Право на любовь

Третий тур стал испытанием не столько магии, сколько воли, выдержки и умения не сойти с ума в лабиринте собственных страхов. Живые изгороди, посаженные профессором Стебль, выросли до небес, создавая коридоры, которые шевелились и дышали, словно живые, меняя направление, перекрывая проходы, открывая новые ловушки. Воздух был густым от магии, и каждый шаг отдавался эхом, привлекая тварей, которых Крауч-младший (скрывавшийся под личиной Грюма) выпустил в лабиринт, чтобы сделать испытание смертельным. Гарри пробирался сквозь изгороди, сжимая палочку так, что она впивалась в ладонь, отбиваясь от акромантулов с их клацающими хелицерами и волосатыми лапами, от сфинксов, задающих загадки, от туманов, что показывали самое страшное. Он видел Сириуса в цепях Азкабана, его лицо, искажённое болью, и кричал, протягивая руки, но не мог дотянуться. Видел родителей в последнюю секунду их жизни — как мать падает, закрывая его собой, как отец бросается навстречу зелёному лучу. Видел Седрика — но не живого и тёплого, а мёртвого, с остекленевшими глазами, с застывшей на губах улыбкой, с красным пятном, расползающимся по груди, и этот образ едва не сломал его, не заставил упасть на колени и завыть от отчаяния. — Это не по-настоящему, — шептал он себе, зажимая уши, закрывая глаза, пытаясь вспомнить лицо живого Седрика, его улыбку, его глаза. — Это просто туман. Просто туман. Это не правда. Он жив. Он ждёт меня. Когда он выбрался из туманной ловушки, мокрый от пота и слёз, дрожащий, как загнанный зверь, и увидел Седрика, прижатого к корням дьяволовыми силками, которые обвивались вокруг его ног и рук, душили, тянули вниз, в землю, выбор был один — и никаких сомнений. — Освободи его! — крикнул Крауч-младший голосом Грюма, и Гарри не узнал этого голоса, не понял, что это не тот Грюм, который учил их сопротивляться Империусу. — Вместе! Только вместе вы пройдёте! Гарри взмахнул палочкой, разрубая силки, и Седрик, освобождённый, вдохнул полной грудью, кашляя, хватая ртом воздух. Его лицо было бледным, на шее краснели следы от удавок, но он был жив, и Гарри чуть не расплакался от облегчения. — Бежим, — выдохнул Седрик, хватая его за руку. — К кубку. Вдвоём. Что бы ни случилось — вместе. — Это портал, — Гарри чувствовал магию, исходящую от Кубка, как кожей чувствуют приближение грозы — тяжесть в воздухе, электричество, заставляющее волосы вставать дыбом. — Нас хотят переместить. Куда-то далеко. — Тогда переместимся вместе, — ответил Седрик, и в его голосе была такая уверенность, что Гарри поверил. Их пальцы сомкнулись на золотой ручке одновременно, и мир взорвался цветными пятнами, вырвал их из лабиринта, из Хогвартса, из привычной реальности и выбросил в неизвестность.

***

Кладбище встретило их холодным ветром, запахом сырой земли, прелых листьев и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, напоминающего о смерти, о разложении, о том, что должно оставаться в земле, а не выходить на свет. Надгробия стояли неровными рядами, как солдаты, проигравшие битву, и на одном из них Гарри прочитал имя: Том Реддл. Сердце ухнуло вниз. — Гарри... — начал Седрик, но не успел закончить. Из-за надгробия вышел Питер Петтигрю, маленький, лысеющий, с серебряной рукой, которая блестела в лунном свете. В руках он держал ребёнка — нет, не ребёнка, что-то сморщенное, уродливое, с красными глазами, которое смотрело на Гарри с ненавистью, от которой кровь стыла в жилах. — Кровь врага, — прошептал Петтигрю, и его голос дрожал. — Кость отца. Плоть слуги. Он подошёл к котлу, который булькал на костре, и Гарри хотел броситься на него, но ноги не слушались, будто приросли к земле. Седрик схватил его за плечи, пытаясь удержать, что-то кричал, но слов было не разобрать. Когда ритуал завершился, и из котла поднялась фигура, Гарри зажмурился, ожидая боли, ожидая зелёной вспышки, ожидая смерти, которую он переживал уже дважды. Но вместо монстра с красными глазами, жаждущего убить и воцариться над миром, перед ними стоял высокий молодой человек с аристократичными чертами лица, тёмными волосами и живыми, любопытными карими глазами. Он рассматривал свои руки, сгибал и разгибал пальцы, словно проверяя, настоящие ли они, а потом поднял взгляд на Гарри. — Странно, — произнёс Том Реддл, и голос его звучал устало, без привычной шипящей интонации, которую Гарри ожидал услышать. — Я чувствую себя... целым. Ритуал должен был дать мне силу, но он дал мне разум. Я помню всё. Каждое убийство, каждую пытку, каждую манипуляцию. И мне... мне стыдно. Я никогда не думал, что способен на это. Петтигрю замер с поднятой палочкой, не понимая, почему приказ «Убей» не работает, почему его господин не требует крови, не кричит о мести. — Убери палочку, червяк, — устало приказал Том, и Питер подчинился — не магии, а той властной интонации, которая заставила бы подчиниться кого угодно, даже если бы в руках был не прутик, а Авада Кедавра. Том повернулся к Гарри, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль — или на её отражение. — Я пытал тебя? — спросил он. — Своими руками? Я создавал эти ужасы? Я... — он покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, столько сожаления, столько веков одиночества, что Гарри на мгновение забыл, как дышать. — Мальчик, завяжи глаза своему другу и закрой уши. Сейчас будет грязно, но быстро. Гарри не двинулся с места, и Том вздохнул — устало, тяжело, как человек, который несёт груз, не предназначенный для одних плеч. — Сделай это, — повторил он. — Ради него. Ему не нужно видеть то, что я должен сделать. Седрик сам закрыл глаза, и Гарри заткнул ему уши, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Том Реддл убил Питера Петтигрю одной Авадой — чисто, безболезненно, без лишних мучений. Зелёная вспышка осветила кладбище, и Петтигрю упал, даже не вскрикнув, с выражением облегчения на лице, словно смерть стала для него избавлением. — Идём, — сказал Том, подходя к ним. — Нужно убираться отсюда. Тот, кто организовал этот фарс, скоро поймёт, что план провалился. Он взял Гарри за одну руку, Седрика — за другую, и аппарировал всех троих к воротам Хогвартса, где уже суетились авроры, вызванные сигналом тревоги, где Дамблдор выбежал из замка в развевающейся мантии, и лицо его было бледнее мела. — Я сдаюсь, — спокойно сказал Том, поднимая руки. — И требую справедливого суда. Без сыворотки правды, без поцелуя дементора, без предвзятости. Полного расследования моих преступлений и обстоятельств, которые к ним привели. И я требую адвоката. Дамблдор, выбежавший из замка, побледнел так, что его знаменитая борода, казалось, поседела ещё сильнее на глазах. В его глазах мелькнуло что-то — страх? злость? удивление? — и тут же исчезло, сменившись привычным добродушием, которое теперь казалось Гарри маской, за которой скрывается неведомая, пугающая глубина. — Том, — сказал Дамблдор, и в его голосе была та самая сладкая, паточная интонация, от которой Гарри теперь становилось тошно. — Мы рады, что ты вернулся. Мы обязательно во всём разберёмся. Но сейчас тебе нужно отдохнуть... — Я не буду отдыхать, — перебил его Том, и в его голосе зазвучала сталь. — Я требую суда. И я требую, чтобы мои показания были записаны немедленно, пока память свежа. Я расскажу всё. О крестражах. О войне. О том, кто меня создал. Дамблдор побледнел ещё сильнее, и Гарри понял: игра только начинается.

***

Пока Министерство лихорадочно решало, что делать с воскресшим Темным Лордом, который вёл себя как образцовый арестант, требовал адвоката, давал интервью "Пророку" о вреде манипуляций и важности справедливого суда, и каждое его слово вызывало всё больший резонанс в обществе, в Хогвартсе назревал свой кризис. Драко Малфой, узнав о том, что Гарри и Седрик выжили в лабиринте вместе и пережили воскресение Тома Реддла, впервые в жизни почувствовал не ревность, а облегчение — такое острое, что подкосились колени. Он примчался в Больничное крыло, где Гарри и Седрик сидели на койках, укутанные в одеяла, с кружками горячего шоколада в руках, и выпалил на одном дыхании: — Живы. Хорошо. Седрик поднял бровь, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с одобрением. — Малфой, — сказал он, и в его голосе не было враждебности. — Какими судьбами? — Не твоё дело, Диггори, — огрызнулся Драко, но без обычной злобы, скорее по привычке. — Я к Поттеру. — Я здесь, — тихо сказал Гарри, и в его глазах было что-то новое. — И я... спасибо. За беспокойство. Правда. Драко замер. Потом коротко кивнул и ушел, чеканя шаг, как солдат, который выполнил задание и может быть свободен. Но на пороге он обернулся и бросил: — Береги себя, Поттер. А ты, Диггори, присмотри за ним. Если с ним что-то случится... я тебя найду. И вышел, не дожидаясь ответа. Седрик и Гарри переглянулись. — Он изменился, — заметил Седрик, провожая его взглядом. — Старается, — ответил Гарри. — И знаешь... мне кажется, у него получается. По-настоящему получается. Седрик помолчал, потом взял его за руку. — Может, нам стоит дать ему шанс? — спросил он тихо. Гарри посмотрел на него с удивлением. — Ты серьёзно? — Я видел, как он смотрит на тебя, — ответил Седрик. — Это не мимолётное увлечение. И он рисковал собой, защищая тебя. Может, мы оба... — он запнулся, — может, нам стоит попробовать. Втроём. Если ты, конечно, хочешь. Гарри долго молчал, глядя в потолок, на котором плясали тени от свечей. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась на его лице только рядом с Седриком. — Ты ревнуешь? — спросил он. — Немного, — признался Седрик. — Но я больше хочу, чтобы ты был счастлив. А если Малфой может сделать тебя счастливым... я готов попробовать. Гарри прижался к нему, пряча лицо в плече. — Я люблю тебя, — сказал он. — Только тебя. Но... давай подождём. Посмотрим, что будет дальше. Седрик поцеловал его в макушку. — Договорились.