Право на любовь

Пламя Кубка огня взметнулось к сводчатому потолку Большого зала Хогвартса, и в этом танце магии и огня было что-то древнее, неумолимое, словно сама судьба решила вмешаться в ход событий. Гул голосов, наполнявший зал ожиданием, стих мгновенно — так затихает лес перед бурей. Первый клочок пергамента вылетел из горнила пламени, и Дамблдор поймал его с той грацией, которая за долгие годы стала его второй натурой. — Чемпион Дурмстранга — Виктор Крам! — объявил директор Дамблдор, и зал взорвался аплодисментами, среди которых выделялся восторженный визг девушек, падающих в обморок при виде знаменитого ловца. Следом вылетело имя Флёр Делакур — и чаша терпения зала переполнилась восхищением. Когда же из пламени появилось имя Седрика Диггори, стол Пуффендуя вскочил как один человек, а сам Седрик, сияя улыбкой, поднялся из-за стола с достоинством, которое заставило многих профессоров одобрительно кивнуть. Но никто не ожидал, что за этими тремя последует четвёртое имя. Кубок вспыхнул алым, и из его недр вылетел ещё один клочок пергамента, который Дамблдор поймал с выражением, слишком быстро сменившимся с удивления на... что-то другое. Что-то, что Гарри, сидевший за гриффиндорским столом, не смог прочитать. — Гарри Поттер, — произнёс директор, и в его голосе не было торжества — только странная, пугающая ровность. Зал взорвался тысячей голосов. Кто-то кричал о подлоге, кто-то аплодировал, кто-то свистел, но большинство просто смотрели — с ненавистью, с завистью, с недоверием, с тем особым выражением, которое Гарри научился распознавать ещё в первом классе. Выражением человека, который нашёл козла отпущения. Гарри сидел, вцепившись в скатерть так, что побелели костяшки. Казалось, воздух вокруг него стал густым, как патока, и каждый вздох давался с трудом, словно он дышал не кислородом, а чужой злобой, сгустившейся до физической ощутимости. Рядом Рон застыл с открытым ртом, и в его глазах плескалась такая буря чувств — обида, зависть, неверие, подозрение, — что Гарри захотелось провалиться сквозь каменный пол. Гермиона побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на коричневые точки на белом пергаменте, и закусила губу до крови, и в этом жесте читалась вся её тревога — не за турнир, а за друга, которого снова бросили на растерзание. А со слизеринского стола уже летели ядовитые усмешки, острые, как кинжалы, которыми опытный боец умело наносит удары. Паркинсон хохотала, запрокинув голову так, что её чёрные волосы рассыпались по плечам, Крэбб и Гойл тупо ухмылялись, Нотт что-то шептал Забини, и только один человек не вписывался в эту картину всеобщего злорадства. Драко Малфой не смеялся. Он сидел, подавшись вперёд, и смотрел на Гарри так, словно пытался разглядеть сквозь толпу, сквозь расстояние, сквозь годы вражды нечто сокровенное, спрятанное глубоко внутри, в тех тайниках души, куда даже сам себе боишься заглядывать. Его серые глаза, обычно холодные, как зимнее озеро под слоем льда, сейчас казались почти живыми — в них метался испуг, смешанный с чем-то таким, что сам Драко боялся назвать вслух, даже в самых сокровенных мыслях, наедине с собой в темноте спальни. — Чего вылупился? — толкнул его локтем Блэйз Забини, скалясь в предвкушении скандала. — Радуйся, Поттер влип по уши. Может, сдохнет наконец, и все выдохнут с облегчением. — Заткнись, — огрызнулся Драко с такой внезапной, неожиданной для самого себя злобой, что Забини отшатнулся, словно его ударили. Он ненавидел Поттера. Эту истину вдолбили в него с молоком матери, с первых осознанных слов отца, объясняющего устройство мира, с первого урока о том, что чистота крови — единственное, что имеет значение, а грязнокровки и их защитники — отбросы общества, недостойные даже презрения. Ненависть к Поттеру была для него такой же естественной, как дыхание, как цвет неба над особняком Малфоев, как серебристый герб на фамильных мантиях. Но в последнее время ненависть эта мутировала во что-то липкое, тягучее, болезненное — как смола, которая капает с сосны на ладонь, и ты не можешь её стряхнуть, и она въедается в кожу, становится частью тебя. Когда Поттер раздевался перед дуэлью на зельеварении, сбрасывая мантию и закатывая рукава, обнажая предплечья, Драко ловил себя на том, что не может отвести взгляд от его спины — узкой, по-мальчишески худой, с выступающими позвонками, которые хотелось пересчитать пальцами. Когда Поттер злился, и в глазах его зажигался изумрудный пожар, такой яркий, что, казалось, этим огнём можно осветить весь подземелье Слизерина, Драко хотелось толкнуть его ещё сильнее, оскорбить грязнее, ударить больнее — лишь бы увидеть этот огонь, обращённый на него, принадлежащий ему. Когда Поттер страдал — а в последнее время он страдал часто, и тени залегали под его глазами глубже, чем следовало бы в четырнадцать лет, и он выглядел старше своего возраста, как старый воин, прошедший не одну войну, — Драко хотелось сделать что-то… что угодно, лишь бы эта дурацкая гримаса боли исчезла с его лица. Хотя бы на минуту. Хотя бы для того, чтобы увидеть, как оно выглядит, это лицо, когда на нём нет страха и боли. Это бесило. Это пугало. Это отрицалось всеми возможными способами, запертое в самый тёмный угол души, закрытое на семь замков, охраняемое всеми демонами гордости и воспитания. И только один человек во всём зале поймал взгляд Гарри и чуть заметно кивнул. Не Рон, который отодвинулся на полметра, словно боялся заразиться чумой. Не Гермиона, которая смотрела с ужасом, но не знала, что делать. А Седрик Диггори — золотой мальчик Пуффендуя, воплощение всего правильного, светлого, безупречного, — тот, кого никогда не заподозрили бы в дружбе с изгоем. Его улыбка была теплой, как первые лучи весеннего солнца после долгой зимы, и предназначена она была Поттеру — одному Поттеру, среди всех этих осуждающих, ненавидящих, презирающих лиц. Драко стиснул зубы так, что челюсть заныла, а в ушах зашумело. В груди вспыхнуло жаркое, едкое чувство, которое он отказывался называть ревностью, хотя это слово вертелось на языке, требуя признания. С чего это Диггори так смотрит на Поттера? С чего вообще Диггори смеет на него смотреть? Он не знал тогда, что этот короткий кивок, это мимолётное движение головы, этот единственный жест поддержки среди всеобщей травли запустит цепочку событий, которая перевернёт жизнь всех троих с ног на голову, разорвёт ткань привычной реальности и соткёт новую — из крови, слёз, страсти и любви. Но, возможно, именно так и начинаются великие истории. Не с грома и молний, а с кивка в переполненном зале.