Coniunctum fatum

Звук капель воды эхом раздавался в пропитанных гнилью и сыростью подземельях. Этот звук последнего яруса Дейры, до боли знакомый заточённым, будто напоминал им об уходящем времени. «Безмолвными» называли тех несчастных, что волею судеб оказались здесь: после перенесённых пыток немногим хватало сил даже на стон. Нарушал же эту «идиллию» лишь тихий шорох чьего-то шага по неровным плитам и слабый отблеск факела. Закутанная в чёрный плащ фигура со скрытым под капюшоном лицом медленно двигалась по узкому коридору. Больше похожая на тень, чем на человека, она приближалась к тупику этого жуткого лабиринта — каменным мешкам. Узкие и низкие, без единого окошка, они и впрямь напоминали мешки, в которых, словно брошенный в воду кот, несчастный тонул во всепоглощающей мгле. Те же, кто неведомой милостью выбирался на волю, мгновенно слепли от солнечного света. Пригнувшись, фигура миновала последнюю арку и замерла перед массивной дубовой дверью, окованной переливающимся в свете факела металлом. Стараясь не касаться замка голой рукой, «тень» быстро сняла с пояса связку ключей. Один поворот в скважине — и дверь поддалась. ​За порогом царил мрак. Глубоко вдохнув, фигура шагнула вглубь каменного мешка, вслушиваясь в тишину, которую нарушала лишь симфония капель, доносившаяся даже сюда. «Тень» замерла: из угла камеры донеслось прерывистое, едва уловимое дыхание. Сделав еще пару шагов, она бросила факел на пол — пламя осветило то, ради чего она проделала этот путь. В самой глубине каменного мешка, на небольшом ворохе соломы, опершись на левый бок, лежала прикованная к стене цепями женщина. На её некогда чистой коже виднелись бесчисленные синяки и гематомы, переносица была сломана, а в правом глазу была заметна кровяная опухоль. На её ногах находились кандалы, ступни же были изувечены назаирским сапогом. Несколько минут фигура в плаще стояла в оцепенении, не решаясь окликнуть лежащую. Но вдруг из коридора пронеслось дуновение сквозняка, заставившее факел блеснуть, и узница, будто пробудившись ото сна, подняла глаза на своего гостя. — Кто вы? — прозвучал холодный хриплый голос; в нём не было удивления или страха, лишь скупое безразличие. — Не враг, — произнеся эти слова, «тень» сняла капюшон, и из-под него показалась голова мужчины. Часть её уже начала поглощать лысина, а на лбу виднелись несколько морщин. На секунду глаза узницы блеснули, словно в них вдруг вспыхнули языки разгоревшегося пламени, а на лице проскользнуло неподдельное удивление. Но уже через миг оно вновь стало холодным и строгим. — Кардуин, — привстав на локоть, промолвила она. — Шеала. Припав на колено, он быстро снял с пояса бурдюк с вином и протянул к лицу чародейки. Увидев этот жест, она попыталась поднести руку к бурдюку, но не смогла её поднять — цепь обожгла Шеалу, и левая рука предательски рухнула к полу. Кардуин в ответ на это быстро откупорил сосуд и влил содержимое в открытые уста узницы. Впервые за последние месяцы её язык ощутил нечто приятнее грязной воды и плесневелого хлеба. Этот небольшой бурдюк казался ей бесконечным; туссентское красное стекало в её горло и доставало до самого сердца. Дыхание чародейки участилось. Испив половину, она тряхнула головой, прося убрать сосуд. — Спасибо, — искренне поблагодарила крейданка. Чародей лишь кивнул и, оставив бурдюк у соломенного половика, прислонился к прилегающей стене. Он ещё раз окинул собеседницу печальным взглядом. — Что они с тобой сделали? Ответом была тишина. Женщина молча вглядывалась в лицо собеседника, будто до конца не понимая, явь это или очередное наваждение. Убедившись, что мужчина не исчез, она начала тихим голосом: — Сначала был назаирский сапог. Они хотели узнать всех, кто участвовал в заговоре против Демавенда. Тогда они ещё верили словам Меригольд... Потом был капиструм, они хотели знать, где остальные чародейки Ложи, как мы убивали Фольтеста, как мы планировали свержение Радовида, как я хотела убить Хенсельта, — в этот момент её лицо искривилось, а нос дёрнулся. В её ноздрях ещё была видна засохшая кровь. — Потом они меня бросили гнить сюда, а на следующий день... или через два дня... — глаза её оторвались от лица Кардуина и устремились во мглу. — Не помню. Они подвесили меня на дыбу, они задавали лишь один вопрос, одно имя... — Эйльхарт, — прервал её чародей. В иные времена она бы одарила собеседника презрительным взглядом за подобную дерзость, но сейчас чародейка лишь кивнула. — А после я им наскучила. И они выбросили меня, поняв, что больше ничего не вытянут, — её некогда гордые глаза опустились к каменному полу. Кардуин молча слушал, в его глазах мелькала печаль, сострадание и ненависть. Ненависть к палачу, ненависть к Эйльхарт, ненависть к королю и к самому себе. Рука чародея сжалась в кулак; ногти впились в плоть и на ладони появились капли алой крови. Сделав тяжёлый глоток, он посмотрел на чародейку. — И что ты им сказала? — Я призналась, — почти шёпотом ответила она. — Призналась на четвёртой растяжке. — Но ты ведь не для этого пришёл, — она подняла глаза на главу Капитула. — Тогда зачем? — Ты знаешь, — лицо в полутени начало переливаться в слабых лучах огня. — Безумие, — холодно ответила узница. — Возможно, но ведь такова наша суть — грезить о прошлом. — Наша? — промолвила чародейка с плохо изображённым удивлением. — Да, наша. Память, как пряха, сучит нить нам обоим, Шеала. Она молча перевела взгляд на горящий факел. Языки пламени стали плясать в её глазах. — Ты живёшь грёзами, — коротко ответила Шеала. — Пусть так. Но в одном они отличны от других. Сделав пару шагов, он сел на каменный пол перед узницей, рядом с лежащим бурдюком. Их взгляд встретился, и с каждым мигом глаза магов будто всё сильнее впивались друг в друга. — И чем же? — пытаясь прервать паузу, спросила чародейка. — Главные лица моих грёз всё ещё играют те же роли, которые им уготовило предназначение. Он протянул руку к узнице, медленно провёл по её волосам. Даже после всего они остались такими же шелковистыми. Остановив руку на лице, чародей глубже вгляделся в него. «Да», — пронеслось в его голове. Это было всё то же лицо, эта была всё та же гладкая кожа. — Помнишь, что я сказал в Понт Ванисе? Нам никогда нельзя прощаться. Я думал, что наши судьбы тесно переплетены, но это не так, — чародей приблизился ещё на несколько дюймов к узнице, так что теперь их лица почти ничего не разделяло. — Они едины. — Кардуин, — прошелестела она, и в её тихом голосе проснулись забытые ноты нежности. — Шеала, — промолвил мужчина, накрывая её губы своими. В этом поцелуе их сердца затрепетали в единой ритме. Кровь хлынула из разбитой губы чародейки, но ему было всё равно. Пусть течёт — он ни за что не разомкнул бы объятий. Плевать, если он погибнет; жить без неё он не сможет. Плевать, если они погибнут вместе — сейчас существовал лишь этот миг истины, без прошлого и будущего. Кардуин просто сцепил руки за её спиной, не в силах оторваться от столь желанных, сладких уст.