какие «о времена, о нравы», мама, у нас тут перестройка и панк-рок. мы на руинах ссср толкемся, показывая всем несогласным фак, а всем своим — крича с верхушки громкое и знаковое «хой!». а в перерывах между протестами и свободой наслаждаемся пьянками и балуемся косячками, прости, мама, мы достаточно взрослые, но ума — ни зги.

Темнота после комы не была чёрной — она была серой, вязкой и шумной. Мир Макс схлопнулся до размеров больничной койки, а затем — старого дивана в трейлере. Теперь реальность проверяется на ощупь: шершавый наждак старого скейта, ритмичный пульс под пальцами и запахи, которые заменяют зрение. Когда из пустоты зовёт голос Билли, а тишина начинает давить на рёбра, единственным якорем остаётся Джейн. Та, что пахнет дождём и клубничным мылом. Та, что обещает быть громче любого кошмара.

староста деревенский на своём веку повидал много сущей, лявр и бесятины разных консилий, но в этом было что-то совсем противоестественное и чуждое. будто не от мира сего. будто не то что из потустороннего — оно инопланетное, до странного могущественное и очень-очень жадное.

Вскоре Колеватов и сам начинает верить в собственные отговорки и вранье, что вернулся в Свердловск из-за особой любви к Уральской природе и видам, из-за того, что соскучился по дому и родным, и тогда чувство вины как-то понемногу отходило на второй план и притуплялось.

Шон слышит, как сзади подъезжает полицейская машина. Запястья сковывают наручники; кто-то тянет его за плечо к машине. Он одновременно не чувствует ничего и чувствует все.