SUCCESION

Воскресенье, 29 декабря 1996 года Нэнси отбросила эти чертовы колодки на шпильках и избавилась от остальной одежды: черных чулок и платья с высоким воротом под пиджаком с подплечниками, который она надела, чтобы не выглядеть как ребенок, спрашивающий дорогу. Не то чтобы ей так уж нравился этот стиль — она все еще скучала по джинсам и кардиганам, — но никто не уважал женщину, которая не выглядела безупречно. Особенно в СМИ, где любой недостаток может быть использован для того, чтобы очернить человека. Смыв макияж, она бросилась на кровать — огромную, мягкую, пахнущую лавандой и сандалом, — в надежде, что усталость дня поможет ей уснуть. Как и в половине случаев, бессонница, вызванная тем, что ее мысли были заняты новым увлечением, не позволяла ей закрыть глаза даже на минуту. Много лет назад она смирилась с тем, что она из тех людей, которые мало едят и еще меньше спят. Она не гордилась тем, что пристрастилась к кофе и пончикам — как ее отец — или к смеси белого вина и бензодиазепинов, чтобы спать по восемь часов подряд — как ее мать, — но смирилась с этим. Это был первый шаг к переменам, верно? На этом этапе она немного застряла. Она выдохнула, злясь на себя, и снова включила лампу у кровати. Взяв черновики и перечитав их в сотый раз, чтобы отточить каждое слово, она отложила их в сторону. На самом деле ее уже мало волновали проблемы с продовольствием на окраинах Бостона и то, что субсидии направлялись только республиканским партиям. Слова Джонатана продолжали звучать в ее голове, мешая сосредоточиться. «Мужчины с красивыми лицами.» Теперь она понимала, что чувствовала Холли, когда говорила, что у нее, возможно, легкий эдипов комплекс по отношению к отцу, учитывая мужчин, с которыми она встречалась: эмоционально отстраненных, которых она обычно едва терпела, и всегда в очках. Ей казалось, что с ее глаз сорвали повязку, вырвав при этом все ресницы. Она попыталась вспомнить мужчину, который ей нравился и который был воплощением мужественности, но у нее ничего не вышло: Стив с четырнадцати лет следил за волосами и кожей, подстригал ногти и душился перед каждой баскетбольной игрой. У Джонатана были нежные руки, мягкие черты лица, и ей нравилось, как его волосы обрамляли экзотический взгляд. Даже ее платонические увлечения развивались по тому же сценарию, первым из которых был Стив Янсен. Это напомнило ей о другом человеке, который привлек ее внимание с первого взгляда: Марлоне Липшице. Его лицо запечатлелось в ее памяти почти как фотография, и это было не случайно: оно было детально реконструировано в ее памяти в тот самый момент, когда она его увидела. В 1988 году она была стажером-практиканткой, и благодаря своим оценкам смогла стать ассистентом — «кофейной девочкой» — в BCN. Это казалось невероятной возможностью, даже несмотря на то, что все, чему она училась, ей приходилось добывать собственными руками, пока она не сломала все ногти. Она могла познакомиться с крупнейшими фигурами в журналистике, и, хотя она почти сразу разочаровалась в большинстве из них, это был один из самых ценных опытов в ее жизни. Особенно когда секретарь Конрада — хорошо воспитанный парень, окончивший Йельский университет пятью годами ранее, — пригласил ее на корпоративный ужин в конце года, между Рождеством и Новым годом. Улыбка, которая заиграла на ее губах, ослепила мужчину, хотя явно не из-за его жалких попыток флирта, а из-за возможности, которую он преподнес ей на блюдечке с голубой каемочкой. Попасть в конгломерат Липшица было пределом мечтаний для большинства журналистов и участников дискуссионных клубов, которые стремились к чему-то большему, чем работа на небольших телеканалах или в государственных газетах. У них был глобальный охват, двери были широко распахнуты на всех политических мероприятиях, и они всегда первыми сообщали о важных событиях. Нэнси быстро поняла, что за всей этой властью стоят очень грязные делишки. СМИ — это не просто информация, это еще и мнение, реклама, позиционирование. Тем не менее она потратила половину своих сбережений на хорошее платье — сдержанное, но подчеркивающее достоинства фигуры, — и элегантные, но нешумные туфли, а также достала украшения, которые оставила ей бабушка Уилер. Она не собиралась изображать из себя скромную еврейскую леди, но, судя по тому, что Леонард Бернтиш разинул рот, ей это каким-то образом удалось. Это было приличное свидание: они поговорили о своих родителях, немного о Хокинсе и много о ее учебе и профессиональных целях. Она знала, что сейчас на ее безымянном пальце было бы дизайнерское кольцо, сложись ее жизнь иначе, но после Джонатана она не рассматривала возможность серьезных отношений с мужчиной. Тем не менее она воспользовалась тем, что Леонард с легкостью и непринужденностью открывал перед ней двери за пределами банкетного зала, рассказывал историю каждой картины в галерее, вазы древних династий и в каком году была построена или перестроена та или иная часть особняка. Это был чертов дворец, сравнимый с поместьем Билтмор, привезенный из Старого Света по кирпичику. Рэндольф Липшиц был одержим идеей купить замок, а при наличии достаточного количества денег возможно все. Даже на футбольных стадионах нет такого огромного газона. — Прошу прощения, но, — Нэнси моргнула, когда Леонард в третий раз упомянул женщину с картины, стоящей посреди коридора — бог знает, в какой части особняка. — Разве ты не говорил, что твою тётю тоже звали Розмари? — спросила она, и Леонард кивнул. — И невестку президента тоже зовут Розмари? Ты пытаешься проверить мою память? — Немного, — мужчина улыбнулся. У него были красивые глаза, хотя оправа очков напоминала ей об отце и немного портила впечатление. — Но на самом деле это не просто любопытное совпадение, а доказательство того, насколько тесно переплетены наши семьи, — он рассмеялся. Нэнси попыталась представить себе эту картину. Но уголок ее губ дрогнул, когда она представила генеалогическое древо с этой маленькой деталью. Позже она узнала, что Липшицы, Бернтриши и еще несколько семей — Мунингеры, Рокфеллеры и так далее — заключили негласный договор: их наследники всегда женились друг на друге, и, поскольку они не были глупцами, в каждом поколении появлялась новая кровь. — Что это? — спросила она, чтобы отвлечь Леонарда от его попыток сделать еще один шаг ближе и фактически оказаться в ее личном пространстве, на расстоянии одного непристойного движения от ее губ. Мужчина моргнул, избегая ее взгляда, и повернулся лицом к противоположной стене. Между двумя масляными картинами висела гораздо более скромная по размеру картина в раме, которая привлекла ее внимание металлическим блеском краев. — О, фото, — довольно ухмыльнулся он и, едва коснувшись ее плеча — поверх бретельки платья, — подвел ее к картине. — Концентрация Липшицев, — пояснил он, и Нэнси перевела взгляд с двадцати стоических лиц на картине, смотрящих прямо в камеру… прямо на нее. Спасаясь от их взглядов, она прочла надпись в нижней части рамы. «22 октября 1988 года.» — Я тебя здесь не вижу, — сказала Нэнси, наклонившись чуть ближе, и Леонард рассмеялся. — Конечно, нет, здесь только Липшицы, включая семью Шэрон, — ответил он, указывая на пожилую женщину с вытянутым суровым лицом. — Это старшая сестра Конрада, она практически вырастила его. Она вышла замуж за двоюродного брата моей матери — Тревора Бернтриша, — он указал на мужчину рядом с ней. — Вот тетя Розмари, ее муж Эдвард — младший брат Конрада — их дети и дети их детей. Нэнси кивала, словно ей было не все равно, пока Леонард с завуалированной завистью рассказывал о своих двоюродных братьях, хотя ее взгляд был прикован к молодому человеку рядом со стариком Конрадом Липшицем. Первое, что привлекло ее внимание, — слегка изогнутая шея молодого человека, как будто фотография была сделана в момент насмешливого жеста. — А что на счет других Бернтришей? — спросила она, чтобы поддержать разговор. — Гретхен — моя троюродная сестра, — сказал Леонард, указывая на женщину постарше. — Значит, в Марлоне и Вивьен тоже есть кровь Бернтришей, — его палец указал на молодого человека и девочку лет двенадцати-тринадцати рядом с ним. — Учитывая состояние здоровья дяди Арнольда, Империя перейдет в руки Марлона, когда Конрад уйдет на покой. — Это напоминает аристократическую преемственность, — съязвила Нэнси, и Леонард поддержал ее. — Конрад оставил бы ему все, независимо от того, является ли он первенцем своего первенца, — добавил он, закатив глаза. — Ты так думаешь? — спросила она, делая вид, что ее интересует его мнение, а не запутанный кодекс наследования и его загадочные персонажи. Ей казалось, что она попала в эпизод «Далласа». — Марлон — особенный парень: он сдал вступительный экзамен в Йель в пятнадцать лет и был сразу принят, в семнадцать у него уже было приглашение от декана Кембриджа, а теперь он пропустил вечеринку, потому что шведская королевская семья пригласила его в качестве почетного гостя, — сказал он, пожимая плечами, и Нэнси поняла, что у нее открыт рот. — Да, Марлон производит такое впечатление. Не помогает и то, что с таким лицом он мог бы соперничать с настоящим Марлоном Брандо, — он рассмеялся, и Нэнси заставила себя пойти за ним по коридору, не в силах удержаться от того, чтобы не оглянуться на фотографию. В Марлоне не было ничего от Марлона Брандо; его внешность была гораздо утонченнее, хотя он вызывал у нее такое же волнение в сердце, как и Дэвид Боуи, когда она впервые его увидела. В нем было что-то почти волшебное, что возвышало его над мужчиной. После этого она на долгие годы стала одержима Марлоном Липшицем, ожидая того момента, когда он окажется в центре внимания, желая убедиться, что гений, о котором говорили ученые и интеллектуалы, действительно существует, а не является плодом ее воображения, вызванным восхищением могуществом его семьи. Но шли годы, а этого так и не произошло; имя Марлона было предано забвению, и, когда в 1991 году она вернулась в особняк Липшицев, чтобы собрать средства для Гаити, она хмурилась до тех пор, пока ее брови не сошлись на переносице. Марлона уже не было на общем фото. Не было и семьи Шэрон, а Гретхен — урожденная Бернтриш — позировала в одиночестве в углу рядом со своей дочерью Вивьен. То немногое, что ей удалось выяснить о случившемся, добавило ей еще несколько недель бессонницы, пока она все думала и думала: Бернтриши разорились, их фамилия стала непроизносимой, а Леонард женился и переехал в Канаду, как и большинство Бернтришей, стремившихся сохранить свою репутацию; Арнольд проиграл битву с раком, а Гретхен теперь была изможденной и едва смотрела в камеру, рядом с ней стояла Вивьен, которая сдалась и опустила глаза в пол. В центре сюжета Конрад Липшиц из пожилого семейного патриарха превращается в мрачную, угрюмую фигуру, способную разрушить любую карьеру, жизнь или наследие, если кто-то публично упомянет Марлона. Только благодаря тому, что Нэнси умела превращать невзгоды в источник вдохновения, она узнала, что Марлон не умер — как они пытались тонко намекнуть, оставляя за собой шлейф улик, связанных с излишествами и плохой компанией, — а вышел из закулисья и теперь его зовут Мириам. У Нэнси не было доказательств, но она чувствовала, что закрытие мифического отеля «Бернтриш» и развод Липшицев связаны с этим. Вот почему, несмотря на то, что она клялась, что годы похоронили этот интерес, она снова включила свет посреди ночи и — прежде чем одуматься — вышла из комнаты, накинув один из халатов, которые были в номере. Она шла, дрожа скорее от предвкушения, чем от холода, и бродила, сливаясь с тенями, по коридорам старого особняка. Из главного зала по-прежнему доносились шум и музыка, но благодаря странной планировке и особенностям работы заведения она смогла добраться до винного погреба в подвале, никого не встретив. Дверь была открыта, хотя старый ржавый замок издал ужасный звук — почти как будто треснул, — когда она опустила ручку и вошла. Внутри было темно, и ей потребовалось несколько минут, чтобы на ощупь найти выключатель и зажечь свет. Она сдалась и пошла вдоль провода старой лампы, пока не нашла выключатель. После этого ее сердце успокоилось; это было почти как рыться в старых отцовских ящиках в поисках чего-то, что могло бы сделать Теда Уилера интересным. Она так ничего и не нашла. Включив свет, Нэнси подошла к стене за несколькими диванами «Честерфилд», которые заскрипели, когда она встала на подушки, чтобы поближе рассмотреть висевшие там фотографии. Их было так много, сотни фотографий известных людей: политиков, музыкантов, писателей, некоторых актеров… Она шла слева направо, пока в центре не заметила пустой прямоугольник. Всего несколько квадратных дюймов, на которых совсем недавно явно стояла рамка для картины, судя по разнице в оттенке краски на закрытой и открытой части. Она моргнула, замерев на месте, ощущая тишину, от которой по спине побежали мурашки, и вспомнила странное чувство, будто за ней наблюдают, которое не давало ей покоя всю ночь. Словно ожидая увидеть силуэт в дверном проеме, она обернулась, но в подвале по-прежнему никого не было, хотя это ее не успокоило. Скорее наоборот. Если дерево в лесу падает и никто этого не слышит, издает ли это дерево звук? Если бы кто-то — Марлон — пытался причинить ей вред, кто бы ей помог? Как бы ей ни хотелось получить ответы, она даже не взяла с собой нож или девятимиллиметровую «Беретту», которая всегда лежит в ее сумочке вместе с помадой и румянами. Она выбежала, оставив свет включенным, и вернулась в коридор второго этажа. Она с тревогой стучала в дверь Джонатана, пока тот не открыл, еще не до конца проснувшись. — Нам нужно выбраться отсюда, — тяжело дыша, сказала она, переводя взгляд с него на лестницу в коридоре. — Это ловушка. — Нэнси, что…? — начал он, и она затолкала его внутрь. — Я спустилась в винный погреб. Фотографии там нет, ее забрали недавно, возможно, сегодня, — перебила она, и от этого мужчина еще шире распахнул свои раскосые глаза. — Нам нужно уходить! — Ты спускалась одна? — Теперь это не имеет значения. Собирай свои вещи, — Нэнси ушла, прежде чем они потратили еще больше времени на взаимные обвинения, которые не имели значения. Она знала, что поступила опрометчиво, но это было взвешенное решение. Благодаря ему она теперь знала, что все это было подстроено. Они хорошо их знали; они играли с ними. Она собрала свои вещи: грязную одежду, рукописные статьи, косметику и обувь. Она ушла, не оглядываясь, и направилась прямиком к Джонатану, который все еще не до конца осознавал опасность их положения. Если дерево в лесу падает и никто этого не слышит, издает ли это дево звук? Этой цитатой из Джорджа Беркли начиналась одна из статей, написанных Марлоном во время учебы в Йельском университете. В 90-х Нэнси удалось взять интервью у одного из его профессоров. Он преподавал процессуальное право, цинично рассуждая о правилах судебного разбирательства. Существует ли дело без жалобы? Существует ли жалоба без потерпевшего? Существует ли потерпевший без свидетеля? Существует ли идеальное преступление? К сожалению, мы выносим обвинительные приговоры лишь в ничтожно малом проценте случаев. Большинство дел даже не доходят до суда. Никому нет дела до жертвы, принесенной в жертву ради чего-то большего. Особенно в этой стране, где важна только меритократия личности. Пока человек совершает преступление, не соответствующее его заслугам, он будет оправдан или, по крайней мере, наказание будет смягчено. Итак: если дерево падает и никто этого не слышит, значит ли это, что оно упало бесшумно? Если никому нет дела, значит ли это, что преступление было совершено?

***

В итоге они позвонили Майку посреди ночи, и ее брат напомнил им адрес его дома на Лонг-Айленде. По телефону они почти не говорили о случившемся, потому что Майк сказал, что не хочет ничего об этом знать, а тем более чтобы они упоминали об этом в присутствии Джейн. Она так и не оправилась после того, как на двадцать седьмой неделе из ее матки извлекли нерожденного ребенка. Мертвого. Ровно шестого ноября. Темные круги под глазами Майка и мертвенная бледность Джейн — она всегда отличалась розовыми щечками — заставили ее принять приглашение родителей поехать в Хокинс на Новый год. Она попрощалась с Джонатаном, который собирался провести несколько недель в Леноре с матерью и Джейн, а они с Майком заняли соседние кресла в самолете, чтобы вернуться на работу. О чем говорит тот факт, что они оба выбрали работу без отпусков? Или, скорее, что они принципиально не отсутствовали дольше нескольких абсолютно необходимых дней. Нэнси уже махнула рукой на растения. — Я думала, ты останешься на несколько дней с Джейн, — сказала Нэнси после того, как стюардесса поставила перед ними пластиковые стаканчики с кофе. Майк посмотрел на нее сбоку, и тень от оправы его очков сделала выражение его лица безразличным. — Ее психотерапевт сказал, что ей нужно личное пространство и время, — ответил он и сделал глоток кофе. — Тебя это устраивает? — спросила она, пытаясь разглядеть что-то за физическим истощением Майка. — Мне тоже нужно личное пространство и время, — сказал он, не глядя на нее, поставил чашку и нажал кнопку вызова стюардессы. Нэнси вздохнула через нос, попробовала кофе и слегка закашлялась от его горечи. Она также попросила у женщины сахар, когда та появилась в проходе.

***

Когда она приехала в Бостон, у нее едва хватило времени, чтобы оставить вещи в квартире, принять душ и собраться в офис BCN, потому что мир был в огне. Январь 1997 года начался напряженно и внезапно, когда произошло слишком много событий одновременно: Билл Клинтон готовился ко второму президентству; Диана Уэльская разворошила геополитическое осиное гнездо, посетив Анголу и разоблачив ужасные последствия применения наземных мин; сербы протестовали против режима, который стремился свести на нет последние демократические выборы; Эквадор был еще одним эпицентром массовых протестов, и общее мнение сводилось к тому, что его президенту осталось у власти совсем немного времени; китайцы оказывали давление на Великобританию, требуя ускорить возвращение Гонконга; и, как будто этого было недостаточно, Лукашенко деспотически захватил власть. Беларусь, распускала парламент. Все в отделе международных новостей носились как угорелые, и они привлекли нескольких внешних специалистов для проверки и обработки всей информации. Администратор — ее начальник — встретил ее криком, отчитывая за то, что она решила провести пару дней с семьей на Новый год, но Нэнси почти не слушала. Ее отвлекала пульсирующая вена у него на лбу, тем более что в левом глазу уже появились следы небольшого кровоизлияния. Она надеялась только, что Джек не забыл принять лекарство от давления. Она бросила сумку рядом со стулом перед своим столом и начала просматривать одну заметку за другой, делая записи и вызывая посыльных, когда заканчивала работу с каждым файлом. Она почувствовала себя почти так же, как в тот раз, когда они с Джонатаном впервые курили марихуану, — когда дверь внезапно открылась. — У тебя еще есть статья о Матери Терезе Калькуттской? — спросил Джимми Фостер. Он учился с ней на одном курсе в Эмерсоне и тоже пришел в BCN в качестве стажера в 1988 году. По сути, он делал то же самое, только в его кабинете было окно. — Чего? — спросила она, массируя виски и чувствуя, как желудок сводит от голода. Который час? Было бы очень кстати иметь окно, чтобы ее циркадные ритмы не сбивались. — Она официально сложила с себя полномочия главы «Миссионеров милосердия», — сказал он. Судя по тому, как он моргал каждые полсекунды, он был так же измотан, как и она, и уже прибег к своему волшебному порошку. — Петерсон хочет добавить о ней больше информации в статью, которая выйдет сегодня днем. — Ты мне должен, — ответила Нэнси, подъезжая на стуле на колесиках к своей сумке. Она надеялась, что взяла с собой папку с рукописью. — Надеюсь, ты ведешь счет, потому что я уже забыл, сколько я тебе должен, — сказал он, прислонившись к дверному косяку, и Нэнси улыбнулась ему краешком губ, закатив глаза. — Кстати, ты слышала о секте в Индианаполисе? Ты ведь там родилась вроде. — Хокинс, — ответила Нэнси, не глядя на него, и аккуратно вытащила папку, чтобы страницы не добавили беспорядка вокруг. — Что за культ? — Судя по всему, несколько человек покинули свои дома, хотя большинство оставили очень загадочные записки и письма для своих семей, — сказал он недоверчивым тоном. — Похоже, они свяжутся с местными журналистами. —Я не удивлюсь, если все это связано с Хокинсом, — вздохнула Нэнси, перелистывая страницы в поисках своих заметок. — Это место немного проклято. — Все города, окруженные лесами, прокляты, — Джимми кивнул и подошел ближе, когда Нэнси протянула ему страницы. — Я родился в штате Мэн. — Это единственная причина, по которой я тебе помогаю, — подмигнула она, а Джимми изобразил, что вырывает свое сердце и бросает его к ее ногам. После этого он ушел, захлопнув дверь так же громко, как и открыл. Кокаин или метамфетамин — она не знала, что именно он употреблял, и не собиралась спрашивать, — действительно испортили его мелкую моторику. Она как раз раскладывала страницы, размышляя, что бы такое съесть на ужин, что хорошо сочеталось бы с крепким кофе, когда что-то выпало из стопки. Это был сложенный пополам лист поменьше, который выскользнул, когда она подняла остальные. Обычно она была бережнее со своими рукописями, но из-за хаоса последних дней забыла, что небрежно запихнула все в сумку, когда они с Джонатаном сбежали из отеля. Она наклонилась, чтобы поднять бумагу, и сразу заметила, что это не обычный лист, вроде тех, которые она использовала для заметок на полях, когда заканчивалось место. Это была фотобумага. Она развернула ее, и ее сердце вдруг забилось так сильно, словно находилось прямо под горлом, пропустив пару ударов от шока. Это была фотография. Мужчина, который мог бы сойти за Майка, если бы ее брат не стригся каждые три недели и не укладывал волосы гелем, сидит непринужденно, смотрит в камеру, подняв треугольный бокал, а рядом с ним женщина, одетая во все черное, с темными губами и глазами, обведенными тонкой линией, словно бритвой, поднимает подбородок, словно насмехаясь. Марлон... нет, Мириам Липшиц и Борис Павликовский сидят на диване «Честерфилд» в винном погребе. Кривая улыбка мужчины резко контрастировала с выражением утонченного высокомерия на лице Мириам, которая держала сигарету в руках с такими длинными ногтями, что могла бы сделать лоботомию голыми руками. Восторг от осознания того, что она все это время была права — Марлон действительно была Мириам, а Русо действительно был Борисом, — сменился паникой, когда она поняла, что держит в руках нечто, что может привести к неизбежному краху ее карьеры. Хуже всего было не то, что кто-то вломился в ее комнату, рылся в ее вещах и подбросил фотографию среди ее рукописей, а то, что она обнаружила ее в главном офисе BCN, где бы вы думали? Она не только почувствовала, что ее личное пространство нарушили, но и то, что с ней спокойно поиграли, а потом бросили в эпицентр опасности, чтобы она переживала удар, кусая язык до крови. Она дрожащими руками сунула фотографию в бумажник, спрятав ее за снимком, сделанным на «Полароид» вместе с Джонатаном на последней ярмарке, куда они ходили. После этого она откинулась на спинку стула, заставляя себя не дышать, чтобы не вызвать гипервентиляцию. Она не могла избавиться от ощущения, что в сумке бомба, пока не вернулась в свою квартиру и не заперла фотографию в маленьком сейфе под кроватью, где хранила другое оружие, патроны и паспорт.