Одинокая звезда

Суббота в общежитии — это отдельный вид искусства. В будни ещё можно притвориться, что ты просто очень занята, что у тебя пары, домашние задания, вечная гонка за дедлайнами. Но в выходные весь этот карточный домик рушится. Потому что в выходные у всех есть время: время шуметь, собираться компаниями, громко смеяться в коридорах, заваривать пельмени на четверых и смотреть фильмы до двух ночи. А у меня есть время думать. Я просыпаюсь от того, что за окном слишком светло. Шторы в нашей комнате — тонкие, дешёвые, они не спасают ни от солнца, ни от чужих взглядов, если кто-то вдруг решит заглянуть. Соседки ещё спят: одна свернулась клубком под розовым пледом, вторая раскинулась звёздочкой, свесив ногу с кровати. Я лежу тихо, не двигаюсь, смотрю в потолок. У меня нет планов на сегодня. И это самое страшное. Когда нет расписания, нет обязательных пар, нет встреч, которые нельзя пропустить, — всё, что остаётся, это я. И мысли. А мысли сегодня тяжёлые, как мокрое одеяло. Они приходят не по одной, а целыми пластами: мама, дом, учёба, Арсений, этот сон, эта постоянная усталость, которая стала моим вторым именем. Я пытаюсь отогнать их, но они только плотнее облепляют сознание. Я достаю телефон. Экран загорается, режет глаза. 9:47. Пропущенный вызов от мамы. И сообщение: «Доброе утро, солнышко! Ты спишь ещё? Позвони, когда проснёшься». Я смотрю на эти слова и чувствую, как к горлу подступает что-то тёплое и болезненное одновременно. «Солнышко». Она всегда так меня называла. С самого детства. И я всегда была её солнышком — весёлым, ярким, живым. Таким, каким она хотела меня видеть. Таким, каким я научилась быть для всех. Я перевожу взгляд на соседок. Они спят. Мне нужно выйти, чтобы не разбудить их разговором. Я натягиваю толстовку поверх пижамной футболки, сунув ноги в пушистые носки (мамины, она прислала их в прошлой посылке), и выхожу в коридор. В коридоре тихо. На удивление. Кто-то, видимо, ещё не проснулся после вчерашнего. Я прохожу к окну в торце, сажусь на подоконник. Батарея под ним чуть тёплая, но я всё равно грею о неё ладони. Набираю мамин номер. Она отвечает после первого гудка. — Лерочка! — голос у неё такой родной, такой домашний, что у меня перехватывает дыхание. — Ну наконец-то, я уже думала, ты забыла про свою старую мать. — Мам, ну какая ты старая, — говорю я, и голос звучит ровно, даже игриво. Маска надевается сама собой, даже когда я этого не хочу. — Просто выспаться решила, выходной же. — Выспалась? — в её голосе слышится беспокойство. Она всегда чувствует, когда что-то не так, но я научилась это обходить. — Голос у тебя какой-то… не такой. — Какой «не такой»? — я даже смеюсь, легко, непринуждённо. — Мам, я просто только проснулась, ещё чаю не пила. Дай мне время раскачаться. Она смеётся в ответ, и я знаю, что купилась. Не потому что она глупая, а потому что хочет верить. Потому что верить легче, чем копать глубже. — Ну давай, иди пей свой чай, — говорит она. — А то я знаю тебя, опять целый день на голодном желудке. — Не буду, — обещаю я. И понимаю, что вру. Потому что есть не хочется уже давно. Еда стала чем-то формальным, чем-то, что я делаю, потому что «надо», а не потому что хочется. Мы говорим о пустяках. О погоде (у нас дождь, у них снег), о том, как прошла неделя (у меня «нормально», у неё — «всё как всегда»), о том, что отец опять забыл купить хлеб, когда ходил в магазин. Я слушаю её голос и закрываю глаза. Представляю нашу кухню. Жёлтый свет, занавески в цветочек, запах корицы — она любит печь булочки по выходным. Я так скучаю по этому запаху. По тому, как она трогает меня за плечо, когда проходит мимо. По тому, как мы пьём чай на кухне в тишине, и эта тишина не давит, а успокаивает. — Мам, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю себя остановить. — Что, солнышко? Я хочу сказать: «Мам, я хочу домой. Я не справляюсь. Мне тяжело. Я не знаю, зачем я здесь. Я не хочу быть взрослой, я хочу быть твоей маленькой Лерой, которая приходит из школы и рассказывает, как прошёл день. Я хочу, чтобы ты обняла меня и сказала, что всё будет хорошо. Что я справлюсь. Или что можно не справляться. Что можно просто вернуться». Но я не говорю этого. Потому что тогда ей придётся волноваться. А она и так волнуется. Она звонит каждый день, спрашивает, поела ли я, выспалась ли, не мёрзну ли. Она отправляет посылки с носками, печеньем и тёплыми кофтами. Она живёт этим — заботой обо мне. А если я скажу ей правду, она разобьётся. Она начнёт винить себя. Она скажет: «Я же говорила, не уезжай, зачем тебе эта магистратура в другом городе». И тогда мне придётся её успокаивать, а у меня на это нет сил. Я уже пробовала. Один раз. Месяц назад, когда всё навалилось особенно сильно. Я позвонила ей и сквозь зубы выдавила: «Мам, мне тут тяжело. Я не знаю, правильно ли я сделала, что поступила». Она замолчала на секунду, а потом сказала: «Лера, это просто трудности. Ты всегда была сильной. Ты справишься. Не бросай учёбу, ты столько сил вложила. Это просто период, он пройдёт». Я поняла тогда: она не услышит. Не потому что не хочет, а потому что боится. Боится, что я брошу. Боится, что я вернусь ни с чем. Боится, что я разочаруюсь в себе. И она права — я боялась того же. Но её слова прозвучали как приговор: «терпи, ты сильная». И я терплю. Я улыбаюсь по телефону, рассказываю, как здорово прошла неделя, как я помогала старосте, как мы делали групповой проект. Я вырезаю из реальности всё, что не помещается в картинку «у меня всё отлично». — Мам, я тебе перезвоню вечером, хорошо? — говорю я, чувствуя, что голос начинает дрожать. — Меня тут девчонки зовут завтракать. — Конечно, солнышко. Ты поешь, хорошо? Не забывай. — Не забуду. Я тебя люблю. — И я тебя люблю, доченька. До вечера. Я сбрасываю звонок и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном — серое небо, крыши соседних домов, галки, сидящие на проводах. Внутри — пустота и тоска, такие густые, что их можно было бы резать ножом. Я хочу домой. Я хочу в свою комнату, где стены помнят мой голос, где пахнет моими духами и мамиными булочками. Я хочу лечь на диван, укрыться пледом и смотреть глупые фильмы, зная, что через час мама принесёт чай и сядет рядом. Но я здесь. В чужом городе. В общежитии, где даже стены чужие. В магистратуре, которую я ненавижу. Я не хотела сюда поступать. Честно. Я хотела работать, хотела попробовать себя в чём-то новом, хотела просто отдохнуть от учёбы после бакалавриата. Но мама сказала: «Лера, у тебя такие хорошие оценки, ты не можешь просто так это бросить. Магистратура — это перспективы, это будущее. Ты пожалеешь, если не пойдёшь». И я пошла. Потому что не хотела её разочаровывать. Потому что привыкла быть хорошей, правильной, удобной. Я уже думала об отчислении. Серьёзно думала. Сидела ночью, смотрела на сайт университета, читала правила отчисления по собственному желанию. Даже написала заявление, но не отправила. Потому что знала: мама расстроится. Скажет, что я сдалась. Что я была так близко. Что надо было просто потерпеть. Я терплю. Уже полгода. Иногда мне кажется, что я разучилась делать что-то, кроме терпения. Терпеть холод, терпеть голод, терпеть одиночество, терпеть эту вечную роль «весёлой Лерки». Я стала профессионалом по терпению. И это, наверное, единственное, в чём я действительно преуспела за это время. Я сижу на подоконнике, пока пальцы не начинают мерзнуть. Потом иду в комнату, тихо одеваюсь, беру телефон и наушники. Соседки ещё спят, и я благодарна им за это. Мне нужно побыть одной, но в общаге это почти невозможно. Единственное место, где можно спрятаться, — это кухня, если повезёт, что там никого нет. Сегодня везёт. Кухня пуста. Я завариваю чай, сажусь за стол, смотрю в окно. В наушниках играет что-то тихое, инструментальное. Я ни о чём не думаю. Просто смотрю, как ветер качает ветки, и жду. Чего — не знаю. Может быть, вечера. Может быть, завтрашнего дня. Может быть, чего-то, что заставит меня почувствовать себя живой. После обеда в коридорах начинается движение. Кто-то включает музыку на всю общагу — что-то танцевальное, глупое, летнее, хотя за окном ноябрь. Из соседних комнат доносятся голоса: «А давайте сегодня соберёмся!», «У кого есть фильм ужасов?», «Я купила чипсы и пиво!». Я лежу на кровати, смотрю в телефон, делаю вид, что занята. Но в дверь стучат. — Лерка! — голос Алисы такой громкий, что, наверное, слышно на всём этаже. — Ты чего прячешься? Выходи, у нас тут тусовка! Я вздыхаю. Можно было бы сказать «нет». Можно было бы сослаться на головную боль, на усталость, на то, что мне нужно позвонить маме. Но я знаю, как это будет выглядеть: «Лерка опять забивает», «Лерка не хочет с нами», «Лерка странная». И тогда меня перестанут звать. А потом начнут обсуждать за спиной. А потом я останусь совсем одна. Нельзя. Маска должна быть надета. — Иду! — кричу я, и голос звучит бодро, почти радостно. Я поправляю волосы, натягиваю джинсы, наношу на лицо улыбку. Выхожу в коридор, и меня сразу подхватывает чужая энергия. Алиса тащит меня в комнату 312, где уже собралось человек восемь. На столе — чипсы, печенье, бутылки с газировкой и что-то покрепче, спрятанное под столом. Из ноутбука играет музыка, кто-то танцует, кто-то спорит о политике, кто-то просто сидит на подоконнике с задумчивым видом. — Лерка пришла! — объявляет Алиса, и все оборачиваются. Я улыбаюсь, делаю реверанс. — Не начинайте без меня, я главное украшение этого вечера. Кто-то смеётся, кто-то закатывает глаза. Мне наливают газировку, подсовывают пакет с чипсами. Я сажусь на диван, закидываю ногу на ногу, принимаю позу «своей в доску». — А что за повод? — спрашиваю я, кивая на стол. — А повод — суббота! — кричит парень с гитарой, которого я вижу впервые. Кажется, он с третьего этажа. — И день рождения у Дани, — добавляет кто-то. Я поворачиваю голову. Даня — высокий, лохматый, с вечно сонным лицом. Учится на потоке старше. Мы пару раз здоровались в коридоре. Он сидит на стуле, смущённо улыбается. — О, виновника торжества не поздравят? — говорю я, вставая. — Даня, с днём рождения! Желаю тебе поменьше пар, побольше выходных и чтобы стипендия не задерживалась. Все смеются. Даня кивает, благодарит. Я чувствую, как атмосфера становится теплее. Мои шутки работают, я вписываюсь. Это то, что от меня нужно. Я знаю свою роль. Дальше — как всегда. Я шучу, подкалываю, смеюсь над чужими шутками, даже когда они не смешные. Я поддерживаю разговор, задаю вопросы, делаю вид, что мне интересно, кто с кем встречается и кто кого бросил. Я рассказываю какую-то нелепую историю из своей жизни — наполовину выдуманную, наполовину приукрашенную. Все слушают, смеются, говорят: «Лерка, ты такая дура!» — и это звучит как комплимент. В какой-то момент кто-то ставит медленную музыку, и пары начинают танцевать. Я остаюсь на диване, откинувшись на спинку, наблюдаю. Внутри — пустота. Я как будто смотрю на себя со стороны: девушка в джинсах и толстовке, с идеальной улыбкой, сидит в кругу «друзей» и чувствует себя бесконечно одинокой. — Лер, а ты чего не танцуешь? — Алиса подсаживается ко мне, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. — Жду, пока кавалер найдётся, — подмигиваю я. — А то вдруг начну, а тут все заняты. — Ой, да найдётся! — она оглядывается. — Смотри, вон Арсений сидит, тоже один. Иди позови. Я вздрагиваю. Арсений. Я не заметила его среди гостей. Он сидит на подоконнике, в стороне от всех, с кружкой в руках, смотрит куда-то в окно. Он тоже здесь. Конечно, он же из нашей группы. — А он вообще танцует? — спрашиваю я как можно равнодушнее. — Не знаю, — пожимает плечами Алиса. — Но ты ж у нас смелая, иди пригласи. Я смеюсь, отмахиваюсь, говорю что-то про то, что «это слишком ответственная миссия». Но краем глаза смотрю на Арсения. Он поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. Всего на секунду. Я отвожу глаза первой. Сердце стучит быстрее. Я вспоминаю сон. Его пальцы на моей щеке. Тёплые губы. Я запрещаю себе думать об этом. Не здесь. Не сейчас. Я не могу позволить маске треснуть. — Ладно, — говорю я, вставая. — Пойду налью себе ещё чаю. Я выхожу в коридор, прислоняюсь к стене. В груди тяжело. Слишком много всего. Мамин голос утром, эта тусовка, его взгляд. Я чувствую, как внутри нарастает паника, как стены начинают давить. Нужно успокоиться. Нужно взять себя в руки. Нужно вернуться и продолжать играть. Я делаю несколько глубоких вдохов, как учила когда-то в интернете. Считаю до десяти. Потом иду на кухню, наливаю чай, медленно пью его, глядя в окно. Когда я возвращаюсь в комнату 312, атмосфера уже другая. Кто-то ушёл, кто-то сидит в телефонах. Музыка играет тише. Я сажусь на своё место, допиваю чай. — Лерка, а давай споём что-нибудь? — предлагает Алиса. — У тебя же голос хороший. — Ой, нет, — отмахиваюсь я. — Я сегодня не в форме. — Ну давай! — настаивает она. Я не хочу. Я хочу уйти в свою комнату, лечь, закрыть глаза и забыться. Но я знаю, что если откажусь, начнутся уговоры, потом обидки, потом вопросы. Поэтому я улыбаюсь и говорю: — Ладно, уговорили. Но если я сорву голос, вы мне потом споёте на свадьбе. Все смеются. Я беру телефон, нахожу минусовку какой-то старой песни, которую все знают. Начинаю петь. Голос звучит ровно, красиво, я знаю, что умею петь. Это ещё одна моя маска — «Лерка, которая может всё». Я пою о любви, о расставании, о чём-то, чего я никогда не говорила вслух. И когда песня заканчивается, все хлопают, кричат «браво», просят ещё. Я кланяюсь, улыбаюсь, говорю, что «артистке нужно отдохнуть». Но внутри меня всё сжимается. Потому что я пою о том, что чувствую, а никто этого не слышит. Они слышат только красивый голос. А то, что стоит за ним, остаётся за кадром. Как всегда. Я перехожу к окну, сажусь на подоконник, смотрю на улицу. За стеклом — чёрное небо, фонари, редкие прохожие. Холодно. Внутри и снаружи. — Хорошо поёшь, — слышу я голос рядом. Я оборачиваюсь. Арсений стоит в метре от меня, опирается плечом о стену. — Спасибо, — говорю я. — Давно не пела, голос сел немного. — Не заметно, — он смотрит на меня спокойно, без той наигранной весёлости, которой полна эта комната. — Ты вообще много чего умеешь. Учишься хорошо, поёшь, шутишь. — Золотая рыбка, — усмехаюсь я. — Могу ещё танцевать, но только если никто не видит. Он улыбается. — А почему никто не должен видеть? — Потому что это не очень красиво, — говорю я. — Как у пьяного жирафа. Он смеётся. Тихо, искренне. И я чувствую, как что-то внутри меня оттаивает. Совсем немного, но ощутимо. Это опасно. Я знаю, что это опасно. — А чего ты сегодня сидишь в стороне? — спрашиваю я, чтобы перевести разговор на него. — Не любишь шумные компании? — Не очень, — признаётся он. — Иногда нужно просто быть среди людей, но не с ними. Понимаешь? Я смотрю на него. Понимаю ли я? Лучше, чем кто-либо. — Понимаю, — говорю тихо. На несколько секунд между нами повисает тишина. Не неловкая, а какая-то... своя. Я чувствую, что он не требует от меня шуток. Не ждёт, что я буду его развлекать. Он просто стоит рядом, и мне не нужно ничего играть. — Ты часто так делаешь? — спрашиваю я. — Что? — Сидишь среди людей, но не с ними. Он пожимает плечами. — Часто. А ты? Я хочу сказать «нет». Хочу отшутиться. Но почему-то не могу. — Тоже часто, — говорю я. Он кивает, как будто ожидал этого ответа. — Мы похожи, наверное, — говорит он. — Только ты это скрываешь лучше. Я смотрю на него, и внутри поднимается волна паники. Он видит. Он видит сквозь мою маску. Я чувствую, как стена, которую я так долго строила, начинает трещать. — Не знаю, о чём ты, — говорю я, вставая. — Пойду, мне нужно позвонить маме. Я ухожу, не дожидаясь ответа. Выхожу в коридор, прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Сердце колотится. Руки дрожат. Он видит. Он видит меня. Это самое страшное, что могло случиться.

***

Тусовка заканчивается около одиннадцати. Я помогаю убрать со стола, мою кружки, выношу мусор. Когда я возвращаюсь в свою комнату, соседки уже спят. Я тихо раздеваюсь, ложусь в кровать, надеваю наушники. В телефоне — сообщение от мамы: «Как прошёл день, солнышко?» Я пишу: «Хорошо, были в гостях, пели песни. Всё отлично». Отправляю. И тут же приходит ответ: «Спокойной ночи, моя хорошая. Я тебя люблю». «И я тебя, мам»... Я убираю телефон, закрываю глаза. В наушниках играет музыка — та самая, которую я пела сегодня. Я слушаю слова и чувствую, как по щеке скатывается слеза. Я не плачу. Я не позволяю себе плакать. Но сегодня — исключение. Сегодня я слишком долго была весёлой. Слишком долго играла. И маска наконец-то соскользнула, когда никто не видит. Я плачу тихо, чтобы не разбудить соседок. Плачу о том, как я хочу домой. О том, как я устала. О том, что я не знаю, зачем я здесь. О том, что я, наверное, никогда не научусь быть счастливой там, где меня никто по-настоящему не знает. Я вспоминаю разговор с мамой. Её голос. Как она сказала: «Ты справишься». Она верит в меня. Она не знает, что я каждое утро заставляю себя встать. Что я каждое утро надеваю маску, как бронежилет. Что я хочу отчислиться, но не могу, потому что не хочу её расстраивать. Я вспоминаю Арсения. Его взгляд сегодня. Он смотрел на меня, когда я пела. Не так, как все. Не с восхищением или весёлостью. Он смотрел... внимательно. Как будто пытался разглядеть что-то за моей улыбкой. — Мы похожи, — сказал он. — Только ты это скрываешь лучше. Я закрываю лицо руками. Он видит. Он видит то, что я прячу от всех. И это пугает меня больше, чем если бы он ничего не замечал. Потому что если он увидит всё, маска перестанет работать. А без маски я не выживу. Без маски я просто девушка, которая хочет домой, которая не справляется, которая плачет по ночам в пустой комнате. Я вытираю лицо, переворачиваюсь на другой бок. В наушниках играет следующая песня — тихая, грустная, о том, что «всё пройдёт». Я хочу верить, что пройдёт. Что это просто период. Что однажды я проснусь и пойму, что мне здесь хорошо. Что я найду тепло, которое ищу. Что перестану быть одинокой звездой, которая светит для всех, но не греет никого. Но пока что я просто лежу в темноте, слушаю музыку и жду. Жду, когда закончится этот день. Жду, когда наступит утро. Жду, когда я снова надену маску и пойду играть свою роль. Потому что это единственное, что я умею.

***

В понедельник я просыпаюсь с тяжёлой головой. Соседки уже собрались, щебечут, смеются. Я заставляю себя встать, одеться, нанести на лицо улыбку. На парах я сажусь на своё обычное место. Арсений входит в аудиторию, я ловлю себя на том, что ищу его взглядом. Наши глаза встречаются, он кивает, я киваю в ответ. Всё. Ничего больше. Но внутри что-то ёкает. После первой пары ко мне подходит Алиса. — Лерка, ты сегодня какая-то странная, — говорит она. — Опять не выспалась? — Выспалась, — отвечаю я. — Просто понедельник. — Ты на субботней тусовке с Арсением разговаривала, — она хитро щурится. — Что-то я не знала, что вы общаетесь. — Мы не общаемся, — говорю я как можно равнодушнее. — Просто случайно оказались рядом. — Ага, случайно, — тянет она. — Он вообще редко с кем разговаривает. А с тобой — целых пять минут. — Алиса, прекрати, — я смеюсь, чтобы скрыть смущение. — Мы говорили о том, как он не любит шумные компании. Всё. — Ну-ну, — она подмигивает и убегает. Я остаюсь в коридоре, прижимаюсь спиной к стене. Почему меня это так задевает? Почему я вообще думаю об этом? Я не хочу влюбляться. Я не хочу снова проходить через это. Я не хочу. Но сердце не слушается.

***

Вечером я сижу в своей комнате, смотрю в потолок, слушаю музыку. Телефон вибрирует. Сообщение от Арсения. «Привет. Извини, если в субботу сказал что-то лишнее. Просто показалось, что мы с тобой похожи. Не хотел тебя смутить». Я смотрю на экран. Читаю сообщение снова и снова. Он извиняется. Он думает, что смутил меня. Он не знает, что смутило меня не его слова, а то, что он увидел то, что никто не должен видеть. Я пишу ответ: «Всё нормально, ты ничего лишнего не сказал. Просто устала, поэтому ушла». Он отвечает: «Понял. Если хочешь поговорить — я рядом. Без давления». «Без давления». Он уже говорил это. И тогда, и сейчас это звучит как приглашение. И как предупреждение одновременно. Я убираю телефон, не отвечая. Не могу. Потому что если я начну говорить, я не смогу остановиться. А если я не смогу остановиться, маска рухнет окончательно. Я закрываю глаза и снова вижу его лицо. Серые глаза. Спокойный голос. «Мы похожи». Мы похожи. Два человека, которые сидят среди людей, но не с ними. Две звезды, которые светят для всех, но не греют никого. Может быть, поэтому мне так страшно. Потому что если он такой же, как я, он поймёт. А если он поймёт, я не смогу притворяться. И тогда мне придётся быть настоящей. А я не знаю, как это — быть настоящей. Я так долго играла роли, что забыла, кто я на самом деле. Я засыпаю с этой мыслью. И мне снится сон. Не тот, яркий, с поцелуем. Другой. Я стою посреди пустой аудитории, и вокруг меня — зеркала. Во всех — я. В разных масках. Весёлая, умная, удобная, сильная. Я хожу между ними, пытаясь найти ту, которая настоящая, но не нахожу. А в конце зала стоит Арсений. Он смотрит на меня и говорит: «Ты здесь». И я просыпаюсь с чувством, что что-то изменилось. Не знаю, что. Но трещины в стене становятся больше. И я не знаю, смогу ли я их заделать.