how deep is your love?

Прошло несколько месяцев.       Весна в Вашингтоне уже полностью вступила в свои права — окна были распахнуты, и в квартиру врывался тёплый ветер с запахом цветения. Леон стоял на балконе в одних чёрных боксерах, опираясь локтями о перила, и смотрел на город внизу. В руках — уже не сигарета, а просто пустая чашка из-под кофе, которую он медленно крутил в пальцах. Он больше не курил. Не потому что «бросил ради здоровья», а потому что больше не нуждался в этой отраве, чтобы заглушить стыд.       Стыд ушёл.       Тот самый, что годами грыз его изнутри, как вирус, который не убивал, но медленно разрушал, делал его ущербным. После Раккун-Сити, после Испании, после каждой миссии, где тело снова и снова ломали, травили, сшивали заново. Он думал, что потерял себя навсегда. Думал, что стал для Ады не мужчиной, а лишь тенью того мальчика, которого она поцеловала в трясущемся поезде под землёй. Он ненавидел себя за каждую ночь, когда она кончала у него на языке или на пальцах, а он оставался пустым, тяжёлым, бесполезным.       А потом она спасла его. Снова.       Не лекарствами. Не разговорами с психологом. Не силой воли.       Она спасла его самым «грязным», самым запретным способом, на который только могла решиться женщина, любящая так глубоко, что готова была стать для него всем — даже тем, что сама раньше считала недопустимым.       Ее усилия.       В ту ночь он кончил трижды. По-настоящему. В неё. В её рот. В её руку. И впервые за годы почувствовал, как тело снова принадлежит ему. Как кровь приливает туда, куда должна. Как он может быть внутри неё — глубоко, сильно, долго — и слышать, как она кричит его имя не из жалости, а от настоящего, дикого желания.       С тех пор всё изменилось.       Теперь Леон мог любить её когда захочет. Не руками. Не языком. А всем собой. Он брал её каждую ночь. Иногда нежно и медленно, почти благоговейно, целуя каждый сантиметр кожи, словно боялся, что это снова исчезнет. Иногда жёстко, грубо, прижимая её лицом в подушку и входя так глубоко, что она задыхалась от переполнения. Он кончал в неё — горячо, обильно, чувствуя, как она сжимается вокруг него и дрожит в ответ. Она не сопротивлялась. Она умоляла об этом. И каждый раз, когда он заканчивал, он прижимал её к себе и шептал одно и то же: «.. я люблю тебя. Я люблю тебя. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.»       Ада плакала тогда. Не от грусти — от счастья, которое было слишком большим для одного сердца. Она гладила его по волосам и отвечала взаимностью.       Но был ещё один секрет, который они оба хранили в тишине спальни, в полумраке, когда свет выключен и только их дыхание нарушает тишину.       Им обоим понравилось. То самое.       Леон никогда не говорил об этом вслух первым — слишком смущался, слишком привык считать это чем-то стыдным. Но Ада видела. Видела, как его глаза темнеют, когда она иногда, уже после того, как он кончил в неё, проводит пальцами ниже и нежно касается его входа. Как он вздрагивает и тихо стонет, когда она шепчет: «Хочешь, я снова возьму тебя сзади?» Он хотел.       Иногда даже просил — хриплым, почти стыдливым голосом: — Ада… пальцами… как тогда. Можешь, пока я в тебе…       И она делала. Медленно. Нежно. Иногда с игрушкой. Иногда просто своими пальцами, чувствуя, как он сжимается вокруг неё и кончает ещё раз — уже внутри неё, от двойного удовольствия. Леон научился принимать это. Не как слабость. А как ещё одну форму доверия. Ещё одну форму любви. Он доверял ей настолько, что позволял войти в себя. А она… она открыла для себя, как сладко быть той, кто даёт ему это новое, запретное наслаждение.       Иногда, когда они лежали после, сплетённые и мокрые, Ада тихо смеялась и целовала его в плечо: — Знаешь… я теперь тоже могу тебя «трахнуть». И тебе это нравится, признайся!       Леон краснел — до сих пор краснел, после всех этих месяцев — но улыбался. Настоящей, спокойной улыбкой, которой у него не было с юных лет. — Нравится, — признавался он наконец. — Всё, что ты делаешь… нравится.       Они не стали «другими». Они просто стали целыми.       Многолетняя война с собственным телом закончилась не победой лекарств и не чудом. Она закончилась доверием. Любовью. И готовностью Ады Вонг пойти на любой «грех», лишь бы её Леон снова почувствовал себя мужчиной.       И теперь, стоя на балконе и глядя на весенний город, Леон знал точно:       Он спасён. Не потому что член снова стоит. А потому что рядом — женщина, которая нашла его волей судьбы в богом забытой деревушке, ворвавшаяся со звоном колокола и ценным подарком в виде его собственной жизни. Ада вошла в самые тёмные, самые секретные уголки его тела и души… и осталась. Ждала каждый последний четверг.       И которая теперь могла взять его сзади — когда захочет.       А он — позволит ей.       Потому что теперь он не боялся.       Потому что теперь он был её.       Полностью.       Навсегда.