Право на любовь

На следующее утро после разговора с Чжоу Гарри ждал сюрприз, который по степени неожиданности мог соперничать разве что с появлением его имени из Кубка огня. За завтраком, когда он ковырял вилкой овсянку, пытаясь переварить события последних дней и одновременно делая вид, что ничего не произошло, к нему подошёл Драко Малфой. Гарри машинально сжал палочку под столом, готовясь к привычной порции ядовитых оскорблений, от которых уже выработался условный рефлекс, как у собаки Павлова — только вместо слюны выделялся адреналин. Но Малфой… улыбнулся? Это была не обычная снисходительная усмешка, от которой веяло высокомерием, как от дорогого парфюма, который наносят слишком щедро, так что он душит, а не украшает. Это была робкая, неуверенная улыбка, которая так не вязалась с его аристократичными чертами, что Гарри на мгновение засомневался, не подменили ли Малфоя оборотнем, или не попал ли он под действие Конфундуса. — Поттер, — сказал он, и в голосе не было привычной язвительности — только лёгкая хрипотца, словно он репетировал эту речь всю ночь, перебирая слова, как чётки, и всё равно боялся ошибиться. — Держи. Это тебе. На стол перед Гарри лег сверток, перевязанный серебристой лентой — цветом Слизерина, но с зелёным бантом, под цвет глаз Гарри. Драко развернулся и ушёл быстрее, чем снитч уворачивается от ловца, не дожидаясь реакции, даже не дав себе шанса увидеть, как Гарри отреагирует. Гарри ошарашенно моргнул. Рядом Рон, который всё ещё сидел с ним после недавнего примирения (Гермиона заставила их поговорить, пригрозив, что больше никогда не будет делать за них домашнюю работу), поперхнулся тыквенным соком так, что оранжевая жидкость брызнула на скатерть, оставляя влажные пятна. — Это что сейчас было? — прохрипел он, вытирая подбородок. — Малфой? Улыбнулся? Тебе? И дал подарок? Это... это вообще законно? В свертке оказалась коробка шоколадных лягушек — не простая, а коллекционная, с золотым тиснением, такими обычно торгуют на Косой аллее по цене, от которой у большинства семей захватывает дух, — и записка, выведенная изящным почерком, с нажимом, выдающим волнение писавшего: «Ты хорошо справился в первом туре. Лучше, чем я ожидал. Намного лучше. Я... был неправ. Малфой». — Может, он хочет меня отравить? — растерянно предположил Гарри, вертя коробку в руках, словно она могла взорваться или укусить. Гермиона нахмурилась, и между её бровей залегла глубокая складка — верный знак, что она включила свой аналитический ум на полную мощность, перебирая варианты, как шахматист, просчитывающий партию на десять ходов вперёд. — Странно, — сказала она медленно, растягивая слова. — Очень странно. Малфой никогда ничего не дает просто так. За этим что-то стоит. Может, его отец затеял очередную политическую интригу? Или он пытается выведать информацию о турнире? — Или, — Рон понизил голос до заговорщического шёпота, — он решил, что раз ты чемпион, с тобой выгодно дружить? Знаешь, как эти слизеринцы — всегда ищут выгоду. — Рон! — возмутилась Гермиона. — Нельзя всех мерить по себе! — А я и не меряю, — огрызнулся Рон. — Просто говорю, что от Малфоя добра не жди. Гарри слушал их перепалку вполуха, глядя на коробку. Внутри что-то ёкнуло, когда он вспомнил, как Малфой смотрел на него после спасения Чжоу. Как его уши покраснели, когда он говорил о том, что Люциусу Малфою «интересны» те, на кого нападают. Как он ушёл, не дожидаясь ответа, словно боялся услышать отказ. Что, если... — подумал Гарри, и эта мысль показалась ему настолько безумной, что он тут же её отогнал. Нет. Малфой не может. Не после всего, что было. Не после «грязнокровки», не после «умри, Поттер», не после всех этих лет вражды. Но коробка с шоколадными лягушками лежала на столе, и зелёный бант был завязан идеально, ровно посередине, и запах от неё шёл такой, что слюнки текли. Гарри убрал её в сумку, чувствуя на себе взгляд Малфоя, который украдкой смотрел на него со слизеринского стола. *** В следующие недели Хогвартс стал свидетелем небывалого зрелища: Драко Малфой, наследник древнего рода, гордость Слизерина, предмет воздыхания полушколы и образцовый представитель чистокровной элиты, ухаживал за Гарри Поттером. Это было неуклюже, странно, противоречиво и совершенно не вписывалось в характер слизеринского принца, но от этого не становилось менее трогательным. Сначала были подарки. Дорогие перья из хвоста феникса, которые Драко заказывал у лучших поставщиков в Париже, тратя карманные деньги, которые обычно уходили на новейшие метлы и модные мантии. Редкие книги по защите от тёмных искусств в кожаных переплётах с золотым тиснением, с пометками на полях, сделанными рукой самого Драко. Набор зелий высшего качества в хрустальных флаконах, каждый из которых стоил больше, чем месячное жалованье некоторых преподавателей. Гарри принимал их с растущим недоумением и неизменно возвращал обратно с вежливой запиской: «Спасибо, но это слишком дорого. Мне ничего не нужно». Драко возвращал подарки обратно с ещё более вежливыми записками: «Это не подарки, это... компенсация за моё прошлое поведение. Прими, и мне будет легче». Потом были попытки защитить. Когда на Гарри в коридоре налетели братья Криви, вечно сующие свой нос куда не надо, щёлкая камерами и требуя «сфотографироваться с чемпионом», Драко внезапно материализовался из воздуха, словно тёмный призрак, и так посмотрел на близнецов, что те ретировались быстрее, чем от разъярённого василиска, спотыкаясь на ровном месте. — Они просто хотели сфотографировать, — растерянно сказал Гарри, глядя на удаляющиеся спины. — Мне плевать, что они хотели, — отрезал Драко, и в его голосе звенела сталь, которую он обычно приберегал для дуэлей. — Они не имеют права прикасаться к тебе без разрешения. Никто не имеет. Гарри моргнул, не зная, что на это ответить. И были взгляды. Долгие, тягучие, как патока, взгляды через Большой зал, которые Гарри чувствовал кожей даже со спины. Взгляды, полные такого голода, такой тоски, такого отчаянного, почти животного желания, что становилось не по себе. Казалось, если бы взгляды могли жечь, Гарри прожёг бы дыру в стене. Седрик, который всё это время наблюдал за метаморфозами Малфоя с растущим интересом, однажды заметил: — Кажется, у нас появился поклонник. — Не смешно, — ответил Гарри, но внутри у него что-то ёкнуло. — Я и не шучу, — Седрик посмотрел на него серьёзно. — Ты видел, как он смотрит на тебя? Как смотрел всегда, только теперь перестал скрывать? — Он смотрел на меня всегда с ненавистью, — возразил Гарри. — Гарри, — Седрик вздохнул. — Есть очень тонкая грань между ненавистью и любовью. Особенно когда тебе четырнадцать, ты не умеешь выражать чувства, а твой отец с пелёнок учил тебя презирать всех, кто не чистокровный. Иногда ненависть — единственный доступный способ быть рядом с тем, кого ты хочешь, но не можешь иметь. — Ты... — Гарри запнулся. — Ты не злишься? Седрик поцеловал его в висок, вдыхая запах его волос. — Злюсь. Немного. Но это его чувства, не твои. Ты ничего не можешь сделать с тем, что кто-то в тебя влюбился. Даже если этот кто-то — бывший заклятый враг. Мы разберёмся. Решающий разговор произошёл перед вторым туром. Гарри не спал, ворочаясь в постели, перебирая в голове предстоящее задание, и в конце концов выскользнул из гостиной Гриффиндора побродить по замку — старый способ успокоить нервы, который он освоил ещё на первом курсе, когда бродил под мантией-невидимкой. Луна заливала коридоры призрачным серебром, и в этом свете всё казалось нереальным, зыбким, как сон. Стены дышали древней магией, портреты спали, и только где-то вдалеке слышались шаги Филча и урчание миссис Норрис. Драко настиг его у окна с видом на Чёрное озеро, которое сейчас блестело в лунном свете, как чёрный бархат, усыпанный бриллиантами. Догнал, схватил за руку и развернул к себе, тяжело дыша, как после забега. — Выслушай меня, Поттер, — выпалил он, и его голос срывался, как у мальчишки, а не наследника древнего рода. — Просто выслушай, а потом можешь послать меня ко всем демонам, как обычно. Можешь ударить, можешь проклясть, можешь сделать всё, что захочешь. Только выслушай. Гарри молчал, глядя в серые глаза, в которых сейчас плескалась такая буря, что захватывало дух. Ни капли обычной высокомерной надменности — только обнажённая, пульсирующая, кровоточащая правда. — Я знаю, что вёл себя как последний идиот, — продолжил Драко, и слова лились из него, как вода из прорванной плотины, как кровь из вены, как жизнь из умирающего. — Я оскорблял тебя, унижал, травил, называл грязнокровкой, хотя... хотя это было ложью, и я знал это. Знал с самого начала. Я думал, если буду тебя ненавидеть, если буду делать тебе больно — эта дрянь пройдёт. Не прошло. Стало только хуже. Во сто крат хуже. В тысячу. — Что не прошло? — тихо спросил Гарри, хотя уже знал ответ. Чувствовал его кожей, каждой клеткой, каждым нервным окончанием. — Чувство, — Драко сглотнул, и кадык дернулся на его тонкой шее, выдавая напряжение. — Ты мне нравишься. Сильно. До дрожи в коленях, до потери пульса, до бессонных ночей, когда я лежу и представляю, как было бы, если бы я не был таким идиотом. С первого курса. С той минуты, как ты сказал, что не хочешь быть в Слизерине. Я смотрел на тебя и думал: какой же ты дурак, отказываться от лучшего. А потом понял: это я дурак. Потому что я смотрел на тебя и хотел... хотел, чтобы ты смотрел на меня так же, как на Уизли. Как на друга. Как на... Он замолчал, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов. — Меня учили презирать таких, как ты, — сказал он тихо, и в этом «тихо» было больше крика, чем в любом оскорблении. — Отец, мать, вся наша гнилая семейная традиция. Грязнокровки — отбросы, полукровки — недостойны, магглорождённые — воры магии. А я смотрел на тебя и презирал... и хотел одновременно. Каждую нашу встречу, каждую дуэль, каждую перепалку. Это сводило с ума. Разрывало на части. Я не мог спать, не мог есть, не мог думать ни о чём, кроме того, как ты смотришь на меня. Даже когда ты смотрел с ненавистью — это было лучше, чем когда ты не смотрел вообще. Гарри молчал, не в силах вымолвить ни слова. Луна освещала лицо Драко, делая его почти прозрачным, болезненно-красивым в своей отчаянной искренности, как ангел, который пал и не может подняться. — Я видел вас с Диггори, — выдохнул Драко, и эти слова упали между ними, как камни в тихую воду, расходясь кругами, нарушая покой. — В ванной старост. В ту ночь. Я подслушал пароль и пошёл за тобой. И видел всё. Каждое движение. Каждый вздох. Я подглядывал, как последний извращенец, не в силах оторваться. И я понял: если не скажу сейчас, если не попытаюсь — буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Буду смотреть на тебя и думать «а что, если». И это сожрёт меня изнутри. Гарри вспыхнул до корней волос. Краска залила щёки, уши, шею, спустилась под воротник мантии. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — возмутиться, прогнать, ударить, — но Драко опередил его. — Я не прошу прощения за то, что подглядывал, — жестко сказал он, хотя голос дрожал, как струна, которую вот-вот порвут. — Это было мерзко, я знаю. Но я не могу просить прощения за то, что чувствую. Это было бы ложью. И знаешь что? Я завидовал. Не ему. Тебе. Тому, как ты ему доверял. Как позволял себя касаться. Как смотрел на него — будто он весь мир. Я хотел быть на его месте. Я хотел, чтобы ты так смотрел на меня. И я подумал: если он смог растопить лёд в твоём сердце, может, и я смогу? Если я перестану быть идиотом, перестану прятаться за маской высокомерия, перестану делать вид, что мне всё равно — может, ты посмотришь на меня иначе? Тишина повисла в коридоре, густая, как сироп, как дым, как туман, который опускается на озеро по ночам. Слышно было только их дыхание — частое, прерывистое — и далёкий плеск воды в озере за окном. — Драко… — начал Гарри, и в его голосе не было злости — только растерянность, смешанная с чем-то новым, незнакомым. — Я знаю, — перебил Малфой, и в его глазах блеснула влага — или это просто лунный свет сыграл злую шутку, превратив серебро в слёзы. — Ты с ним. Я видел. Ты его любишь. И я не прошу ничего менять. Я не прошу тебя выбирать. Я просто хочу, чтобы ты знал: я готов бороться. За тебя. За твоё внимание. За то, чтобы ты хотя бы перестал шарахаться при моём приближении. Я готов стать другим. Ради тебя. Он развернулся и ушёл в темноту коридора, и его шаги эхом разносились под сводами замка, затихая где-то вдали, смешиваясь с шёпотом портретов и скрипом половиц. А Гарри стоял, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрел ему вслед. В груди зарождалось что-то странное, незнакомое — не любовь, нет. Но уже и не ненависть. Что-то среднее, что могло вырасти во что угодно, если дать ему шанс.