И дар, и проклятье

Битва. Битва была единственным, о чём Дунк думал ежесекундно. Эта битва должна была решить всё, отняв или даровав — честь, славу, свободу. Дунк тревожился. Его колотило. Пальцы дрожали, хватаясь за рукоять меча, как за соломинку, лоб покрывала испарина, ноги еле держали, готовые прогнуться на любом шаге. К горлу то и дело подкатывала тошнота — от волнения, едких запахов, наспех влитой в себя чарки чего-то креплёного — Раймунд настоял, сам Дунк не хотел. Уже почти рассвело. Битва должна была вот-вот начаться. Тягостное преддверие неизбежного не отпустило, даже когда рядом оказался облачённый в позолоченный доспех Лионель Баратеон, светящийся неколебимой, задорной уверенностью. Дунк хорошо помнил, как лорд выступил на открытии турнира. Как он ломал копья со своим противником одно за одним, а затем, громогласно смеясь на потеху толпы, побил его в пешем поединке. Лионель был славным бойцом, одним из лучших, если не самым среди тех, кого Дунку доводилось знавать, но спокойнее от этого не стало, наоборот. Всё внутри затряслось пуще прежнего, к щекам прилил жар, и Дунк отчего-то весь сжался под внимательными глазами. Хотелось одновременно и шагнуть ближе, прильнуть к закованному в латы лорду без всяких слов — в сердце теплилась уверенность, что он понял бы верно, — и ступить в сторону, подальше от непривычного взгляда, подальше от потяжелевшего, проникающего под кожу запаха надвигающегося шторма. Лионель посмотрел на него странно: чуть взволнованно, диковато, благо хоть с прежней искрой в карих глазах. — Не выпади из клятого седла, сир Дункан Высокий, — произнёс он негромко, тронув за плечо. — Да, — кивнул Дунк. Так велел и Бейлор Таргариен — продержаться верхом как можно дольше, но Дунк упал на первой же сходке. Лионель тогда лихо пронёсся мимо, вышиб из седла несущегося навстречу спешенному Дунку всадника и, кажется, что-то крикнул. Расслышать не удалось — в ушах стоял грохот падения. Слух воротился к нему лишь следующим днём, когда он лежал полудохлой, немощной тушей под вязом, не в силах даже подняться, чтобы отлить. И ладно бы беспокоили только раны, так нет. Что-что, а начавшую бить откуда-то со спины лихорадку и тошнотворную мокроту между ног сложно было с чем-либо спутать. Хотя сперва Дунк и списал всё на умирание — кровью уже истекало брюхо, рука и бедро, так почему бы ей не ливануть под конец отовсюду, — через какое-то время понял: началось. И ведь застало в худший момент из возможных! Гаже себя Дунк ни в жизнь не чувствовал. И без того было тошно — победа досталась такой страшной ценой, что казалась горше поражения, — так у него ещё и не было физической возможности даже найти мало-мальски безопасное место или дать отпор в случае, если кто возжелает позарится на его испускающее последний дух тело. Оно вряд ли, конечно, но мало ли. Даже заснуть, чтобы хоть как-то пережить страдания, не выходило. Неутихающая головная боль и непрестанные рези внизу живота — то от крутящей нутро течки, то от пробитого бока — не давали сомкнуть глаз. Дичайшее чувство вины же было ещё страшнее, снедая изнутри хлеще любой боли и лихорадки. Бодрствованием это состояние назвать язык тоже бы не повернулся. Он скорее находился в некой мучительной, жгучей прострации на полпути от мира живых к одной из преисподней, как вдруг начал слышать. Показалось удивительным, что шаги он заслышал раньше, чем почуял запах. А ведь пах Лионель Баратеон просто отменно, за исключением духа чего-то сухого, проголкого, что присоединился к его извечной свежести. Принюхавшись, Дунк с опаской разлепил глаза. Поддался только один — другому, кажется, сделалось ещё хуже, чем прежде. Ох, точно. Лионель не был один — рядом с ним стоял мейстер. Кажется, от него и тянуло неприятной горчинкой. Дунк непроизвольно повёл носом по воздуху снова, поморщился — всё внутри возопило желанием прогнать отсюда этого старика, остаться наедине с одним запахом, свежим, родным. Лионель молча смотрел с нечитаемым выражением на побитом лице слишком долго, прежде чем рухнуть рядом. Мейстер забормотал что-то о его ране, тыча своих заскорузлым перстом под повязку. Дунк тогда отвернулся к плечу Лионеля, не позволяя себе ничего более, кроме судорожного вздоха, хотя, видят Боги, удержаться от того, чтобы вжаться лицом, было очень непросто. Он слушал слова учёного старика вполуха, но когда уловил взволнованное: «И у него регулы. Организм просто не выдержит, мой лорд, я тут бессилен…» — вовсе перестал. Лионель погнал мейстера шумной бранью, а после принялся уверять, что всё будет в порядке. Дунку же в целом было всё равно на собственное состояние, куда больше его волновал сам лорд Баратеон, который продолжал что-то эмоционально вещать, но какого-то беса поднялся и отошёл от него, лишая близости своего чудесного аромата. Как выяснилось, поднялся Лионель лишь для того, чтобы резким жестом сорвать с плеч плащ и укрыть его, Дунка, тяжёлой расшитой тканью на манер одеяла. После же альфа сразу опустился обратно, на жёсткие корни, выступающие из земли выветренными, узловатыми сводами. Глухо ругаясь от боли, он вальяжно разлёгся рядом, вытянув повреждённую ногу. — Не вовремя, так не вовремя, — сообщил Лионель вполголоса, кутая его своим ярким плащом. От проявления внимания сразу стало чуть легче, и Дунк, уже не особо заботясь тем, что кто-то может увидеть, ткнулся лицом в расшитую ткань, втягивая запах обладателя. — Вот так-так, — хрипловато усмехнулся Лионель, устроив ладонь у него на плече. — Неужто мне предпочитают мой плащ? — притворно пожурил он, щёлкнув языком, и бережно тронул кончиками пальцев за основание шеи. — Прости, — выдохнул Дунк и медленно повернул голову в сторону руки Лионеля, чтобы уткнуться носом в запястье, но и куска ароматной ткани из пальцев не выпустил. — Ай, да брось ты! Нюхай, что нравится, всё равно пахнет мною. А пока лучше вот что скажи, — начал Лионель обманчиво мягко, — какого вообще хера ты пошёл к сраному Фоссовею, мм? Почему не ко мне? Дунк шумно вздохнул. — Я хотел. — Ну так блять тем более! Не найдясь, чем ответить, Дунк сконфуженно запыхтел. — Я не браню, — лежащие на шее пальцы пробежались по взмокшей коже нежно, порхающе. — Я просто, сука, не понимаю. — Я тоже. Я, — Дунк усилием приподнял голову, — правда хотел пойти сразу к тебе. А потом встретил Раймунда. А потом оно всё завертелось, понимаешь? Щит, доспехи и меч… — Не говори ни про щит, ни про меч. Блять! — Лионель стиснул его у загривка жёсткой хваткой. — Вот пришёл бы ко мне, и тогда… а, что уж там! — отпустив, он махнул рукой, невесело усмехнулся и потёр переносицу. — Ты ведь встал на мою защиту, — произнёс Дунк негромко и ткнулся лбом в плечо Лионеля. Мозолистые пальцы — «Боги, всегда такие горячие», — воротились к шее, погладили с нажимом, неспеша. — Конечно, встал. Взъебите Семеро, какой же ты всё-таки… — Дурень? — вновь поднял голову Дунк. Лионель одарил тёплой улыбкой и, наклонившись, тронул губами по центру лба. — Нет, — произнёс он гортанно. — Ты не дурень. — Все говорят, что дурень, — фыркнул Дунк: казалось бы, с такими ранениями пора бы вовсе потерять всякую чувствительность, но мягкая борода Лионеля защекотала лицо всё равно. — Нахер всех! Меня лучше слушай, — Лионель прижался губами снова, плотнее, как будто хотел и не поцеловать вовсе, а слиться с ним в одно целое. — Пойдём уже в мой шатёр, а? Сколько можно тут зад морозить. — Я сейчас хреновый ходок. — Вздор! Я сам тебя отнесу. Дунк глухо хохотнул, кашлянул и попросил: — Не надо. — Что, считаешь, не сдюжу? — Лионель забавно поиграл бровями и вдруг укусил его прямо по центру лба — несильно, лишь слегка надавив резцами, но с губ всё равно раздался изумлённый стон. — Давай, милый сир, не упрямься, — заворковал Лионель, не дав отстраниться от странного внимания. — В шатре я устрою тебе гнездо. И найду нормального мейстера, если потребуется. — Ты уже устроил, — возразил Дунк, приподняв руку с зажатым куском яркой ткани. — Это же тряпка. От того, с какой смешливой небрежностью Лионель подцепил край своего плаща, а мгновением после отбросил, расшитую ароматную ткань захотелось прижать поближе к себе, защитить. Что Дунк и сделал, через боль подтянув к груди повреждённую руку, укрытую плащом. — Не тряпка! — слабо оскалился Дунк, изловчившись натянуть на себя плащ чуть ли не по подбородок. — Что ты, мой славный, я же не отнимаю, — тут же смягчился Лионель и сам поправил край ткани, подоткнув со здорового бока. — Я к тому, что смогу дать тебе больше — ещё одежды, подушки, покрывала. Смогу устроить огромное, мягкое гнездо — как раз тебе под стать. Я знаю, как помочь в момент уязвимости. Поддаться вкрадчивым уговорам хотелось, но было боязно. Ну как он, неспособный сейчас даже самостоятельно стать на ноги и истекающий кровью даже больше, чем смазкой, несуразно здоровенный омега, может почивать, нет, проводить течку, в личном шатре лорда Баратеона? Нелепица, да и только. — Спасибо, Лионель, — произнёс Дунк, слишком слабый и духом, и телом, чтобы отказать вот так, сразу. — Спасибо, но я… ты можешь просто побыть со мной ещё немного? — Я и не собирался оставлять тебя одного, — протянул Лионель с непривычной дрожью в голосе, а затем раскинул руки широким приглашающим жестом. — Да чтоб мне провалиться, иди уже сюда, ну! — позвал он, широко улыбаясь. Просияв ответной улыбкой, Дунк с трудом подобрался чуть ближе, устроил голову на груди лорда и шумно вдохнул. Пахло как всегда замечательно, нет, даже лучше. Он задышал часто и глубоко, втягивая лесную свежесть судорожно, с присвистом, точно в любой момент мог лишиться. А, впрочем, так оно, пожалуй, и было. Турнир уже завершился — после гибели принца Бейлора красочные шатры со всеми лордами, рыцарями, торговцами и ремесленниками начнут сворачиваться, и через пару-тройку дней Эшфорд опустеет. Уедет и Лионель Баратеон — его место было в Штормовом Пределе, а не на голой земле под зелёной листвой вместо крыши рядом с межевым рыцарем. Пускай Дунк и не был семи пядей во лбу, это он понимал. — Торчащие из земли корни, текущий ты, та же крона над головой, — вырвал из мыслей вкрадчивый голос Лионеля. — Совсем как тогда, нашей ночью, скажи? — Мы тогда были под дубом, — выдохнул Дунк, не отрывая носа от крепкой груди: что-что, а характерную кору и листву он прекрасно запомнил. — А это вяз. — Дуб, вяз, какая в пекло разница? — хохотнул Лионель. — Большая, — фыркнул Дунк из внезапного желания сказать что-нибудь наперекор: не то чтобы в самом деле была большая разница, под каким именно деревом произошла его первая близость. Дунк слышал, что обычно омеги в течку жаждали подчиниться своему альфе. Или просто тому, кто был рядом. А вот он, наоборот, желал дерзить, нарваться на глухой рык, почувствовать зубы на холке и пальцы в волосах — возможно, в последний раз: или собственная смерть, или вынужденное расставание совсем скоро лишили бы этой возможности. Да и просто хотелось. Лионель, очевидно, его настрой уловил — с осторожностью прижался сбоку чуть крепче, обнял поперёк груди так, чтобы не задевать раны и горячо зашептал: — Сильно хочешь? — его перемотанная ладонь опустилась на щёку. — Или больше страдаешь? — Хочу, — тихо признался Дунк. В такие моменты он хотел всегда. И страдал — тоже. От разного люда Дунк знал, что одни омеги кидались на каждого встречного в моменты уязвимости, а другие лезли на стену от боли и изнемогали едва ли не неделями в горячке. Он же испытывал и то, и другое, но так незначительно, что зачастую требовалось не больше суток, чтобы переждать самый тяжёлый период. А дальше можно было и нормально соображать, и держаться в седле, и даже идти в бой. Благо и течки у него случались совсем редко, а сир Арлан никогда не лютовал, позволяя найти себе какое-нибудь мало-мальски безопасное место, где можно было переждать самую гадкую ночь-две. — Давай помогу, — предложил Лионель, пробежавшись пальцами по шнуровке рубахи на груди. — А? — Руками, — губы Лионеля растянуло в родной, диковатой улыбке. — Сделаю тебе пальцами. Или просто приласкаю снаружи. Я осторожно, мм? Дунк сглотнул вставший поперёк глотки тяжёлый ком. От рук Лионеля отказываться было просто грешно, но сам он сейчас был слишком слаб, чтобы ответить взаимностью. Да хоть что-то взамен предложить, при этом не стеная от боли во всём теле. — Мне бы хотелось, — признался он искренне, не понимая, как у тела хватало возможностей прилить жар к щекам, а силу — к чреслам. — Но ты… — Не переживай обо мне, вообще не думай, — заворковал Лионель, улыбаясь пуще прежнего. Его рука уже заскользила к паху, ловко миновав повязку на животе. — Хотя, нет, всё же думай. О том, как мы будем вместе, когда поправишься. Дунк сдавленно хмыкнул: как же, поправится. С такими ранениями немногие выживали — он знал. — Всё заживёт, и ты поправишься, — начал Лионель с такой неколебимой уверенностью, что надежда действительно поокрепла. — Обязательно, слышишь? И ты, блядь, не вздумай на меня так смотреть, — наигранно возмутился он в ответ на его растерянный взгляд. — Следующей же луной сам будешь скакать на мне сверху, понял? Даже не сомневайся. Ты вон какой сильный — потёк, даром, что живого места не осталось. Признайся, мой сир, это всё оттого, что в бою меня увидал, да? Говорят, мне до крайности идёт доспех. Но куда больше — клинок. — Я видел тебя в бою и до этого, — слабо возразил Дунк, впрочем, ничуть не противясь накрывшей между ног ладони. — Это ещё когда? — обдало жарким дыханием ушную раковину. — В первом бою. На открытии турнира. — А, это, — Лионель поморщился, как если бы испил прокисшего эля, — не бой, так, забава. — Ты был хорош. — Рад, что потешил, — мурлыкнул Лионель и взялся за его пояс. Штанов с него Лионель не спустил, просто ослабил шнуровку так, чтобы появились возможность вытащить из плена ткани тяжёлый член. Уже давно крепкий — хоть иди дрова колоть — уд лёг в шероховатую ладонь до дрожи правильно. Дунк вскинулся, захрипел — он и хотел застонать, да голос сорвался, — и вжался лицом Лионелю в плечо. Куда лучше было бы ткнуться в шею, в ту самую жилку, что источала пленительный запах, но в таком положении он не дотягивал. Лионель всё понял без слов: с ворчанием сполз чуть ниже так, чтобы у Дунка появилась возможность приникнуть, куда хотелось. — Спасибо, — выдохнул Дунк, потираясь об источник феромона лицом. — Что ты, мой славный, не благодари за такое, — зашептал Лионель, с силой наглаживая его естество сухой ладонью. Кончил Дунк почти сразу — с хриплым возгласом вжавшись лицом в шею альфы, залил его ловкие пальцы без предупреждений, сам не думая, что всё случится так быстро. Член, однако, и не подумал опасть — остался таким же крепким, жадным до ласки, как бывало всегда в первый день течки. Лионеля это обстоятельство, впрочем, ничуть не смутило — собрав подтёки его семени, тот накрыл ствол снова и продолжил ласкать лениво, неспешно, давая возможность передохнуть. — Блядские боги, — выдал Дунк, тихо всхлипнув от переизбытка ощущений: Лионель, его терпкий запах и горячие руки, боль во всём теле от ранений и течки, начавшая бить лихорадка — всего было слишком много, а Лионеля — всё равно убийственно мало. — Что, что такое? — беспокойно отозвался тот. — Хочу тебя, — сипло выдохнул Дунк и приподнял голову. Губ коснулись коротким поцелуем. — Знаю. Я ж не слепой, — шепнул Лионель ему прямо в рот и поцеловал снова, крепче и глубже. — Давай-ка попробуем приспустить. За кромки его штанов Лионель взялся с осторожностью, медленно стащил до середины бёдер так, чтобы не беспокоить рану. Больно было всё равно, но Дунк даже не поморщился — хотелось сильнее. — Положи на меня ногу. Сможешь? — спросил Лионель, погладив его по здоровой конечности. Дунк смог. С полуспущенными штанами было неудобно, на ткани проступило пятно крови, но он молча устроился так, как предложил Лионель, и просительно посмотрел в его тёплые глаза. — Вот так, да, отлично, — улыбнулся тот краем рта и тронул губами в висок. — Станет больно — дай знать. Дунк ответил глухим: «Да», закивал, ни в коем случае не собираясь исполнять обещанное, закусил губу в ожидании и сорвался на отчаянный стон, когда рука Лионеля скользнула с паха дальше, под тяжёлые яйца. Желание сделалось совсем нестерпимым, резануло больнее, чем сталь, и Дунк в исступлении подался навстречу, стремясь получить своего альфу сейчас же, немедленно, но Лионель мягко удержал его за правое бедро на месте. — Тише, — попросил он ласково. — Я сам всё сделаю. Ты отдыхай. — Отдохнёшь тут, — выдавил Дунк с придыханием. — Сдаётся мне, выбор у тебя, милый сир, небольшой, — проворковал Лионель, пробравшись пальцами туда, где хотелось прочувствовать больше всего. Проникать внутрь он, однако, не стал — обводил пальцами вход в его тело, потирал и надавливал, нежил снаружи обстоятельно, долго, вынуждая глухо скулить на одной ноте в жажде получить большее. Дунк весь извёлся: рвал зубами Баратеонов плащ, крутил задом, как потаскуха, невзирая на остро ноющее бедро, цеплялся дрожащими пальцами здоровой руки за несчастную ткань и в конечном итоге даже начал нелепо угрожать, но что Лионель лишь посмеивался. Когда же один, лишённый перстней палец вонзился-таки в текущее нутро, Лионель согнул его внутри, сразу безошибочно попадая по нужному месту. Дунк лихорадочно дёрнулся. Раны, да всё клятое тело отдалось сильной болью, но где-то внизу потянуло так сладко, томительно, что он сокрушённо взвыл, жмурясь вовсе не от страдания — от удовольствия. Было мало, убийственно мало, но и страх, как хорошо — тоже. Продолжая двигать своим умелым перстом мучительно неспешно, Лионель вдруг жарко зашептал в самое ухо: — Коли у тебя что случится: мразь какая рот свой раскроет, будет кто расправой грозить, да хоть все Семь Королевств ополчатся — неважно, ты идёшь с этим ко мне, — на последнем слове он с силой прикусил мочку. — Не к яблочникам, не к клятым драконам. Ко мне. Понял? Хватило Дунка лишь на глухое: — Мг-м, — и жалобное, — пожалуйста!.. — Я всё для тебя сделаю, так и знай, слышишь? — Да, да, я понял, — загнанно выдал Дунк, вновь вжавшись лицом альфе в шею. — Лионель, ты можешь мне… ну, сам? Сам Лионель ему так и не вставил. Хотя Дунк просил: задыхался в мольбах, грязно бранился и порывался сам схватить нерадивого лорда за член, но желаемого не добился. Лионель давал ему только свои пальцы, вставляя по одному. Дунк считал: его текущий, податливый зад на самых ярых метаниях трахало три. Ближе к финалу Лионель убийственно бережно драл его уже четырьмя разом. Шло, как по маслу, и в какой-то момент он предложил весь кулак. Лишённый возможности получить член, Дунк бурно согласился, даже не устыдившись. На поверку оказавшаяся довольно внушительной, пятерня Лионеля входила медленно, туго, но в конечном итоге зашла целиком. Тогда Дунк и излился, стеная совсем уж по-блядски и умоляя неведомо о чём. — Ты поедешь со мной в Штормовые земли, — прохрипел Лионель прямо в ухо и широко обвёл языком всю ушную раковину. С осторожностью вытянув из него руку, Лионель вытерся о свою штанину, шумно выдохнул, куснул его в шею и похлопал по здоровой ноге. — Я тебя, сука, силком увезу, если откажешь, — припечатал он, укусил снова, у линии роста волос, и принялся истово, по-звериному вылизывать в том же месте. — Нет, — выдавил Дунк, едва способность говорить к нему воротилась. — Да чтоб меня семеро драли, почему? — взревел Лионель, оторвавшись от него. — Со мной у тебя будет всё! Смотрел он сущим бесом. — Это неправильно, — нашёл силы вымолвить Дунк. — И какой хер поганый это сказал?! — Я сказал! — Дунк повысил голос тоже, но сразу стих и, уложив ладонь по центру груди Лионеля, постарался погладить со всей нежностью, на которую был способен. — Ты не вправе решать за меня. Я такой же рыцарь, как ты. — Зараза, ты просто… — Лионель шумно сглотнул, провёл рукой по лицу и, наклонившись к нему близко-близко, зашептал почти в губы. — Просто пообещай, что подумаешь, ладно? Крепко. А пока уважь меня хотя бы шатром? — Ладно, — выдохнул Дунк: сил отказывать вновь не было никаких. Его тут же одарили жарким поцелуем. — Давай-ка сперва натянем штаны, — тут же взялся за дело Лионель. — Твой зад достоин баллады, и не одной. Но так уж вышло, что полумерами я не довольствуюсь и делиться твоим милым тылом с желающими поглазеть не собираюсь. Дунк вымученно усмехнулся, помогая зачехлить свой мокрый зад. С тем, чтобы дотащить его тяжеленное тело, сам Лионель, конечно, не сдюжил. Однако ж Дунк внезапно нашёл силы устоять на земле — не самостоятельно, с помощью лорда с одной стороны и его рогатого костыля — с другой, но всё же. До шатров в цветах Баратеонов они добирались, кажется, целую вечность — не такую мучительную, как Дунк себе представлял: Лионель непрестанно шутил, о чём-то хрипловато, но живо рассказывал, отвлекая от тягот передвижения, хвалил, зовя сильным и смелым, и подбадривал одним лишь своим присутствием. Едва завидев лорда, к ним бросились приближённые, гудящий люд и желающие просто поглазеть, но Лионель отогнал всех неожиданно зычной руганью — сейчас особо уязвимый к душевным порывам альфы Дунк аж сам труханул, — и добрёл с ним до шатра исключительно своими усилиями. В кровати Лионеля оказалось куда лучше, чем под сенью вяза. Дело было отнюдь не в сухой мягкой перине или подушках под головой, нет — Дунк уже переживал течки на голой земле, и ничего. Суть крылась в запахе. Лионелем здесь пахло всё: покрывала, простыни, тканные навесы шатра. Дунк готов был поклясться, что лесной свежестью альфы пропитался даже металл стоящего поодаль доспеха и древесина балок-оснований. Да, он чуял запах, когда был здесь и в прошлый раз. Но теперь — ещё ярче, живее, будто бы даже не взаправду. — По нраву тебе? — поинтересовался Лионель, судя по донельзя довольному выражению на лице уже зная ответ. — Д-да. — Сейчас будет лучше, — пообещал он с довольной улыбкой. Лионель действительно сделал лучше: без какой-либо посторонней помощи соорудил вокруг него самое настоящее — удобное, мягкое и сокрушительно ароматное — гнездо, окружив своим запахом со всех сторон ещё гуще. После пришёл мейстер. Перевязал кровоточащие раны чистыми тряпками, прежде намазав каким-то пахучим бальзамом, напоил горьким снадобьем и предложил его же Лионелю. Тот отказался, но осмотреть своё бедро дал, сквозь зубы ворча и поминая грязными ругательствами всех Семерых кряду. Глаза к тому времени уже начали слипаться не то благодаря мейстерским снадобьям, не то по вине близкой к истощению усталости, не то просто от близости Лионеля, который, даже бранясь, источал самый родной, безопасный запах на свете. Как же сладко спалось. Лионель не обнимал так, как хотелось — крепко, надёжно, прижимая к себе со спины, — лишь устроил ладонь у него на плече, чтобы лишний раз не беспокоить ран. Но это пробуждение всё равно было лучшим на свете. Царил полумрак — шатёр освещала лишь пара свечей. Всё вокруг пахло лесом после дождя — мхом, влажной листвой, свежескошенной травой. Запах Лионеля пропитал его со всех сторон, въелся в кожу, забил рецепторы. Перемотанная рука лежала на голой коже — «Интересно, когда его успели раздеть?» — так красиво и правильно, а дыхание щекотало шею так приятно и ласково, что происходящее казалось неправдой. И всё это вместе было до того хорошо, что Дунк не выдержал — тихо застонал от смеси сладостных ощущений, притеревшись лицом к паре ношеных Баратеоновых рубах, что лежали у изголовья, и заворочился в попытке приникнуть поближе. — Тебе больно? — тут же подскочил Лионель, сонно моргая. — Пошлю за мейстером, хочешь? — прохрипел он и с глухим мычанием потянулся. — Уж маковой дури этот шарлатан раздобудет. — Нет, я в порядке. Было так хорошо, что даже насквозь мокрая от натёкшей за ночь влаги простыня под задом, тяжесть в животе и ломота в мышцах нисколько не раздражали. Раны на фоне всего этого тоже беспокоили слабо. Дунк растерянно оглянулся в поисках своей одежды — под одеялами он тоже был абсолютно голым, — но не обнаружил даже штанов. — Тогда что стенаешь? — хитро поинтересовался Лионель, тронув под левой скулой. — С тобой хорошо, — ответил Дунк невпопад и притёрся щекой к сухой ладони. — Лионель, подскажи, где моя одежда? — Зачем тебе она, мой милый сир? Ночь на дворе, ты в жаре и в моей постели. Что-что, а одежда тебе сейчас точно ни к чему, — сообщил Лионель с коварным прищуром и, прижавшись сбоку, скользнул свободной рукой под одеяло, нежа напряжённый живот. — Как твои раны? — Лучше, — отозвался Дунк, постепенно расслабляясь под лаской. — А сам ты как? — Лионель продолжил порхать горячей рукой уже ниже, у лобка. — Желаешь меня? Или желаешь отдыхать? — Да, — выдохнул Дунк и аккуратно приподнял таз навстречу так, чтобы мозолистые пальцы альфы нашли уже его возбуждение, а не распаляли почём зря, трогая внутренние стороны бёдер. — Да — что? — спросил Лионель, напрочь проигнорировав его немую просьбу. — Да — всё. — Осторожнее в желаниях, — шутливо пожурил Баратеон и смилостивился, накрыв ладонью его тяжёлый уд. — Возьму тебя, хочешь? — предложил он вдруг, опалив сиплым дыханием ухо. — Нежно. — Ты можешь не нежно. Лионель каркающе усмехнулся. — Боюсь, на жёстко тебя покамест не хватит. — А может, это тебя на жёстко не хватит? — фыркнул Дунк и, осмелев, сам устроил руку на Баратеоновом животе, с удовольствием задержавшись у курчавых волос над лобком. — Дразнишься, сир межевой рыцарь? — хохотнул Лионель, жестковато сжав член. Взяв его за руку, лорд настойчиво потянул ладонь ниже, к крепкому паху. От осознания, что на альфе одежды было не больше, чем на нём самом, сделалось жарко. — Смотри, вот повяжу тебя по рукам и ногам, как поправишься, и буду драть до потери сознания. От вкрадчивого тона и живо представшей перед глазами перспективы всё внутри подобралось, и из зада полилось пуще прежнего. — Ты не станешь, — выдохнул Дунк, взявшись ладонью за чужое естество — твёрдое, уже готовое. — А бес меня разбери, может и стану, — сообщил Лионель с придыханием, мелко толкаясь ему в кулак и не забывая дарить ответную ласку. — Я человек порывистый, сам знаешь. Да и ты, вижу, был бы вовсе не против, — подмигнул он, хищно оскалившись. Из глотки при виде заострённых клыков альфы вырвался сдавленный стон, и Дунк попросил: — Пекло, Лионель, я хочу. — Уложим тебя на бок, давай, так лучше пойдёт, — оказавшись у него за спиной, Лионель скользнул под одеяла и тесно прижался, почти накрывая собой, — Ох, блять, — выдохнул он. — Какой же ты, сука, мокрый. Вот скажи, ты всегда так течёшь или только со мной? Не зная, чем ответить, Дунк просто тихонько замычал и отклячил мокрый зад так, чтобы возбуждение Лионеля легло ровно меж ягодиц. Всё внутри содрогалось и ныло в желании немедленно оказаться заполненным, член жался к животу, пачкая смазкой, и складывать звуки в слова вновь оказалось непосильной задачей. Лионель понятливо усмехнулся и направил себя внутрь. — Тебе надо чаще бывать без одежды, — простонал он, одним плавным толчком вставив полностью. — Все эти штаны и исподнее, — пристроившись, Лионель замер внутри и обнял его поперёк груди, — нахер. Хочу видеть тебя голым еженощно. Нет, всегда! Слышишь? — Вот это вряд ли, — зарычал Дунк, искренне не понимая, какого дьявола этот альфа всё не начинал двигаться и мучил его бездействием. — Быть может, мне удастся тебя убедить? — Клянусь, я тебе врежу, если не вставишь! — взревел Дунк отчаянно, обернувшись через плечо. — Я уже тебе вставил, — пропел Лионель и сверкнул дикой улыбкой, вжавшись в его зад чуть плотнее и раздразнив тем самым лишь больше. — Да блядские ж бо-о-ох!.. Всё внутри совершило сладострастный кульбит, когда Лионель едва ли не в одно мгновение вытащил полностью и сразу загнал обратно. — Ты должен меня простить, милый сир, — захрипел он на ухо, дразняще поведя бёдрами из стороны в сторону. — Находиться в тебе — сплошная отрада. Дунк уже собрался было возмутиться новым отсутствием движения, но Лионель вонзился в него раньше. — Долго я сейчас не продержусь, уж прости, — продолжил он тем же голосом — севшим, грубым. — Больно сильно хочу. Ебать меня в три прогиба, как же чу́дно ты пахнешь! Вопреки обещаниям, выходило у Лионеля вовсе не нежно. Он двигался жёстко, рывками, вжимался лицом в шею и непрестанно цеплял зубами кожу загривка. Дунк тихонько поскуливал на каждом сильном, но ненастоящем укусе, и в какой-то момент попросил: — Давай в кровь. Лионель низко зарычал. Можно было бы уловить в этом звуке угрозу, испугаться, но Дунк знал, чуял по запаху — бояться нечего. — Тебе мало отметин? — вкрадчиво протянули у шеи. Дунк уже было решил, что пришло время вновь срываться на бесплотные мольбы, как вдруг загривок опалило новым укусом. Лионель вцепился зубами прямо по центру холки, помечая собой по-настоящему: так, как альфы метят своих партнёров или партнёрш первой ночью, до крови. Сразу сделалось ярче в сто крат, остро, сладко на грани боли. Надсадно взвыв, Дунк вжался скользким задом в бёдра Лионеля, безмолвно прося брать сильнее, выбить всю душу своим крепким удом. В этот раз завершить удалось одновременно. То есть, почти. Лионель содрогнулся первым, но в момент своего пика нашёл текущий член Дунка и довёл парой сильных движений. — Не вынимай, — заполошно взмолился Дунк, едва ворочая языком. Он знал, что последует дальше: ему и раньше не удавалось удержать Лионеля в себе хоть на мгновение, когда тот заканчивал. А ведь пытался он со здоровыми руками и ногами. — Мы тогда сцепимся, — раздалось над ухом. — А? — Сцепимся. Могу повредить тебе с непривычки. — Во мне побывал твой кулак, помнишь? — воскликнул Дунк и подался назад, едва почувствовал, как от него пытаются отстраниться. — От уда твоего подавно не развалюсь, — заверил он и кивнул головой для надёжности: Лионель всегда проявлял заботу и нежность, и даже если сейчас причинит боль, Дунк вовсе не был против. — Твоя правда, — низко усмехнулся Лионель, кольнув бородой метку. — Не жмись, мой славный сир, просто расслабься. Следующей же секундой его начало раздувать изнутри, точно переполненный бурдюк: казалось, ещё немного — и пойдёт через край или просто-напросто разорвёт. Но Лионель его не порвал: ласково уговаривал успокоиться и исправно наглаживал спереди мокрой от семени и смазки ладонью, отвлекая своим голосом и руками, не давая мареву возбуждения спасть. И это сработало — к тому моменту, когда они сцепились окончательно, что-то внутри сладко заныло, запульсировало, и Дунка внезапно скрутило новым приливом чистого удовольствия, которого он никак не ожидал испытать так скоро. — Я заберу тебя в Штормовой Предел, — жарко зашептал Лионель, продолжая с осторожностью трогать его спереди. И, несмотря на недавний финал, это было вовсе не плохо, наоборот. — И тебя, и твоего принца-мальчишку, да хоть всех драконьих ублюдков, если тебе так захочется — места им хватит. Я выхожу твои раны. С этим еретиком-мейстером или без, ты будешь жить, поправишься, и в следующую течку я буду брать тебя до тех пор, пока сам не рухну без сил, — шёпот сорвался на гулкий рык, и Лионель укусил его прямо под меткой, короткими, мягкими толчками проталкивая узел поглубже. — Ты понесёшь от меня. Может, уже понёс, я ведь брал тебя столько раз, блядь, ты… — Я просто рыцарь, — перебил Дунк. — Межевой рыцарь, не лорд. Наши дети будут бастардами, ты ведь не сможешь… — Я, сука, смогу! — зарычал Лионель, на новом толчке умудрившись засадить ещё глубже. — Сделаю тебя лордом. Возьму в свой дом и в мужья. И пусть кто-то хоть вякнет. — Но я не хочу быть лордом, — со стоном выдал свой главный довод Дунк, напрягшись в ожидании реакции: от титулов не отказывались, он знал, и одни боги ведали, как Лионель отнесётся к его упорству. — Так и рыцарствуй себе тогда дальше, в чём же вопрос? — вполне довольно хохотнул Лионель вопреки ожиданиям и коснулся метки губами. — Я и в этом подсоблю — научу для начала крепко держаться в седле, точить меч по-нормальному, и женимся так. Будем вместе ходить на охоту и в бой, разъезжать по турнирам, пировать, веселиться. Такая жизнь мне как раз по душе. А когда понесёшь — сами устроим турнир и пирушку закатим такую лихую, что Ланнистеры со своими золотыми гузнами с зависти скиснут. Сообразим всё так, чтобы ты передохнул со сносей и смог участвовать тоже, хорошо же будет, скажи? Это если захочешь, конечно. Ты только не отвергай. Закончив свою страстную речь, Лионель выдохнул, ткнулся лицом ему в шею и начал тереться с каким-то отчаянным напором, словно Дунк в любой момент мог просто взять и исчезнуть. — У меня язык не повернётся отвергнуть тебя, Лионель, — шепнул Дунк, обернувшись в его сторону. — Что ж, славно, — улыбался тот так же диковато, как и всегда, но как будто чуть робче. — Тогда я смею надеяться? — Дай мне время подумать. — Думай, сколько потребуется, — дёрнув бровью, Лионель обнял его крепче. Узел от этого пришёл в движение, заставив глухо охнуть. Было приятно, даже очень, но Дунк уже как-то и позабыл в красноречивом Баратеоновом запале об этом значимом обстоятельстве. — Только и я торчать сиднем не стану — так просто не отпущу, — добавил Лионель, опалив плечо поцелуем-укусом, и совершил плавное движение бёдрами, на этот раз возбуждая намеренно. — Верю. Дунк растерянно улыбнулся: отчего-то на полных твёрдости словах сделалось не боязно за свою предрешённую лордом судьбу, а наоборот — как-то тепло и спокойно, ведь Лионель не собирался держать его силой. По крайней мере так Дунку чувствовалось. Какое-то время Лионель лениво игрался с его задом узлом и, подключив руки, даже сумел довести до нового, почти сухого пика. После он старательно выцеловывал Дункову покусанную шею и плечи, звал ласковыми словами и уговаривал поехать с собой попеременно, вкрадчиво описывая все прелести Штормовых земель и своей удалой жизни в этом суровом, но прекрасном крае. Ближе к утру Лионель задремал. Его член внутри при этом остался так же крепок, каков был изначально. Узел тоже не опал. Дунк не был против — ни сцепки, ни щекочущей шею бороды, ни шумного дыхания со странным присвистом под ухом. От мысли, что в битве за его, Дунка, честь, досталось не только бедру и руке Лионеля, но и, кажется, его лёгким, стало тревожно. Сглотнув, Дунк прижался плотнее к горячей груди позади и прикрыл глаза, размышляя, как скоро альфа поправится. Вскоре дыхание Лионеля сделалось чуть тише. Подуспокоился и Дунк, но сон не пришёл. Мысли клубились и искрили, заводя далеко-далеко, под сень раскидистого, одинокого вяза. Что явит ему следующий день? А месяц и год? Может, всё же стоит принять приглашение? Лионель был славным мужчиной — пожалуй, тем самым, единственным. Поехать с ним в Штормовые земли и устроить там хорошую, полную земных радостей жизнь тянуло, и сильно. Или всё же лучше искать собственный путь? Странствовать межевым рыцарем там, где укажет судьба, объехать все Семь Королевств. Лионель за спиной завозился. Его опавшее естество выскользнуло из тела, но он не проснулся, и Дунк решил попробовать повернуться так, чтобы не разбудить. Получилось легче, чем он рассчитывал: раны отдались лишь слабой болью, а лорд Баратеон даже не пошевелился. Закусив губу, Дунк с осторожностью тронул лицо Лионеля здоровой рукой. Тот тихонько фыркнул во сне, поморщился, а затем улыбнулся. За грудиной потянуло тепло, сладостно, и Дунк так же медленно отнял ладонь, любуясь и всё думая, что для него Лионель — дар или проклятие. Сон настиг его лишь с рассветом, когда в щели полога забрезжил свет.