Это наверное здорово

Это история тривиальна, у нее, как и у жизни, грустный пролог. Мог бы я сказать, но увы. Я шел, в потрепанную жизнью кухню старой однушки. Поставил чайник и потянулся за заваркой в шкафчик, открывшийся мне со столь противным, но уже давно знакомым скрипом. Печально подмечая, что всего два пакетика осталось лежать в коробке, кинул в чашку траву я. Подошел к окну, оперся на потертый подоконник, помыть который не помешало бы еще несколько лет назад, сейчас же уже, вероятно, бесполезно. В углу стояла надтреснутая иконка, что была единственным чистым предметом тут, среди банки от кофе, заменявшей мне пепельницу, и потертой пачки, докрутить которую я не осмеливался — на черный день останется. Я закурил. Вид с хрущевки открывался не лучший, но довольствуемся тем, что есть. С моего этажа, пятого, видел еле расцветающие листья весенней яблони под окном. Всегда ненавидел весну, неприятно. Закипел чай, ветер из окна пробирал мою кожу вместе с мыслями противными. Голод пробирает до кончиков, мне больше нечего есть, только себя, но мою душу давно уже сгрызли черти. «Все будет нормально», — уверяю себя. Я достоин жизни, ведь так? И никто мне не скажет, что да, все хорошо будет. Я один тут. Всегда. Мог бы выйти на улицу, сходить в душ. Вот только это ничего не изменит. «Мечтаю сбежать с этого притона», — подумал, высыпая на стол очередную. Однажды все закончится. Может, я бы даже умер здесь же сегодня от лишнего грамма. Спрыгнул бы с того балкона давно уже, или еще лучше — повесился на пару с люстрой. Вот только… *** Последний раз, последний секс, последний трах. Клянусь себе в подъезде. В окне отражался мой силуэт на фоне ночной окраины. Черные патлы запутаны ветром, губы блистали черной помадой. Да прости меня Бог, я ведь хочу выжить. Нет, не хочу. Ради чего я продолжаю, твою мать? Пробираясь к двери, тонко, почти на цыпочках, дабы быть тише, я захожу. Вместе с ним. Ведь он… Он провожает меня к себе. Был пьян, шатался, едва ли вспомнит на утро, что заказывал, но работа есть работа — выполнить надо было в любом случае. Тянет руки, дотрагиваясь до меня, до ног, талии. Сам того не замечая, справляется с пуговицами на рубашке, роняет. Он сверху, держит мою руку, вжимая в кровать, второй же касается тонких плеч, заводя руку к шее, далее удерживая лицо, предстал пред моим взором своими до сумасшествия голубыми глазами. — Сережа, — потягивает он, вглядываясь в меня. — Запомнишь? Сглатывая, киваю, не приняв за что-то столь важное, лишь вскользь, как мои руки дотронулись до его паха. Спускает с себя всё, остается нагой. Проводит рукой по своему члену и вновь оглядывает меня. Я понял: разрешение не потребовалось. Привстал сам и приблизился лицом к органу. Растягивая языком и без того влажную прямую, он требовательно давит на мою голову, призывая. Беру. Не впервой. Сережа стонет, негромко, протягивает. Провожусь всё быстрее, слышу отдачу всё чаще. И тут остановка. Меня откидывает на кровать вновь, фиксирует бедро бледной кистью и входит. Сразу. Глубоко — до души, до боли в ней. А он продолжает двигаться в ритм моего сердца. Приглаживает рукой внутреннюю часть бедра и вновь берет мое лицо, аккуратно поддерживая, и глазами, теми же, что не смог уберечь, — смертельно глубокая прорубь в моем весеннем льду, что не успел сказать лишь одной. Я продолжу свой путь, обходя все моря по касательной, но снова захлебнусь в слезах. Я замечтался. Он вытирает слезу, выступившую из глаза, и смотрит, остановившись. Я чуть качнул головой, обозначая, что всё это неважно, пусть продолжает. Тяну в поцелуй, неожиданно — я бы не должен, но растирая помаду по нашим лицам, углубляю . Он снова набрал темп и продолжает вдалбливать меня, параллельно целуя нежно, на удивление, приобнимает мою голову. Разрывает, замедляется. Финиш. Мой. Его. Впервые я кончил с клиентом, нет — впервые я кончил с Сережей. Целую еще раз, напористо, будто и не на прощанье, а изображая «до встречи». Я чувствую, что не забуду эти глаза вновь. Сведет судьба еще — пускай и не с ней тогда, пускай с Сережей сейчас. — Дима, — разрывая поцелуй, бросаю я, чмокая в щеку, на кой хуй. Проводя рукой по моей скуле, поднимает мою рубашку Сережа. Мы одеваемся. Чуть теплее стало на душе. *** Цокая каблуками по кафелю лестницы, я уже не забочусь о шуме и витаю в мыслях. В кармане снова есть копейка, на душе — кусающие воспоминания.