Право на любовь

Утро после первого тура выдалось серым и промозглым, каким бывает только в Шотландии в конце ноября, когда небо нависает над замком тяжёлым свинцовым одеялом, а ветер гуляет по коридорам, заставляя факелы метаться в панике, отбрасывая на стены тени, похожие на танцующих мертвецов. Гарри плелся по пустому коридору у класса трансфигурации, сжимая в руках учебник по чарам, и пытался убедить себя, что синяк под глазом уже почти незаметен, а ожог на руке от драконьего пламени заживёт сам собой, если не обращать на него внимания. Попытка была жалкой, как и его попытка притвориться, что всё в порядке, что он не слышит шёпота за спиной, не чувствует взглядов, которые буравят спину, не замечает, как Рон отворачивается, когда он садится за стол. — Гарри, постой. Голос Седрика обволакивал, как теплая вода в ванне после долгого холодного дня — мягкий, низкий, с лёгкой хрипотцой, которая делала его не таким идеальным, каким его обычно описывали, а живым, настоящим. Гарри замер, не оборачиваясь, приготовившись к вежливому «спасибо, до свидания», к снисходительной благодарности, которая обычно достается тем, кто сделал доброе дело и может быть свободен. К тем словам, которые говорят, чтобы закрыть тему и больше не возвращаться. Но Седрик не спешил отпускать. Он остановился напротив, и солнечный свет, пробившийся сквозь тучи именно в этот момент, золотил его волосы, делая их похожими на нимб, а его глаза — светлыми, почти прозрачными. — Я знаю, что это был ты, — сказал он, и в голосе его не было вопроса — только утверждение, спокойное и уверенное. — Про драконов. Гарри открыл рот, чтобы соврать, чтобы отпереться, чтобы сделать вид, что он не понимает, о чём речь, но Седрик не дал ему этой возможности. — Хагрид не умеет хранить секреты, — продолжил он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Он сказал мне, что ты пришёл посмотреть на драконов за день до того, как я должен был узнать. А потом, когда я смотрел в глаза этому чудовищу, я понял, что у меня есть шанс только потому, что кто-то, кому не было никакой выгоды меня спасать, решил, что это правильно. Он шагнул ближе, и Гарри почувствовал запах — мята, озерная вода и что-то ещё, древесное и тёплое. — Это было очень по-гриффиндорски, — Седрик произнёс это так, словно делал комплимент, хотя обычно «гриффиндорство» было синонимом безрассудства. — Безрассудно, глупо и невероятно благородно. Спасибо. Гарри пожал плечами, чувствуя, как жар заливает щёки, спускается на шею, добирается до ушей. Почему-то перед Седриком ему отчаянно хотелось выглядеть старше, увереннее, спокойнее — не тем перепуганным мальчишкой, который вцепился в хвост дракона и молился всем богам, чтобы не сгореть заживо. Но тело предательски выдавало смущение — дрожью ресниц, нервным движением пальцев, перебирающих край мантии, тем, как он не мог поднять глаза выше подбородка Седрика. — Мы всё равно должны были узнать, — выдавил он наконец. — Просто я узнал первым. — Именно, — Седрик понизил голос до шепота, и этот шепот прозвучал в тишине коридора интимно, почти запретно, как признание, которое не предназначено для чужих ушей. — Поэтому я хочу помочь тебе с яйцом. Сегодня в полночь. В ванной старост. Пароль «сладкий тростник». — Но я же не староста, — растерянно моргнул Гарри, и это было такой очевидной, такой глупой проблемой, что он сам почувствовал себя идиотом. Седрик улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой половина школы писала ему любовные письма, украшая пергамент сердечками и сухими цветами, а вторая половина тайно вздыхала на уроках, глядя, как он ловит снитч на тренировках. Только сейчас в этой улыбке не было снисходительности, не было привычного «я знаю, что я хорош» — только обещание тайны, разделённой на двоих. — А я староста, — сказал он просто. — Имею право пригласить гостя. Они разошлись в разные стороны, не оглядываясь, но Гарри чувствовал спиной взгляд Седрика до самого поворота коридора. Они не заметили светловолосую голову, которая мелькнула за углом, прижалась к холодной каменной стене и застыла, превратившись в статую, в изваяние, в соляной столб, окаменевший от изумления и боли. Драко Малфой шёл по коридору с каменным лицом, чеканя шаг так, что эхо разносилось по всему этажу, а внутри у него всё кипело, бурлило, закипало, готовое выплеснуться через край горячей лавой, которая сожжёт всё на своём пути. Ванная старост. Полночь. Диггори и Поттер. Он не знал, зачем решил проследить. Убеждал себя, что это шпионаж, желание подловить Поттера на нарушении правил, предъявить Снеггу, может быть, даже добиться отчисления. Он повторял это как мантру, как заклинание, как единственное объяснение, которое не заставляло смотреть в лицо правде. Но когда в полночь он, прихватив карту, стащенную у Криви, пробрался к ванной, сердце его колотилось так, что, казалось, его стук эхом разносится по всему замку, громче, чем шаги Филча, громче, чем крики Пивза, громче, чем гром во время летней грозы. Пароль он подслушал — «сладкий тростник», такой же приторный, как сам Диггори, подумал он с отвращением, и от этого отвращения стало легче. Дверь открылась бесшумно, проглотив его, как пасть голодного зверя, и он шагнул внутрь, крадучись, как охотник, который выслеживает добычу.

***

Ванная старост оказалась местом неземной красоты — такой, которую описывают в древних легендах, где русалки поют песни, сводящие с ума, а вода исцеляет любые раны. Сотни кранов извергали разноцветную пену, которая стекала в огромное джакузи, похожее на античный бассейн. Мозаика на стенах изображала русалок, танцующих с тритонами в каком-то древнем, чувственном ритуале, их переплетённые тела казались живыми в мерцающем свете свечей. Огромное беломраморное джакузи, занимавшее почти всю комнату, светилось изнутри голубым, призрачным светом, и пар поднимался от воды, создавая иллюзию, что ты находишься не в замке, а в облаках, в каком-то другом мире, где нет правил, нет запретов, нет ничего, кроме воды и тишины. Но Драко не замечал красоты. Он видел только их. Седрик Диггори стоял на коленях на мокром полу, и это зрелище само по себе было кощунственным — гордость Пуффендуя, красавчик, которому прочили блестящее будущее, которому завидовали и которым восхищались, стоял на коленях, как простой смертный, как слуга, как проситель. Его тёмные волосы намокли и завивались на концах, рубашка промокла и прилипла к плечам, обрисовывая мышцы, которые обычно были скрыты под формой. А перед ним, вцепившись побелевшими пальцами в мраморный бортик ванны, так что костяшки выступали белыми бугорками, стоял Гарри Поттер. Его заклятый враг. Его навязчивая идея. Его… Драко видел, как Седрик наклонил голову. Видел, как Гарри запрокинул лицо, прикусив губу до крови, чтобы сдержать рвущиеся наружу звуки — и эта капелька крови на нижней губе показалась ему самой яркой вещью в комнате, красной на фоне белого мрамора и голубой воды. Видел, как двигалась голова Диггори в ритме, который не оставлял сомнений в происходящем, — плавно, уверенно, как будто он делал это много раз, как будто он знал тело Гарри лучше, чем тот сам. Видел, как Поттер вздрагивал всем телом при каждом движении, как мышцы его живота сокращались в спазмах удовольствия, как по щеке скатилась слеза — не боли, нет, а чего-то такого, чему Драко не мог подобрать названия, но что разрывало его изнутри. Мир рухнул, рассыпался на осколки, и эти осколки впились в сердце, в лёгкие, в каждую клетку тела, в каждый миллиметр кожи, которой он чувствовал их близость, их интимность, их запретное счастье. Драко хотелось выскочить из укрытия, закричать, разорвать их обоих — вырвать Диггори его дурацкие патлы, эти идеальные волосы, которыми он так гордится, а Поттера… Поттера отшлепать, отругать, запереть в подземельях Слизерина, в своей комнате, чтобы никто, никто не смел к нему прикасаться, смотреть на него, дышать с ним одним воздухом! Но ноги приросли к мраморному полу, налитые свинцом, руки повисли плетьми, и даже дыхание замерло, чтобы не выдать его присутствия. Он смотрел, как Поттер кончил — и по тому, как выгнулась его спина, как беззвучно раскрылись губы в безмолвном крике, как затрепетали ресницы, как задрожали колени, Драко понял, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного и разрушительного одновременно. Это зрелище выжглось в его памяти, как клеймо, как проклятие, как самое дорогое, что у него есть, и самое ненавистное. Он смотрел, как Седрик поднялся, облизал губы — облизал губы, черт бы его побрал, этот идеальный, правильный, всеми любимый Седрик Диггори облизал губы, на которых был вкус Гарри Поттера! — и поцеловал Гарри, щедро, не брезгливо, не торопясь, даря ему вкус его собственного удовольствия. Как усадил на бортик, раздвинул его колени и встал между ними, как будто это было самое естественное место в мире. Как взял руку Поттера и направил к своей ширинке, показывая, что делать, направляя, уча. Драко смотрел, и внутри него что-то умирало и рождалось заново, проходя через горнило боли, ревности и отчаянного, безнадёжного желания. Он смотрел, как Гарри неумело, но старательно двигает рукой, как Седрик зажмуривается, откидывая голову назад, как его кадык ходит вверх-вниз, как он закусывает губу, сдерживая стон. Он не заметил, как по щеке покатилась слеза — горячая, злая, солёная, такая же, как та, что скатилась по щеке Гарри минуту назад. Стер её резким, почти грубым движением, ненавидя себя за эту слабость. Поттер. Гарри. Мой. Нет, не мой. Чужой. Диггори его. Диггори, который сейчас кончил, зажимая рот рукой, чтобы не закричать, и уткнулся лбом в плечо Гарри, тяжело дыша, такой уязвимый, такой человечный, такой... счастливый. И в этот момент, глядя на них двоих — сплетённых, мокрых, удовлетворённых, счастливых, — Драко принял решение. Холодное, как воды Чёрного озера зимой, когда лед сковывает всё живое, а снизу, в глубине, всё ещё течёт жизнь, невидимая, скрытая. Твёрдое, как закаленная сталь клинка, который куют в огне и остужают в крови. Диггори просто первый. Не последний. Я докажу. Я покажу Поттеру, кто достоин его на самом деле. Я научусь быть тем, кто ему нужен. Я стану лучше. Ради него. Он бесшумно выскользнул прочь, не сделав ни звука, оставив их вдвоем в дымчатой полумгле ванной, и дверь закрылась за ним с мягким щелчком, похожим на удар сердца — на удар его разбитого, умирающего, но всё ещё бьющегося сердца. *** Гарри не знал, что у них были зрители. Для него в ту ночь существовал только Седрик — его тепло, его запах, в котором смешались мята, озерная вода и что-то ещё, древесное и тёплое, от чего кружилась голова, и хотелось вдыхать его снова и снова, запоминая навсегда. Когда они, обессиленные и удовлетворённые, опустились в теплую воду, Седрик привлек его к себе, устраивая голову Гарри у себя на груди, и это было так правильно, так естественно, что Гарри удивился, почему он никогда раньше не лежал так ни с кем. Вода мягко покачивала их, создавая ощущение невесомости, свечи отражались в мозаике танцующими бликами, создавая на стенах и потолке движущиеся узоры, похожие на северное сияние, и время, казалось, остановилось, растворилось в тепле и тишине. — Сколько тебе? — тихо спросил Седрик, проводя кончиками пальцев по мокрой щеке Гарри. Движение было таким нежным, таким интимным, таким... домашним, что у Гарри перехватило горло, и он на мгновение испугался, что расплачется от этой простой ласки. — Четырнадцать, — выдохнул он, глядя в серые глаза, сейчас казавшиеся бездонными, как омут, в котором можно утонуть, и это не будет страшно. — В маггловском мире — ещё ребенок. Он сам не знал, зачем это сказал. Может, чтобы предупредить. Может, чтобы проверить реакцию. Может, чтобы Седрик понимал: если они переступят эту черту, это будет не игра, не подростковый эксперимент, не то, о чем можно будет забыть через неделю. Это будет нечто большее. Нечто, что имеет цену, которую нельзя измерить в галлеонах или сиклях. Седрик не отшатнулся. Наоборот, его пальцы чуть крепче прижались к щеке, поглаживая скулу, спускаясь к подбородку, к губам, очерчивая их контур с такой сосредоточенностью, будто он запоминал каждую линию, каждую складочку. — В маггловском мире, — медленно повторил он, словно пробуя слова на вкус, словно перекатывая их на языке, как редкое вино, которое пьют маленькими глотками, чтобы продлить удовольствие. — А здесь не маггловский мир, Гарри. Здесь магия. Он чуть наклонил голову, и в свете свечей его лицо казалось высеченным из мрамора — античная статуя, ожившая и дышащая, с глазами, в которых отражалось пламя. — В магическом мире ты уже почти зрелый парень, — продолжил он, и в голосе его появилась нотка торжественности, как у человека, который произносит клятву. — В шестнадцать мы можем вступать в брак, создавать семьи, связывать себя узами, которые не разорвать ни законом, ни временем, ни смертью. В четырнадцать… Он улыбнулся уголками губ, и в этой улыбке было столько тепла, столько света, что Гарри показалось, будто внутри него зажгли свечу — маленькую, но яркую, которая разгоняет тьму, скопившуюся в душе за годы одиночества. — В четырнадцать многие уже знают, чего хотят, — закончил Седрик, глядя ему прямо в глаза. — А ты знаешь, Гарри? Чего ты хочешь на самом деле? Не чего от тебя хотят другие, не что должен делать Избранный, не что правильно, а что — твоё? Чего хочешь ты? Это был вызов. Искренний, без капли издевки, без привычного «я знаю ответ, но хочу посмотреть, что ты скажешь». Седрик спрашивал всерьёз, и Гарри чувствовал, что от его ответа зависит что-то очень важное — не только для них двоих, но и для него самого, для того, кем он станет, когда вырастет. Он сглотнул. В груди разлилось странное тепло, не имеющее отношения к воде, в которой они лежали. Это тепло шло изнутри, из самой глубины, из тех мест, куда он никого не пускал. — Знаю, — сказал он. Пять букв. Одно слово. А мир перевернулся, встал с ног на голову и рассыпался золотыми искрами, которые закружились в воздухе, как рождественский снег. Седрик наклонился и поцеловал его. Медленно, бережно, вопросительно — как будто спрашивая разрешения на каждом миллиметре пути. Его губы были теплыми, пахли мятой и солью, и в этом поцелуе не было той лихорадочной спешки, которая обычно сопровождает первые разы. Была только нежность — глубокая, всепоглощающая, пугающая в своей интенсивности, как океан, который может унести тебя в открытое море, и ты не знаешь, найдешь ли берег. Гарри замер на секунду, не веря, что это происходит на самом деле, что Седрик Диггори, которого он всегда считал недосягаемым, идеальным, принадлежащим кому-то другому, целует его. А потом прильнул, отвечая, впуская, отдаваясь этому потоку, как лист, который падает в реку и плывёт по течению, не зная, куда прибьёт. Это был не тот неуклюжий поцелуй с Чжоу под омелой, пахнущий дешевыми духами и смущением, когда зубы стукаются, а носы мешают, и хочется, чтобы всё закончилось как можно скорее. Это было нечто совсем иное — глубокое, настоящее, когда языки встречаются в медленном танце, когда дыхание смешивается, когда сердца бьются в унисон, и кажется, что ещё немного — и они выпрыгнут из груди, чтобы соединиться в воздухе. — Тогда не будем о маггловских законах, — прошептал Седрик, отстраняясь на миллиметр, и его слова обожгли губы Гарри теплом. — Здесь только магия. А магия не считает тебя ребенком. Она считает тебя тем, кто ты есть — живым, настоящим, достойным любви. И она права. *** Они лежали в воде, сплетённые, как корни вековых деревьев, которые растут вместе настолько долго, что уже невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое. Седрик гладил Гарри по мокрым волосам, наматывая тёмные пряди на пальцы, распутывая узлы, разглаживая завитки, и это было так успокаивающе, так правильно, что Гарри чувствовал, как напряжение, копившееся годами, медленно уходит из его тела, утекает в воду, растворяется в ней, исчезает навсегда. — Это не просто турнир, Гарри, — тихо сказал Седрик в тишину, и его голос эхом разнесся под сводами ванной, отражаясь от мозаичных стен, возвращаясь к ним усиленным, многоголосым. — Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Не тайком, не по углам, не украдкой, оглядываясь на чужое мнение и боясь, что нас увидят. Я хочу, чтобы ты знал: кто-то в этом мире выбирает тебя. Не Избранного, не Мальчика-Который-Выжил, не символ, не оружие в чужой войне. А тебя. Просто тебя. Гарри. Того, кто помог мне, когда не должен был. Того, кто смотрит на мир с такой болью, но всё равно пытается делать его лучше. Того, кого я... — он запнулся, и Гарри почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Того, кого я люблю. Гарри поднял голову, встречаясь с ним взглядом. В глазах Седрика плескалась такая искренность, такая открытость, что стало почти больно — как бывает больно, когда смотришь на солнце после долгой темноты. Никто никогда не говорил ему таких слов. Никто никогда не смотрел на него так — будто он не обуза, не проблема, не крест, который нужно нести, а чудо, которое случилось. — А Чжоу? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, надломленно. — Вы же… вы вместе. Все думают, что вы… — Мы не вместе, — перебил Седрик, и в его голосе не было сожаления — только спокойная, твёрдая уверенность. — Мы встречались, да. Пару месяцев. Это было... правильно. Удобно. Она красивая, умная, из хорошей семьи. Все говорили, что мы отличная пара. И я почти поверил. Думал, что это и есть то, чего я хочу. Но потом... Он замолчал, водя пальцами по спине Гарри, выписывая какие-то узоры, которые можно было прочитать только кожей. — Потом ты вытащил меня на первом задании, — продолжил он, и в голосе его появилась улыбка. — Не из огня. Из серости. Из правильности. Ты показал мне, что есть вещи поважнее, чем мнение окружающих и ожидания семьи. И я понял, что то, что у меня с Чжоу — это просто... привычка. Дружба, которую мы оба пытались выдать за нечто большее. Это нечестно по отношению к ней. И к себе. — Ты расстанешься с ней? — Завтра же, — Седрик произнёс это так, будто речь шла о чём-то незначительном, вроде переноса тренировки по квиддичу. — Честно. Без истерик, без попыток сохранить то, чего никогда не было. Она хорошая девушка, она заслуживает того, чтобы быть с кем-то, кто её действительно любит. А я... я хочу быть с тобой. — Почему я? — вопрос вырвался раньше, чем Гарри успел его остановить, и в нём было столько боли, столько неверия в себя, столько лет, проведённых в чулане под лестницей, где ему каждый день напоминали, что он никто, что он ничтожество, что он не заслуживает даже нормальной еды, не то что любви. — Я не... я не понимаю. Ты мог бы быть с кем угодно. Любой. Почему я? Седрик посмотрел на него долгим взглядом, а потом медленно, торжественно, как древний жрец, совершающий священный ритуал, коснулся пальцем шрама на лбу Гарри — этой уродливой метки, которая сделала его мишенью, изгоем, символом. — Потому что ты живёшь, — сказал он тихо, и в этом «живёшь» было столько смысла, сколько не вместила бы целая библиотека. — По-настоящему. Каждую секунду, каждый вздох, каждый удар сердца — ты проживаешь их так, будто они могут стать последними. Не притворяешься, не носишь масок, не строишь из себя того, кем не являешься. Ты мог бы возненавидеть меня после того, как твоё имя вылетело из кубка. Ты имел на это полное право. Но ты помог. Ты всегда помогаешь, даже когда тебе самому нужна помощь. Ты рискуешь собой ради других, даже когда другие отворачиваются от тебя. И ты смотришь на мир так, будто каждый день — подарок, и хочешь прожить его правильно, честно, достойно. Я хочу научиться у тебя этому. Я хочу быть рядом с этим. Я хочу быть с тобой. Гарри моргнул, чувствуя, как защипало в глазах, как горячая влага собирается на ресницах, готовая пролиться. Никто никогда не говорил с ним так. Никто никогда не смотрел на него так — будто он не обуза, не проблема, не крест, который нужно нести, а сокровище, которое нужно беречь. — Я не… — начал он, но Седрик не дал ему договорить. — Ты — да, — перебил он, прижимая его крепче, так близко, что Гарри чувствовал биение его сердца — ровное, спокойное, сильное. — Просто поверь мне. Хотя бы раз в жизни просто поверь, что ты достоин быть любимым. Позволь себе это. Позволь мне это. Вода плескалась, свечи догорали, оставляя после себя запах воска и тайны, а Гарри впервые за долгие годы позволил себе поверить.