Одинокая звезда

***

Сон

Сон приходит незваным, как всегда, — крадучись, в тот момент, когда сознание уже сдалось, а тело ещё не успело замереть в своей обычной ночной напряжённости. Я проваливаюсь в него не сразу, а ступенчато: сначала чувствую, как исчезает тяжесть одеяла, потом перестаю слышать дыхание соседок, потом мир за окном — с его вечным шумом и чужими голосами — превращается в белую пустоту. Я стою посреди пустой аудитории. Не нашей, нет. Здесь всё другое: высокие окна в пол, почти до потолка, с тяжёлыми бархатными шторами цвета тёмной вишни. Пол — тёмный паркет, начищенный до тусклого блеска. Стены выкрашены в бледно-зелёный, как в старых университетских корпусах, где ещё помнят лекции прошлого века. Пахнет пылью и — странно — липами. Откуда здесь липы, если за окнами ноябрь? Сквозняк колышет шторы, и они вздыхают, как живые. На мне лёгкое платье. Я чувствую это — ткань касается ног, воздух гладит открытые руки. Я должна мёрзнуть, потому что ноябрь, потому что сквозняк, потому что в таких местах всегда холодно. Но мне тепло. Впервые за долгое время мне по-настоящему, глубоко тепло. Не от батарей, не от чашки чая, а откуда-то изнутри, будто кто-то зажёг лампу в самой глубине грудной клетки. Я не сразу замечаю его. Он стоит у окна, спиной ко мне, смотрит на улицу. Свет падает сбоку, вырисовывая силуэт — плечи, чуть наклонённую голову, руки, спокойно опущенные вдоль тела. Он не оборачивается, но я знаю, что он здесь. Я чувствую его присутствие кожей, тем же внутренним теплом. Я знаю его. Мы учимся в одной группе. Сидим на парах в одной аудитории, иногда в одном ряду. Арсений. Он всегда спокойный, не лезет в душу, не пытается быть душой компании. Просто есть. Иногда мы перебрасываемся парой фраз — о домашнем задании, о расписании, о том, какой преподаватель сегодня злой. Я запомнила, как он смотрит — внимательно, но без настойчивости. Как будто видит чуть больше, чем ему показывают. Во сне его лицо размыто, но я знаю, что это он. Голос, плечи, манера стоять — слегка расслабленно, но с какой-то внутренней СОБРАННОСТЬЮ. Он медленно оборачивается. Без спешки, будто знает, что я никуда не уйду. Смотрит на меня без удивления — будто ждал, будто я здесь именно то, что должно быть. Глаза — серые. Я почему-то запоминаю это с пугающей чёткостью. Не просто серые, а светлые, почти прозрачные, с тёмным ободком по краю радужки. Они смотрят спокойно, без той настороженности, с которой обычно смотрят на меня люди, не зная, чего ждать от «весёлой Лерки». — Ты здесь, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает. Голос низкий, спокойный, без вопросительной интонации. Я хочу сказать что-то смешное, отшутиться, как всегда. Открываю рот, но слова не приходят. Во рту сухо, язык будто примёрз к нёбу. Я чувствую, как привычная маска соскальзывает, но не могу её удержать. И странное дело — я не хочу её удерживать. Он делает шаг ко мне. Потом ещё один. Я не отступаю. Ноги будто приросли к паркету, но я не боюсь. Тепло внутри становится сильнее, разливается от груди к животу, к рукам, к кончикам пальцев. Он подходит так близко, что я чувствую запах. Обычный, человеческий, немного сладковатый — как от кофе с корицей, или от свежей выпечки, или просто от чьей-то кожи, нагретой солнцем. Пахнет уютом. Домом, которого у меня здесь нет. Он поднимает руку и касается моего лица. Пальцы тёплые. Сухие. Он проводит большим пальцем по скуле, медленно, будто пробуя на ощупь. У меня перехватывает дыхание. Сердце стучит где-то в горле. — Ты всегда смеёшься, — говорит он тихо. — А сейчас не смеёшься. Я открываю рот, чтобы ответить, что это неправда, что я вообще-то очень весёлая, что это моё нормальное состояние, что я просто устала, но он меня целует. Не резко, не напористо. Спокойно, как будто это самое естественное движение в мире. Губы — мягкие, тёплые. И я... я не сопротивляюсь. Я таю. Внутри разливается такое сильное, такое жаркое тепло, что у меня кружится голова. Я закрываю глаза и чувствую, как его пальцы скользят по моей щеке, зарываются в волосы, сжимают затылок. Я тянусь к нему, будто всю жизнь только этого и ждала. И в этот момент я просыпаюсь...

***

Пробуждение

Грохот. Твою мать... Соседка сверху снова роняет что-то тяжёлое — кажется, в этой комнате живут исключительно слоновьи балерины. Реальность врывается в меня, как ледяная вода, выброшенная в лицо ведром. Я лежу с открытыми глазами, глядя в знакомый зелёный потолок с разводами, похожими на карту материков. Сердце колотится где-то в горле, пульс отдаётся в висках. Губы горят — от воображаемого прикосновения. Я провожу по ним рукой, как будто могу стереть след, убрать это предательское тепло. — Чёрт, — шепчу я в пустоту. Комната пуста. Соседки-первокурсницы уже умчались на первую пару — их кровати застелены идеально, с плюшевыми зайцами и розовыми пледами. Моя сторона — серое одеяло, стопка книг на тумбочке, пустой стакан с остатками вчерашнего чая. Всё как всегда. Ничего не изменилось. Но внутри меня что-то сдвинулось. И мне это не нравится. Я закрываю глаза и тру лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сна. Не надо. Только не это. Я не планировала. Я не хочу. Я так долго училась быть спокойной, так долго выстраивала вокруг себя стены из шуток и лёгкости, что одна трещина может обрушить всё. Но сон был таким реальным. Тёплым. Я до сих пор чувствую его пальцы на своей щеке. Я помню запах — кофе с корицей. Я помню его голос: «Ты всегда смеёшься». Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками, подтягиваю их к груди. В голове проносится: откуда ему знать, смеюсь ли я всегда? Мы учимся в одной группе, но говорили от силы пару раз. Он даже не вспомнит, как меня зовут, если я не напомню. А я тут развожу драму из-за какого-то сна. Злость поднимается во мне, острая и горячая. На себя. За то, что позволила этому случиться даже во сне. За то, что моё тело помнит, как это — когда кто-то касается тебя не потому, что ты полезен или удобен, а просто потому, что... потому что. — Прекрати, — говорю я вслух. Голос звучит хрипло, неуверенно. Но внутри всё дрожит. Я чувствую, как под рёбрами разрастается что-то маленькое, тёплое, опасное. Я знаю это чувство. Я уже несколько раз впускала его в себя, и каждый раз оно оставляло после себя пустоту и боль.

***

Воспоминание. Первое.

Я вспоминаю первый раз. Мне было девятнадцать. Я была наивной, верящей в то, что если любить достаточно сильно, то всё обязательно получится. Я любила человека несколько лет. Несколько лет — это целая жизнь, когда тебе только за двадцать. Он был старше. Умный, замкнутый, с красивыми руками и голосом, который я могла слушать часами. Мы общались, но странно — он то подпускал меня близко, то отталкивал. Я строила диалоги в голове, ждала сообщений, выискивала в его словах намёки на что-то большее. Я думала: если я буду терпеливой, если я буду рядом, если я докажу, что я не такая, как все, то он откроется. Он не открывался. Я перестала есть. Перестала спать. Я смотрела в потолок ночами и чувствовала, как проваливаюсь в чёрную дыру, которая с каждым днём становится всё глубже. Я похудела так, что рёбра можно было пересчитать через футболку. Мать звонила и плакала в трубку: «Лера, ты себя убиваешь». А я не могла остановиться. Это была не любовь уже, а зависимость. Апатия. Я перестала хотеть что-либо делать, потому что любое действие не имело смысла без него. А потом, спустя год, он начал открываться. Стал рассказывать о себе, доверять, звать гулять. Я обрадовалась, думала — вот оно, наконец-то. Но он сразу поставил границу. Чётко, безжалостно: «Между нами ничего не будет. Ты мой друг, и это не изменится». Я смирилась. Отпускала долго, мучительно, как рвала старую кожу. Училась дышать без него. Училась радоваться без него. И смогла. Теперь мы близкие друзья. Я не стремлюсь к большему. Я знаю: если бы я попробовала снова, я бы просто разбилась о те же камни. Так что нет. Я выбрала дружбу. И мне этого достаточно. Но почему тогда сейчас, после этого сна, я вспоминаю, как боялась, что он не напишет? Как ждала? Как смотрела в телефон, обновляя чат каждые пять минут?

Воспоминание. Второе.

Вторая история была другой. И хуже. Друг. Мы учились вместе, делали проекты, сидели в одной компании. Он был весёлым, лёгким, всегда готовым помочь. Я думала, мы друзья. Настоящие. Я даже чувствовала к нему что-то большее, но держала при себе, потому что боялась испортить. А потом оказалось, что он просто... использовал. Нас с подругой. Мы были удобны: вместе делать задания, вместе ходить на пары, вместе обедать. Ему было удобно. Мы тащили его на себе — он присоединялся к нашим проектам, мы делились конспектами, выручали с долгами. Я не замечала этого тогда. Мне казалось, что мы команда. На последнем курсе подруга нашла работу. И всё посыпалось. Она стала отдаляться, он — за ней. А я осталась где-то на периферии, как вещь, которая больше не нужна. Я пыталась понять, спрашивала: «Всё в порядке?» — «Да, конечно, вы мои друзья». Но слова расходились с делами. Встречи становились реже, сообщения — короче. Я жила уже в другом городе, полгода. Он приезжал недавно, и я узнала об этом постфактум, из сторис. «Почему не пригласил встретиться?» — спросила я. Он начал оправдываться: думал, я занята, не хотел отвлекать, был всего на два дня. Хотя я всегда говорила: найду время. Всегда. Я не стала спорить. Просто вычеркнула его. Молча, без скандала. Он даже не знает, что для меня его больше не существует. И это к лучшему. Теперь я никого не жду. Никого не впускаю. Я научилась быть одна. Научилась не нуждаться. Научилась смеяться, когда хочется плакать, и улыбаться, когда хочется закрыться в комнате и не выходить. Тогда почему сон? Почему эти серые глаза и тёплые пальцы? Почему я всё ещё чувствую его поцелуй на губах?

***

Утро... Я заставляю себя встать. Ноги ватные, голова тяжёлая — не от недосыпа, от этого сна. Я иду в душ, надеясь, что горячая вода смоет остатки тепла, которые он оставил во мне. Но вода еле тёплая — в общаге с горячей водой вечная проблема. Я стою под тонкой струйкой, дрожа, и думаю о том, как сильно я устала от холода. От холода в комнате, от холода в душе, от холода внутри. Я одеваюсь медленно, тщательно, как солдат перед боем. Джинсы, толстовка с капюшоном — мой любимый «кокон». Волосы собираю в пучок, чтобы не лезли в лицо. В зеркале на двери — отражение. Бледное лицо, тени под глазами, потрескавшиеся губы. Я выгляжу на все свои двадцать четыре, а может, и на все тридцать. Я смотрю на себя секунду, потом строю дурацкую рожицу, поправляю воротник и шепчу: — Давай, Лера. Включай режим. Но сегодня режим включается с трудом. Выхожу в коридор, и привычные звуки общаги — смех, музыка, чьи-то громкие разговоры — действуют на меня, как наждак на открытую рану. Я иду к кухне, чтобы заварить чай, и на полпути сталкиваюсь с Алисой из 312. — Лерка! — она, как всегда, громкая, яркая, в цветастой толстовке и с двумя пакетами из магазина. — Ты чего такая кислая? Опять старая бабка не выспалась? - она смеётся, тыкая меня локтем. Она не злая. Она просто не представляет, что бывает другое состояние. — Ага, — говорю я, выдавливая улыбку. — Соседки сверху опять штангу роняли. Я уже думаю, может, мне к ним на секцию записаться? Алиса ржёт. Ей нравится, когда я шучу. — Ты смешная, — говорит она и убегает по своим делам. Смешная. Да. Это моё амплуа. На кухне никого. Я ставлю чайник, смотрю в грязное окно. За стеклом — серое небо, мокрый асфальт, деревья с чёрными ветками, похожие на перевёрнутые вены. Внутри всё ещё дрожит что-то, и я не могу понять — то ли это от холода, то ли от того сна. Чайник закипает. Я завариваю дешёвый зелёный чай, грею о кружку ладони. Сейчас половина двенадцатого. У меня пара в час дня, а перед этим — помощь старосте. Значит, мой час тишины истекает. Я пью чай медленно, обжигаясь, и смотрю на телефон. В мессенджере — тишина. Никто не пишет. И это правильно. Я не хочу, чтобы кто-то писал. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Но почему-то я думаю о нём. Об Арсении. О том, как он сидит на парах — обычно на втором ряду, ближе к окну. О том, как он иногда задаёт вопросы, спокойно и по делу. О том, как один раз он посмотрел на меня, когда я шутила с девчонками, и у него чуть дрогнули губы — не улыбка, но что-то близкое. Я запрещаю себе думать о нём дальше. Допиваю чай, мою кружку, иду в комнату за ноутбуком. Семинар. В универе всё идёт как обычно — до тех пор, пока не начинается семинар по предмету, который я ненавижу. Не сам предмет, нет. Преподаватель хороший, материал интересный. Но сегодня он решил устроить конкурс на баллы. Групповая работа, победитель получает зачётные баллы, остальные — ноль. Я не люблю соревнования, где кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Это не про знания, это про удачу, про умение подставиться, про то, у кого лучше связи. Но вслух я, конечно, ничего не говорю. Улыбаюсь, киваю, когда преподаватель объясняет правила. Мы делимся на группы. Меня кидают в команду с тремя девчонками-первокурсницами и парнем с параллельного потока, который тут же забивает на работу и утыкается в телефон. Я должна быть старшей, опытной, тянуть на себе. Обычно я справляюсь. Обычно я улыбаюсь, распределяю задачи, подбадриваю. Но сегодня всё идёт не так. Сначала начинает болеть голова. Тупая, пульсирующая боль за глазницами, которая отдаёт в затылок. Я пью воду, пытаюсь сосредоточиться на задании, но строчки расплываются. Потом к голове добавляется живот. Тянущая, ноющая боль, от которой хочется согнуться пополам. Я не завтракала. Наверное, стоило поесть. Или не стоило пить этот дешёвый чай. — Лера, а как это посчитать? — тянет руку одна из девчонок, та, что с розовой заколкой. Я объясняю. Спокойно, терпеливо. Показываю формулу, проговариваю каждый шаг. — Лера, а мы правильно делаем? — спрашивает другая через пять минут. — Да, всё верно, — говорю я. Голос звучит ровно, но внутри я сжимаюсь от боли. Конкурс в самом разгаре. Другие группы шумят, спорят, что-то доказывают. Моя команда то и дело оглядывается на меня. Я веду, тащу, объясняю. Парень с параллельного потока даже не поднимает головы — он листает ленту в телефоне, иногда вставляет какие-то комментарии, которые никому не нужны. В какой-то момент девчонки начинают спорить между собой о том, как лучше представить результат. Одна хочет сделать презентацию, вторая — просто вывести формулы на доску, третья настаивает на раздаточном материале. Я пытаюсь их помирить, предложить компромисс, но они не слушают. Одна повышает голос, вторая чуть не плачет. — Девочки, давайте спокойно, — говорю я, чувствуя, как пульсирующая боль в голове становится невыносимой. — А ты вообще не на нашей стороне! — вдруг выпаливает третья, глядя на меня с обидой. — Ты только своё предлагаешь! Я смотрю на неё. На её раскрасневшееся лицо, на сжатые губы. И что-то внутри меня обрывается. Боль в голове становится невыносимой. Живот скручивает спазмом. Я чувствую, как маска трескается по швам. Я не могу. Я не могу сейчас быть доброй, терпеливой, разумной. Не могу смешить их и успокаивать. Не могу быть «весёлой Леркой», когда внутри всё горит и крутится. — Значит, так, — говорю я тихо, но жёстко. Все замолкают. Парень с параллельного потока поднимает голову от телефона. — Я сейчас делаю эту работу. За всех. Потому что через двадцать минут сдавать, а вы не можете даже распределить, кто говорит. Если хотите баллы — сидите тихо и не мешайте. В кабинете повисает тишина. Девчонки переглядываются. Я не смотрю на них. Отворачиваюсь к ноутбуку и начинаю лихорадочно набирать текст. Пальцы дрожат. Боль такая, что перед глазами плывут пятна. Я сжимаю зубы, вдавливаю пальцы в клавиши. Я чувствую на себе взгляды. Чувствую, как из «весёлой Лерки» я превратилась в «стерву». Но мне всё равно. Маска слетела. И под ней — просто человек, которому плохо. Физически и морально. Мы сдаём работу. Не первыми, но баллы получаем. Девчонки молчат и стараются не смотреть на меня. Когда семинар заканчивается, я собираю вещи и выхожу первой, даже не дождавшись, пока преподаватель объявит оценки. В коридоре я прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Голова раскалывается. Живот скручивает. Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Нужно поесть. Нужно выпить воды. Нужно просто пережить этот день. Я достаю телефон, чтобы проверить время. На экране — несколько уведомлений. Общий чат группы, два спама, сообщение от старосты с напоминанием. И одно от... него. Арсений. Я замираю посреди коридора, прижавшись спиной к холодной стене. Мимо пробегают студенты, кто-то толкает меня плечом, кто-то бросает «извини» на бегу. Я не реагирую. Смотрю на экран. Сообщение пришло двадцать минут назад. Он пишет: «Привет. Ты сегодня на семинаре была? Я проходил мимо, заглянул. У вас там как в кипящем котле». Простое, нейтральное. Ничего личного. Я выдыхаю. Конечно. Он просто заметил суматоху. Может, проходил мимо, услышал шум, заглянул из любопытства. Я уже собираюсь ответить что-то вроде «да, всё норм, обычная групповая работа» и поставить смайлик, как приходит второе сообщение. «Ты выглядела не очень. Надеюсь, всё в порядке». Сердце пропускает удар. Он заметил. Не шум, не девчонок, не конкурс. А меня. То, что мне плохо. И при этом он не спрашивает прямо — «что случилось?», «ты заболела?». Он не лезет. Не требует объяснений. Просто констатирует факт и оставляет пространство. Я смотрю на экран. Пальцы замирают над клавиатурой. Что ответить? Привычное «всё отлично, просто устала» с эмодзи? Или честно — «мне плохо, болит голова, я сорвалась на девчонках, и мне стыдно, и вообще я не знаю, что со мной»? Я выбираю первое. Потому что честность — это риск. А я больше не рискую. «Да всё норм, семинар вымотал 🔥 Спасибо, что заметил)». Отправляю и убираю телефон в карман. Но через секунду снова достаю — проверить, не пришёл ли ответ. Не пришёл. Я иду к выходу, перешагивая через чьи-то рюкзаки, лавируя между группами студентов. В голове крутится его сообщение. «Ты выглядела не очень». Он смотрел на меня. Достаточно долго, чтобы заметить. И ему не всё равно? Или просто вежливость? Или он такой со всеми? Я вспоминаю сон. Его пальцы на моей щеке. Тёплые. — Нет, — шепчу я себе под нос. — Не надо. Я возвращаюсь в общагу к шести. В коридорах уже шумно — кто-то готовит ужин, кто-то смотрит фильм, кто-то собирается на вечеринку. Моя комната пуста — соседки ушли к кому-то в гости, обещали быть поздно. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней лбом, чувствуя, как дерево холодит разгорячённую кожу. В комнате темно. Я не включаю свет. Иду к кровати, падаю на неё, не раздеваясь. Натягиваю одеяло до подбородка. В наушниках включаю музыку — что-то грустное, тягучее, чтобы заглушить мысли. Но мысли всё равно лезут. Я снова прокручиваю сегодняшний день. Сон. Потом девчонки на семинаре. Мой срыв. Их испуганные лица. Я была резкой. Я была жёсткой. Я никогда так не разговариваю с людьми, даже когда мне плохо. Я всегда держу себя в руках. А сегодня — не смогла. А потом его сообщение. Я достаю телефон. Смотрю на переписку. Он так и не ответил на мой смайлик. И правильно. Я дала понять, что не хочу говорить. Что всё «норм». Но внутри что-то ноет — маленькое, глупое, обиженное. Почему он не спросил ещё? Почему не настоял? Почему не написал «ты точно в порядке?». — Потому что ты сама сказала «всё норм», — говорю я вслух. Голос звучит глухо в пустой комнате. — Потому что он не обязан лезть в твою жизнь. Потому что ты ему никто. Я переворачиваюсь на бок, обхватываю себя руками. В комнате холодно. Батареи остыли к вечеру, окна плохо держат тепло, сквозняк гуляет по полу. Я дрожу, но это не только от холода. Это от того, что внутри меня кто-то поселился — маленький, глупый росток надежды. Я чувствую его, и это пугает сильнее, чем любая боль. — Не надо, — шепчу я в пустоту. — Пожалуйста. Не надо. Музыка играет. В наушниках голос поёт о том, что «мы могли бы быть», но я нажимаю «дальше», пропускаю трек. Я не хочу «могли бы». Я хочу спокойствия. Хочу тишины. Хочу, чтобы никто не трогал то, что я так долго собирала по кускам. Но сердце, глупое, предательское сердце, стучит в такт мелодии. И перед глазами — его сообщение: «Ты выглядела не очень. Надеюсь, всё в порядке». Я открываю переписку снова. Смотрю на его аватар — обычное фото, лицо без улыбки, просто взгляд в камеру. Серые глаза. Такие же, как во сне. Я пишу ему. Медленно, удаляя и переписывая каждое слово. «Спасибо. Было тяжеловато, но уже лучше». Отправляю. И сразу же жалею. Зачем? Зачем я это сделала? Он подумает, что я жду продолжения. Что я навязываюсь. Что я... Телефон вибрирует. Он ответил. «Рад, что лучше. Если хочешь выговориться — я слушаю. Без давления». Я смотрю на экран и чувствую, как к горлу подступает комок. «Без давления». Он знает. Или чувствует. Он даёт мне право не отвечать. Право закрыться. И это почему-то больнее, чем если бы он просто написал «ок». Я убираю телефон под подушку. Не отвечаю. В комнате темно. За окном — фонари, грязный свет, падающий на мокрый асфальт. Где-то внизу кто-то смеётся, громко, беззаботно. Я слушаю этот смех и чувствую себя космической станцией, которая давно потеряла связь с Землёй. Я вспоминаю первую любовь. Как я ждала. Как не спала. Как не ела. Как думала, что если я буду достаточно хорошей, достаточно терпеливой, достаточно смешной, то меня полюбят. Я вспоминаю, как он сказал «между нами ничего не будет», и как я кивнула с улыбкой, а потом всю ночь смотрела в потолок и чувствовала, как внутри что-то умирает. Я вспоминаю второго. Как оказалось, что я была просто удобным инструментом. Как я вычеркнула его, даже не сказав ни слова. Как теперь, когда я вижу его имя в ленте, я чувствую только пустоту. Больше никогда... Я не хочу снова чувствовать эту боль. Не хочу ждать сообщений. Не хочу анализировать каждое слово. Не хочу терять себя. Но почему тогда я не могу перестать думать о нём? О том, как он написал «ты выглядела не очень». О том, как он сказал «без давления». О том, как его пальцы во сне касались моего лица. Я засыпаю под музыку. Медленно, тяжело, как тонущий корабль. И перед тем, как провалиться в темноту, я чувствую, как телефон вибрирует под подушкой. Я не смотрю. Не могу. Боюсь увидеть его имя. Боюсь, что не смогу удержать стену, которую так долго строила. Но сон приходит снова. Не такой яркий, как прошлой ночью, — обрывок, тень. Я снова в той аудитории. Стою у окна, смотрю на улицу. Он позади, я чувствую его присутствие. Он не касается меня, не говорит ничего. Просто стоит рядом. И мне тепло. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, но не успеваю — просыпаюсь от того, что кто-то громко хлопает дверью в коридоре. Соседки ещё не вернулись. В комнате всё так же темно и холодно. Я лежу, глядя в потолок, и чувствую, как внутри пульсирует что-то тёплое, живое, опасное. — Только не это, — шепчу я. — Пожалуйста. Только не снова. Но звезда внутри уже зажглась. Маленькая, одинокая, но упрямая. И я не знаю, как её погасить.