– Вещь?..

Грохот. И тьма. Бесконечная, леденящая и без того замёрзшую частичку души Вещи, непроглядная и чёрная. Похожая на волосы его хозяйки... Они победили. Айзек мёртв. Его истинное «Я», прочно связанное с этим чудовищем, восставшим из могилы по нелепому стечению обстоятельств, бьётся в агонии, чувствуя насильственный разрыв с тем, кто являлся его настоящим обладателем. Тело Найта, распластанное на полу, не шевелится. Навсегда застыли широко распахнутые от удивления и шока карие глаза. Механическое сердце не бьётся – вот оно, лежит, зажатое в его изрезанной ладони, такое же холодное и одинокое, как он сам. Гения не поймёт никто кроме другого гения. Айзека понять никто и не пытался. Пальцы подрагивают от холода. Тыльная сторона кисти болит от царапин и негостеприимного пола. Жутко ноет место сшивания ниток: Айзек не поскупился навсегда оставить ему шрамы, привязав на металлические тонкие нити явно медицинского происхождения. Он ведь мог не выбраться...» – мелькает мысль в почему-то пустом и совершенно ясном сознании. Мог не найти в себе сил разорвать приятный контакт, не суметь отодрать себя от собственной главной части, остался бы всего лишь рукой – простым инструментом сумасшедшего учёного, желающего отомстить его семье. Нет. Вещь не мог себе позволить такой роскоши, глядя в чернильные глаза, впервые в жизни в которых плескалась отчаянная надежда. Не мог. И в итоге всех спас. В который раз? Где-то сбоку слышатся голос родных, Аддамсов – безумных, прямо скажем, ненормальных, временами жутко раздражающих, но родных. За время, проведённое с ними, Вещь к ним привык, привязался, пускай с ним и обращались, как с послушной собакой и постоянно запрягали делами. Пускай не платили даже особо и вообще вели себя с ним, как со слугой, пускай – Вещь не обижается. Наверное. Или всё-таки нет?.. Внезапно холод отступает. Причём не один; вместе с еле терпимой болью и усталостью. Вещь чувствует себя парящим в невесомости и понимает: он действительно летит. В метре над полом, незамеченный остальными, занятыми более «важными вещами» в виде кудахтанья и слёзным воссоединением. Звуки раздаются будто сквозь толщу воды, а в маленьком уродливом теле поселяется такое блаженство, такое облегчение, какое нельзя достигнуть даже долгими процедурами в спа. «Я лечу в Рай?..» – мелькает удивлённая мысль, пока с телом происходит что-то странное: белое свечение, искры, и всё это – от него самого. Пагсли наконец-то поднимает взгляд наверх, кричит остальным повернуться, а те встают, раскрывая рты, по-смешному, как рыбы, выброшенные на сушу при взрыве сына четы Аддамсов. Вещь леветирует, чувствует, как меняется, ощущает захватывающую его лёгкость и тепло... А через мгновения, кажущиеся вечностью, возникает яркая вспышка. На пол опускается молодой человек. Тишина. Мёртвая, но не гнетущая. Все смотрят на застывшего неизвестного парня, возникшего на месте хорошо знакомой кисти. Он сидит на полу, тело скрыто широким пальто, лицо загораживают тёмно-русые кудри. Со стороны Мортишы раздаётся испуганное ахание, от Гомеса слышится: «Не может быть...», и лишь подростки молча взирают на появившегося, готовясь если что атаковать. Новые раны ещё слишком свежие, чтобы терять бдительность. Но каждый в комнате, кто остался живым в эту ночь, теряет дар речи, глядя на знакомые кровавые отметины на лице незнакомца. Поднимаясь с пола, отряхивая подол и скрипя половицами, он смотрит на затихших Аддамсов. Долго, пристально, без эмоций в тёмно-карих, почти чёрных глазах, так напоминающих Айзека. И говорит тихо, отчётливо и глухо, так, что по спине у всех пробегают мурашки: – Меня зовут Каин. И я больше не буду вашим слугой.