И дар, и проклятье

Дунк от души потянулся, разлепил один глаз и глянул за окно. Уже давно рассвело, хотя и было пасмурно — шёл дождь, и море штормило. Он и сам не спал — просто нежился рядом с Лионелем, тихо наслаждаясь родным запахом, близостью и спокойствием — в кое-то веки даже растущий в его чреве оленёнок не пинался с утра пораньше. С Лионелем, в обуреваемом ветрами Штормовом Пределе, он начал просыпаться позже. Быть может, дело было в лихом образе жизни его альфы, который Дунк перенимал волей-неволей: Лионель предпочитал отходить ко сну в глубокой ночи, а просыпаться далеко засветло — одни лишь сборы на охоту и его, Дунка, утренняя возня, могли пробудить лорда Баратеона от крепкого, но чуткого сна. Хотя скорее виной его поздних пробуждений всё же стало бремя. Носить ребёнка Лионеля не было в тягость — Дунк был готов, сам хотел и переносил своё положение так, словно никаких изменений с ним вовсе не происходило, — но даже его крепкое тело начало требовать больше отдыха на поздних сроках. — Что не спишь, славный сир? — раздалось сзади хрипловатое. По спине побежали сладкие мурашки от бархатистого тона. Дунк обернулся, и губы тронуло улыбкой. Лионель был как всегда прекрасен спросонья: и голосом, и запахом, и разметавшимися во все стороны кудрями. — Гроза тебя разбудила, мм? — продолжил тем временем Лионель, сонно щурясь. — Или мой сын не даёт покоя? — расплылся он в донельзя довольной улыбке: толчки дитя отчего-то всегда приводили его в неподдельный восторг. Приподнявшись на локтях, он низко усмехнулся. — Ты смотри, — шутливо пригрозил Лионель его животу, — моей любви нужен сон. — Откуда ты знаешь, что будет мальчик? — ревностно воскликнул Дунк, аж голос внезапно прорезался. — Может, там девочка! — Мой милый сир, да ты глянь на себя! — улыбка Лионеля сделалась ласковой, обезоруживающей, и он потянулся с объятиями. Отказывать не было никакого желания. — А теперь взгляни на меня. Там сын, я тебе зуб даю, даже не сомневайся, — проворковал он, покрывая короткими, щекотными поцелуями плечо и основание шеи — выше не дотягивал. — А уж омега, альфа или простой парень — и не важно. — А может, мне хотелось бы девочку, — сообщил Дунк вполне искренне. Не то чтобы ему было действительно важно, кем именно уродится их с Лионелем дитя — главное, чтобы было здорово, но отчего-то на сердце становилось по-особенному тепло при мыслях о девочке, маленькой леди: крепкой, черноволосой и голубоглазой. — Значит, заделаем тебе и девицу, — задорно хохотнул Лионель, боднув его лбом в плечо. — Может, в следующий раз. Или после. — Пекло, сколько ж ты хочешь детей? — смешок Дунка вышел скорее нервным. — Много, — мурлыкнул Лионель, но затем его взгляд сделался серьёзным. — Если захочешь и ты, любовь моя. Отвечать Дунк не стал. Его мнение на этот счёт было известно без слов — не желай он рожать Лионелю детей и быть вместе с ним, не решился бы перебраться и в Штормовые земли. Количество они никогда не обговаривали, но что-то подсказывало — принуждать его в случае чего Лионель точно не станет. Прикрыв глаза, Дунк сполз чуть пониже — так, чтобы у альфы появилась возможность устроить голову у него на плече и ткнуться лицом в шею. Тягость изменила его запах. Сам Дунк ощущал слабо, но Лионель говорил достаточно часто, красноречиво и чувственно. Вот и сейчас притёрся к его шее крепко, со звонким, протяжным стоном. — Как же чу́дно ты пахнешь-то, а, — едва ли не прорычал Лионель от стойкости чувств, не в силах им надышаться сполна. — Я с ума по тебе схожу, славный мой сир, в ногах у тебя виться хочу, любого за тебя уничтожу. Хочешь ежевичных пирожных, мм? Дунк тихо рассмеялся и кивнул на всё разом: в таких вот противоположностях и был весь Лионель, и не любить его было просто невозможно. К тому времени, как подали завтрак, дождь за окном превратился в нешуточную бурю. Для Штормового Предела непогода являлась обычным делом, и Лионель в грозы даже как-то приободрялся. Сам же Дунк ливней не жаловал: и грохот дождя, и завывания ветра заставляли всё внутри сиротливо поджиматься — слишком ясны были воспоминания, как совсем недавно почти любую непогоду приходилось проводить под открытым небом. Впрочем, аппетит от ненастья разыгрался не на шутку. Едва прямо в покои — Дунк всё не мог привыкнуть к житию в такой роскоши, а есть в постели и подавно, — внесли несколько здоровенных подносов, он набросился на еду, точно яства могли в любой момент взять и отобрать. Лионель не уставал его баловать: чего здесь только не было — и холодное мясо не иначе, как со вчерашнего многочасового ужина, и только испечённый тёплый хлеб, и разные сыры, и свежие фрукты, и, разумеется, сладкие корзиночки из песочного теста с ягодами и кремом. В какой-то момент от собственной прожорливости даже сделалось малость неловко, но Лионель смотрел на него с таким молчаливым обожанием, поедая вчерашнюю оленину, что зародившийся было стыд исчез, как не бывало. — Пекло, — изрёк Лионель, дожевав. Дунк молча вскинул брови и без особой грации поймал ртом потёкший по пальцам крем. — Ты понёс так быстро, что у меня всё внизу крепнет от одной только мысли, — огласил Лионель покои зычным заявлением, внимательно наблюдая, как Дунк отправляет в рот остатки пирожного. — О том, как я понёс? — скептически повёл взглядом Дунк. — Да, именно так, — аж закивал Лионель и, чуть не смахнув содержимое одного из подносов, придвинулся ближе. — А ещё от того, какие у нас будут дети. Ты, мой сир — великан! — Лионель с чувством обвёл пространство вокруг широким жестом, точно стремясь продемонстрировать Дункову величину ему же, и расплылся мечтательной улыбкой. — Да и я мужик крепкий. Представляешь, какие у нас родятся гиганты? Нагнут все Семь Королевств, помяни моё слово! — Ага, — протянул Дунк невесело, глядя на блюдо пирожных и раздумывая о том, а не прекратить ли уже, в самом деле, жрать. Нет, безусловно, ради Лионеля, своего альфы, лорда, а с недавних времён ещё и мужа, он готов был на что угодно: выносить десять, да хоть двадцать детей, если Лионелю то будет желанно, Дунк и сам бы хотел. И всё же перспектива порождать на свет белый «гигантов» малость тревожила. Да и не хотел он, в конце концов, чтобы его ещё не рождённые дети кого-то нагибали! — Отчего ты кручинишься, мой любимый? — сразу уловил перепад его настроения Лионель. Надо было отдать альфе должное — несмотря на участившиеся стихийные изменения в его, Дунка, расположении духа, Лионель угадывал каждое с поразительной точностью. — Пирожные недостаточно сладки? — хитро сощурился он. — Вино слишком слабое? Может, он тебя беспокоит? — Лионель с нежностью уложил ладонь на его огромный живот, сам прижавшись сзади. — Или я, аспид, сказал что не так и тем самым обидел? — с наигранным возмущением вопросил он. Дунк качнул головой, усмехнувшись. — Всё в порядке. И не аспид ты вовсе, — найдя руку Лионеля своей, он мягко погладил унизанные перстнями фаланги. — Ты люб мне, мой лорд, сам же знаешь, — тихо признался Дунк и расплылся в улыбке, когда тот приблизился на расстояние пары дюймов. — Правда? — пряное хмелем и специями дыхание опалило губы, а борода почти кольнула подбородок. — А докажи, — шепнул Лионель. В его глазах плясали чертята. Дунк вовсе не против был доказать. Он готов был доказывать снова и снова всеми средствами, что любит. Очень сильно. Лионель застонал звонко и низко, стоило накрыть его губы своими и тут же раскрыл рот навстречу, прося о большем без слов. Дунк скользнул внутрь языком, кончиком провёл по клыкам — острее и длиннее, чем у него самого, — и смял мягкие губы альфы. Лионель умел быть податливым: с обманчивой покорностью приоткрывать рот навстречу, с плавной, хищной грацией прогибаться в его объятиях, с охотой позволять себя метить и даже иметь — не часто, под обоюдно угодное настроение, но всё же. Это располагало сильнее многого другого, дарило чувство свободы и странного спокойствия. Разорвав поцелуй, Лионель приник влажными губами к его шее, ласково провёл ладонью от пупка до са́мого низа живота, потянул рубаху вверх, оголяя бёдра — спал Дунк в ней одной на радость своему неугомонному лорду, — и забрался под ткань. Дунк выгнулся навстречу, потянулся было прижаться поближе, как вдруг дитя толкнулось с такой силой, что он глухо охнул и чуть не обмочился. — Взъебите меня Семеро, как он силён, — проворковал Лионель и принялся наглаживать его по брюху, невзирая на вялую попытку отстраниться. — Прямо как ты. Боги. Люблю вас обоих просто смерть как. — Лионель, — предупредительно выдохнул Дунк, прорвавшись подняться с постели уже более активно. — Ну куда ты, мой славный? — протянул лорд Баратеон с неподдельным сожалением и вместо того, чтобы позволить подняться, заключил в ещё более крепкие объятия. — Отпусти. Надо мне, — буркнул Дунк, зардевшись. — По нужде, — стыдливо добавил он, думая о том, как бы его нужда не сделалась позорной бедой прямо на пышных перинах. — Ай, да и делай здесь! Тоже мне, резон отлучаться, — мурлыкнул Лионель с напускной обидой в голосе и потёрся носом о его шею. — Да чтоб мне провалиться, Лионель! По сусалам тебе сейчас съезжу! Пусти, ну? — воскликнул Дунк, рванувшись уже в полную силу. Удалось без труда: не то удерживали его не всерьёз, не то мощи в нём всё ещё было поболе, чем в Лионеле. Чадо во чреве на этом телодвижении пнулось с новой силой, и Дунк, сжавши челюсти, едва успел добежать. — Ишь, какой грозный! — захохотал вслед Лионель. — Это всё сын наш тебе гневу даёт. Какое-то время Дунк досадливо пыхтел, кусая губы, а после негромко произнёс: — Уж по брюху он мне точно крепко даёт, — и растерянно охнул, когда сзади вдруг обняли с удивительной нежностью. И когда только Лионель успел подобраться так тихо?.. — Мой милый, — шепнул Лионель, тронув губами плечо через ткань. — Твоё бремя тяжело, я знаю. Хотя откуда мне знать, да? — невесело усмехнулся он, с осторожностью погладив по центру живота. — Могу только догадываться. Ты так храбр и силён, мой славный сир, ты… — Нет, Лионель, — перебил Дунк, обернувшись. — Я не жалуюсь, не подумай. — А ты жалуйся! — с чувством заявил Лионель, улыбаясь. — Жалуйся, сколько влезет, я весь твой. Буду слушать молча, если захочешь. Или могу приголубить. Или устрою нам тренировочный бой! Побьёшь меня на поприще, и отляжет, мм? Дунк качнул головой. — Да я ж ни в одну кольчугу не влезу. И он мне спасибо не скажет, — Дунк накрыл покоящуюся на животе ладонь Лионеля и слегка сжал, — испинает с новым задором, едва не так повернусь. Оленёнок, ей богу. К тому же, там такая гроза. Будто в подтверждение его слов за окном грохнуло, и небо озарило вспышкой молнии. — Твоя правда, — пожал плечами Лионель, и мгновением после его лицо озарилось тем самым, заговорщическим выражением, за которым обычно следовало какое-нибудь дикое предложение. — Тогда вмажь мне сейчас, сир Дункан, давай! По лицу, животу, хоть по яйцам. Поделись своей тяготой, выпусти гнев, дай разделить хоть часть. — Пекло, да когда уже ты поймёшь — бить тебя мне хочется в последнюю очередь, — произнёс Дунк, покривив душой лишь самую малость: иногда так всё же случалось, что его бешеный альфа, муж и лорд заслуживал-таки хорошую трёпку. Лионель прищёлкнул языком в наигранном недовольстве, повёл хитрым взглядом и предложил: — Быть может, изволишь тогда других утешений? Поиграв бровями, Лионель спустился горячими ладонями ему под живот. Намёк Дунк понял: сложно было не уловить, когда мозолистые пальцы принялись нежить прямиком у лобка, зарываясь в волосы и трогая основание начавшего сразу крепнуть под прикосновениями уда. Дунк шумно вздохнул, прикрыв глаза, и прижался к Лионелю плотнее. Несмотря на бремя, они бывали близки почти так же часто, как раньше, и тело реагировало неизменно быстро. — Желаешь возлечь со мной, мм? — проворковал Лионель, цапнув зубами за основание шеи: слишком слабо для укуса и жёстко — для поцелуя. — Желаешь, я чую. Так крепко запа́х, аж дух вышибает. И здесь тоже хочешь, — Лионель сжал его между ног сквозь рубаху, вырвав короткий, глухой стон. Кусая губы, Дунк молча повёл бёдрами — аккуратно, чтобы не побеспокоить дитя. Он желал, да. Как можно было не желать Лионеля? Пахнущий ярко и свежо, одетый в одни лишь штаны и украшения, с ласковыми руками и бархатистым голосом, Лионель был прекрасен и с течением проведённых бок и бок лун для Дунка становился лишь краше — во всех возможных смыслах, несмотря ни на какие лихачества. Не встретив сопротивления, Лионель тем временем двинулся дальше: задрал рубаху, оголив до пояса, и взялся ладонью за зад с вполне очевидным намерением. — Мейстер сказал, нам нельзя, — слабо возразил Дунк, распахнув глаза. — Пора должна наступить уже с новой луной. — Наш мейстер — идиот, уж тебе-то не знать, — сообщил Лионель вкрадчиво. Оттянув Дункову ягодицу, он вжался двумя пальцами в уже готовый — приоткрытый и гостеприимно влажный — вход. Внутрь, впрочем, он не проник — принялся дразнить снаружи до того жарко, что всё сразу сладко заныло в преддверии большего. — Сколько раз он тебя похоронил тогда, в сраном Эшфорде, а? — продолжил он таким тоном, точно осыпал комплиментами, а не вещал про нерадивого мейстера. — Но ты не тревожься, мой славный, я всё устроил. На днях к нам прибудет другой. Ты будешь разрешаться от бремени в надёжных руках, уж поверь. А моя близость ему точно не повредит, — свободной рукой Лионель огладил его по натянутой коже живота. — Правда ведь, парень? Дунк пару раз недоумённо моргнул, прежде чем понял — обращался Лионель вовсе не к нему, а к их толкнувшемуся во чреве дитю. — Может, меня лучше спросишь? — вопросил Дунк, вскинув брови. Лионель издал шумный, артистический вздох, улыбнулся сущим дьяволом и протянул: — Ты будешь со мной, мой любимый? — его руки вновь пришли в движение: одна продолжила нежить по брюху, плавно спускаясь к паху, вторая — слегка надавила, и в страждущее нутро проникло два пальца. — Позволишь брать тебя нежно и долго, придерживая у полного нашим сыном живота? — ушной раковины коснулись губы, затем — язык, в два вставленных по костяшки перста пришли в движение, вырвав всхлип. — Разрешишь вылизать тебя с головы до пят, уделив особое внимание всем твоим сокровенным местечкам? Я постараюсь, не упущу ни одного, везде тебя обласкаю, а после, когда ты сам станешь просить, наполню собою ещё раз, и снова до тех пор, пока… Лионель продолжил ворковать что-то ещё в том же духе, и Дунк слушал. Не особо внимательно, краснея, бледнея и потираясь о топорчащее штаны естество альфы, но слушал. И, да помилуют боги, был вовсе не против даже самых порочных Баратеоновых предложений. Лионель умолк лишь после того, как Дунк отстранился — снялся с ласковых пальцев и шагнул к кровати. Глянув на альфу сверху-вниз, Дунк молча лёг на перины и тут же повернулся к нему задом, устроившись на боку. Не долго думая, он задрал промокшую рубаху до са́мого подбородка, подтянул колено к груди и нетерпеливо обернулся через плечо, всем своим видом намекая, что готов. Лионель замер у края кровати, качнул головой и, низко усмехнувшись, почесал бороду. — Блять, до чего ж ты хорош, — выдал он наконец, проведя рукой по лицу. — Знаешь, вот посмотрю на тебя ещё с минуту и спущу в штаны так, даже не прикоснувшись. — Так может перестаёшь глазеть и потрогаешь? — предложил Дунк, приподняв ногу так высоко, насколько позволяло огромное брюхо. Лионель «потрогал» со всем пристрастием, лаской и обожанием. Горячих прикосновений сполна досталось и спине, и торсу, и паху. Больше всего внимания он уделил груди и заду: нежил сделавшиеся возмутительно чувствительными соски одной рукой, потирая и мягко сжимая между пальцами попеременно, другой — терзал мокрую промежность и всё приговаривал: — Расслабься, любимый, расслабься. Расслабляться не было ни сил, ни желания — внутри орудовало всего три мужниных пальца, а хотелось член целиком, так что Дунк неволей сжимался, желая почувствовать бо́льшую наполненность. И Лионель, зараза такая, о его нужде был прекрасно осведомлён, но всё равно не давал — лишь время от времени разводил свои ловкие персты в стороны, дразня сладкой иллюзией. — Да вставь мне уже, сколько можно, — взмолился Дунк, отклячивая зад так далеко, как получалось. — Я так могу без конца, — раздалось прямо над ухом. Клыки Лионеля сомкнулись у загривка — сильно, цепко, но не до крови, недостаточно для того, чтобы обновить метку. Дунк сдавленно взвыл: да это же просто издевательство! Ничего из желаемого ему было не добиться. Едва сделалось настолько нестерпимо, что вой превратился в жалкий скулёж, Лионель споро вытащил пальцы из зада и заменил своим членом, вставив сразу полностью, до самых яиц. Громкий шлепок потонул в его, Дунка, надломленном стоне. И следующий. И ещё. Звуки лились с искусанных губ нескончаемо, бесперебойно: стоны мешались со всхлипами, скулёж — с надсадным мычанием. Лионель тоже не молчал — он всегда был с ним громким, но сейчас вторил будто специально, подливая тем самым масла в сжигающее пламя страсти. — Какой же ты тесный и славный, — рычал Лионель между звонкими возгласами и шлепками бёдер о ягодицы. — Тяжёлый и крепкий. Такой сильный. Любовь моя, ты совершенство. Брал бы тебя до самой смерти, не прекращая, вовсе бы с тебя не слезал. Дунк зашёлся финалом как раз в тот момент, когда Лионель принялся пылко нахваливать его раздобревшее с бременем тело, наглаживая везде, где только мог дотянуться. Кажется, его собственный пик довёл и Лионеля — тот смолк, с силой сжал за бёдра и прохрипел: — Хочу тебя повязать. — Совсем с глузду съехал? — воскликнул Дунк, найдя в себе силы обернуться. — А если я тут с твоим елдаком разрешаться начну? Улыбка, которой одарил Лионель, скорее походила на оскал. — Тебе ещё рано. Всё будет в порядке, поверь. А если и нет, мой узел уж всяко не страшнее дитя, мм? — Сумасброд! — Скажи нет, и я вытащу, — пообещал Лионель, уже не сжимая, оглаживая по заду и ногам. Смотрел он и с твёрдостью, и с мольбой во взгляде. — Хоть прямо сейчас. Закончу тебе на поясницу. Или на живот. А в тебя потом вставлю пальцы. Или кулак целиком, будет, как с вязкой, только вынуть сможем в любой момент. Обещать-то Лионель обещал, стелил как всегда мягко, и Дунк верил — как могло быть иначе, ведь Баратеон его никогда не обманывал. Да вот только потяжелевший, окутывающий с каждым мгновением всё гуще феромон говорил о совсем других намерениях. — Лионель… — Одно только слово, — пропел тот, вылизывая загривок. — Ты же специально меня своим духом хлещешь! — Каюсь, грешен. Уж больно мне хочется, ты прости, — Лионель издал тихий гортанный стон, прежде чем слегка поослабить свой запах. — Хер с тобой, бестия! — воскликнул Дунк: перспектива лишиться духа Лионеля его совсем не устраивала. — Давай уж, вяжи! Узел начал раздувать почти в тот же миг. Дунк и задохнулся бы возмущением — как только Лионель вообще планировал успеть вытащить при таком раскладе, — да только удовольствием прошибло слишком сильно, чтобы осталась какая-то воля к негодованиям. — Укусить? — услужливо предложил Лионель, добивая окончательно. — Да! — Хочешь мою метку, — рыкнул он горячо до трясучки. — Хочешь, скажи. — Да, блядские боги, да! Пожалуйста, я хочу. Хочу… Дунк продолжил молить и слёзно убеждать в том, что он хочет, даже когда Лионель укусил — в кровь, по-настоящему, а его естество раскрыло нутро до предела. К тому моменту, как узел опал, Дунк уже не помнил себя от количества пережитых пиков. Кажется, под конец он вовсе начал биться в экстазе на сухую, подрагивая в руках Лионеля насквозь мокрым, скулящим и наполненным до крайности беспорядком. — Мой милый, любимый, — заворковал Лионель, с осторожностью вытащив ещё крепкий уд. — Я слегка перегнул, да? — А? — Дунк по наитию потянулся к теплу, едва от него начали отстраняться. О том, чтобы хоть как-то прикрыться или обтереться, он даже не подумал. Лионель тут же прижался обратно, бережно придерживая под животом. — Брал тебя, — пояснил он, потёршись о Дунково плечо. — Брал слишком сильно. Дунк качнул головой, расплывшись в непристойно довольной улыбке. — Нет, Лионель, — не без помощи альфы перевернувшись на другой бок, он коснулся губами бородатой щеки. — Было хорошо. Очень. Лионель просиял белозубой улыбкой, погладил его по лицу и взялся за одеяло, порываясь укрыть. То оказалось насквозь промокшим в нескольких местах. — Пекло, — выдохнул Дунк, растерянно сжав в пальцах испачканное его стараниями покрывало. — Все простыни перемарали. — Да и хер с ними, — вытянув у него из пальцев расшитую ткань, Лионель смял её и откинул за спину, прямо на пол. — Велим заменить. И подать ванную, хочешь? Давай, я тебя искупаю. — Да я просто подотрусь, — качнул головой Дунк. — Хочу полежать с тобой так. И даже не предлагай полежать вместе в ванной, — явно верно угадал он ход мыслей Лионеля, усмехнувшись. — С языка снял, — хохотнул тот. — Что ж, будь по твоему. Велю подать ванную к ужину. Дунк шумно вздохнул. Он собрался было подняться за лежащей у умывальника чистой тряпицей, но Лионель оказался шустрее: поцеловал его в лоб и взялся обтирать углом простыни, не выпуская из постели. Дунк вымученно рассмеялся, позволяя Лионелю всё — и стирать чистым бельём подсыхающие следы их страсти, и наглаживать его огромный живот, и рисовать кончиками мозолистых пальцев неведомые узоры на натянутой коже, и с пылом рассказывать: о том, как счастлив он будет, когда родится их сын, как научит ездить верхом и крепко держать меч, как будет возить их всей семьёй на охоту и по турнирам. Дунк не мог унять диковатой, широченной улыбки, глядя на то, как Лионель обхаживает его, ведёт разговоры с их ещё не родившимся дитём, задорно смеётся и не устаёт повторять, как сильно любит. Видят Боги, Дунк не знал, как судьба сложится дальше: будет их первенец мальчиком или девочкой, возьмётся за меч, рукоделие или книги, сколько вообще у них родится детей. Но в одном уверенности было не занимать: всех своих детей он будет любить больше жизни, а о принятом приглашении в Штормовой Предел ничуть не жалеет.