер Ника? Был ли мобильник Ника вне зоны действия? Или он в больнице и выключил его, вместо того чтобы поставить на беззвучный режим, как делал всегда? Раздался сигнал, и он решил, что всё, что ему остается — рискнуть и попытаться позвонить снова на следующий день. Его ладони уже вспотели от одного этого предположения. Он надеялся, что каким-то образом его телефон оживет и поймает сигнал. — Привет, — повторил он. — Путешествие прошло очень хорошо, и всё здесь идет замечательно. Мой мобильник пока не работает, но я позвоню тебе позже, ладно? — сказал он, говоря быстро. — Надеюсь, всё в порядке, береги себя и, пожалуйста, немного отдохни, — он не был уверен, записалась ли последняя часть, потому что сигнал прозвучал снова, и тот же роботизированный голос заговорил опять. — Если вы хотите прослушать свое сообщение, нажмите один. Если вы хотите записать новое сообщение, нажмите два. Если вы предпочитаете удалить свое сообщение, нажмите три. Если вы хотите завершить свое сообщение, нажмите девять или повесьте трубку, — сглотнув, Чарли сделал последнее и попытался изобразить улыбку для женщины. — Надеюсь, он сможет прослушать сообщение, — сказал он, и Гроус снова на него посмотрела. — Голосовая почта? У меня никогда не получалось заставить ее работать, — ответила она с элегантной покорностью и проводила его обратно в главный зал. Он мог бы поклясться, что по пути слышал что-то, идущее позади него, и когда он обернулся в третий раз, чтобы посмотреть, что это, Гроус лишь сказала, что это эхо каменного пола, он скоро к нему привыкнет. Затем, прежде чем он смог спросить у нее, где бы он мог поиграть для Флоры, она отодвинула тяжелые бархатные шторы цвета бургундского, темные, как запекшаяся кровь, потянув за старые плетеные шнуры, и открыла мини-рояль на деревянном помосте сбоку от главного зала. — О, вау, — не смог он сдержать возгласа при виде инструмента. — «Бехштейн». — Покойная Виконтесса купила его для Майлза, — сказала она, склонив голову с ностальгическим видом. — Она была чудесной исполнительницей. Играла часами во время… ожидания юного Майлза; несомненно, его талант проистекает из этой преданности. — Я правда могу…? — спросил он, едва осмеливаясь прикоснуться к пианино, которое, вероятно, стоило столько же, сколько всё его обучение в Беркли, не будь у него стипендии. Женщина лишь сделала мягкий жест рукой, и Чарли скользнул на скамью. Его руки, которые до этого подрагивали от легкого нервного тремора, расправились во всю длину — хрустнув парой костяшек, — и это отогнало его волнение, когда он сделал глубокий вдох, прежде чем начать играть. Не прошло много времени, как он услышал быстрые, легкие шаги Флоры, спускавшейся по лестнице в зал, с лучезарной улыбкой и ореолом черных волос, развевающихся за спиной, в то время как гувернантка, казалось, была в восторге от ее энтузиазма. Чарли одарил ее улыбкой и сместился к одному краю скамьи, чтобы девочка могла сесть с другой стороны. Та удобно устроилась, добавляя высокие ноты, которые Чарли стратегически вплетал в свою любимую песню. — «Призрак Оперы»? — произнес Питер Квинт, когда выступление закончилось, входя следом за Майлзом. Чарли почувствовал, как его шея хрустнула при повороте к входу. — Как уместно. — Мистер Квинт, пожалуйста, не прерывайте мистера Чарльза, — оборвала его миссис Гроус, которая в какой-то момент материализовала в своей руке чайную чашку. Иногда прислуга замка двигалась, как тени. Он был уверен, что шаги, которые он слышал, возможно, были шуткой одного из них над ним. — Это не входило в мои намерения, — улыбнулся он без тени вины, усаживаясь под завуалированным взглядом недовольства домоправительницы. Чарли сглотнул, потому что между Гроус и Квинтом ощущалось определенное напряжение, в которое он предпочитал не вникать. Даже близко. — Мне лестно, миссис Гроус, но я пока не мастер. — Глупости, — оборвал Майлз, бросившись без церемоний, почти подражая Квинту, на другой конец большого дивана. Он выглядел изможденным, едва ли не на грани засыпания, борясь с тяжестью своих век изо всех сил. Он всегда был упрямым мальчиком. — Ты закончил обучение, и твой талант замечателен, Чарли. Мужчина должен научиться принимать комплименты, которые ему принадлежат. — Если хочешь, чтобы я сыграл твое любимое, Майлз, тебе достаточно просто попросить, — улыбнулся Чарли, чувствуя, как теплеют его щеки, до такой степени, что даже шея запылала. Он облизнул губы и повернулся обратно, чтобы начать играть. — Нет, — оборвал мальчик, когда первые ноты «Весны» соль минор наполнили зал. — Мое любимое — «Монтекки и Капулетти», разве ты не помнишь, Чарли? — сказал он с улыбкой, пока его глаза сужались, видя что-то за пределами Чарли, несмотря на то, что смотрел прямо на него. — Кажется, я помню начало, — пробормотал Чарли, сглотнув, потому что внезапно почувствовал, что вся уверенность, которую он обрел за фортепиано в этот краткий промежуток, была сметена, а его руки снова дрожали, покрываясь холодным потом. Он мог сымпровизировать после первых аккордов, но дальше этого он ощутил, что температура в помещении упала. — Ничего страшного, я тебе напомню, — кивнул мальчик и, когда встал, несколько секунд пробыл на ногах, переориентируясь. — Майлз? — Чарли тоже встал, потому что казалось, тот вот-вот упадет, но Джессел оказалась быстрее, поспешив от домоправительницы к своему подопечному. — Ах, дорогой, ты изнеможен, — вздохнула она, придерживая его хрупкие плечи. — Пойдем, лучше тебе принять ванну перед сном, — сказала женщина, направляя его медленно к лестнице зала и даря Чарли извиняющуюся улыбку, пока отдалялась. — Он в порядке? — пробормотал он, всё еще стоя и перенося вес с одной ноги на другую, и обернулся к Квинту. Гроус, казалось, раздумывала, последовать ли за гувернанткой или не вмешиваться в ее работу. — Он мальчик хрупкого сложения, — вздохнул мужчина. — Немного усердной работы — и он начинает дрожать. — Мистер Квинт, — снова одернула его экономка. — Я очень сожалею о прерывании, Чарльз. — О, что вы, — сказал он, лишь бы издать какой-то звук, хотя его отвлекла рука Флоры. — Какую еще песню ты бы хотела услышать, мисс? — он улыбнулся, хотя уголок его губ подрагивал. — «Лунную», — ответила она, закрыв на пару секунд глаза. Было что-то печальное в ее милых темных глазах, не настолько темных, как у брата, но в них можно было упасть, как в бездонные колодцы, если не соблюдать осторожность. Он снова сел, пародируя приготовления к большому концерту, чтобы стереть следы печали со взгляда Флоры, и начал играть.