Вкус скорби

Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрëт, то останется одно; а если умрëт, то принесëт много плода. Евангелие от Иоанна глава 12, стих 24.

***

— Одасаку.! Металлический запах в воздухе. Слишком яркий свет, ослепительно ярко. Звук быстрых шагов. Дазай бежит, видя вдали лежащий на полу до боли знакомый силуэт. Сердце отбивает оглушительные ритмы в грудной клетке, и это физически больно, невыносимо. Плащ слетает с плеч, но это последнее, что его сейчас волнует. В голове абсолютно никаких мыслей, лишь одно единственное слово набатом бьëт по черепу: Одасаку. Одасаку Одасаку Одасаку Одасаку Одасаку Одасаку Одасаку Одасаку Лицо Оды Сакуноске стремительно бледнеет, Дазай видит это, и что-то неприятно сжимается внутри. Он бросается к нему, присаживаясь на колени. Обхватывает забинтованной до пясти рукой лопатки Оды, приподнимая его. Ладонь стала влажной и липкой, и ощутив это, Дазай вздрогнул. Кровь. Много крови. Всë в голове переворачивается от осознания. Сквозное пулевое ранение в груди. Это определëнно смертельно. Дазай сглатывает вставший в горле ком. — Ты идиот, Одасаку. Круглый идиот. — он чувствует, как его голос срывается на отчаянные нотки, подобно сломанному пианино, по клавишам которого оглушительно барабанят пальцами. — Да. — Сакуноске отвечает спокойно, смиренно, почти безмятежно, словно поддерживая бытовой разговор, сидя за стойкой их любимого бара и попивая холодный виски с шариками льда. — Нужно быть полным кретином, чтобы умереть из-за такого! — Осаму не выдерживает, его руки подрагивают, холодный пот капельками скатывается по пояснице. — Да. — на лице Одасаку застыло блаженное, удовлетворëнное выражение: он улыбался. От вида этой улыбки Дазай готов был разрыдаться, но сейчас он не в силах был сделать даже этого. — Дазай… я хочу тебе кое-что сказать. — хриплый голос Оды прорезал стоявшую в помещении тишину. — Нет, не надо! Тебя ещё могут спасти, нет, обязательно спасут! Не говори так!.. — он не хотел слушать, так сильно не хотел, что был готов заткнуть себе уши руками, словно ребëнок, не желающий слушать никаких возражений против того, чтобы ему купили все плюшевые игрушки из магазина. Одасаку смотрел прямо на него, точно в глаза, с таким умоляющим видом, что Дазай от непонятной ему самому досады сжал челюсти. Он не хотел верить в то, что идут последние минуты человека, чья жизнь прямо сейчас ускользает сквозь пальцы. Лужа крови под телом Оды всë больше увеличивалась, времени почти не осталось. — Послушай меня, — Одасаку сжал волосы Дазая испачканными в крови пальцами. — Помнишь, ты мне сказал… что надеялся найти в мире жесткости и кровопролитий причину, чтобы жить?.. — Да, я так сказал. Но сейчас это совершенно не важно!.. — он предчувствовал, что следующие слова его друга могут стать последними. «Нет, Одасаку, пожалуйста, не говори, нечего не говори..» — Ты её не найдёшь, — тихо, почти шёпотом, произнёс Сакуноске. Дазая вмиг пронзила жгучая боль, словно в его грудь вонзили остриë и раза три так прокрутили, не давая сделать лишнего вдоха. Кончики пальцев, перепачканные в крови, онемели. Он не ожидал, что чьи-то слова могут так сильно вонзиться в плоть, даже больнее, чем самое хорошо наточенное остриë лучшего ножа. Нет, эти его слова были подобны ножу с зазубринами и надломами, которым, чтобы войти в кожу, нужно приложить громадное усилие, дабы достать до самого сердца. Для этого действия нужно иметь невероятную силу. Одасаку этой силой, к счастью или сожалению, обладал. Дазай так долго бродил, что-то искал, что-то, что заставит его поверить в то, что в этой жалкой никчëмной жизни есть хоть какой-то смысл, есть хоть что-то, что стоит того, чтобы продолжать за неë цепляться. Он не мог поверить, что все эти поиски были напрасны, просто не мог. — Ты и сам наверняка это понимаешь. Какую бы сторону ты ни принял — тех, кто убивает, или тех, кто спасает, — ничто и никогда не превзойдёт твои ожидания. В этом мире ты всегда будешь одинок. Тьма тебя не отпустит. — услышав это, всë внутри Дазая замерло, он вгляделся в ясные, чистые глаза Оды напротив, и поверил ему. Он вдруг осознал, что человек перед ним — тот, кто всегда понимал его лучше, чем кто бы то ни был. И как он раньше не понял этого, как раньше не замечал..? На самом деле, Осаму об этом даже не подозревал. — Одасаку...Что мне теперь делать?. — наверное впервые с самого появления на этот свет Дазай так сильно, так страстно захотел о чем-то узнать, и он спросил об этом человека напротив, человека - которого он всегда считал своим другом. — Перейди на сторону тех, кто спасает, — ответил Одасаку. — Если всё равно, каким человеком быть, будь хорошим. Помогай слабым, защищай сирот. Для тебя ведь нет особой разницы, нести справедливость или зло… А первое всё же привлекательнее. — Сакуноске уверенно, с твердостью умирающего смотрел на бледное лицо Дазая, глаза которого впервые за долгое время светились какой-то отчаянной надеждой, такой искренней и яркой. — Откуда ты знаешь.? - Я знаю. Лучше кого бы то ни было. — уверенный честный ответ прозвучал из белеющих уст. Осаму несколько долгих секунд смотрел на Сакуноске, вдруг поняв, что его друг прямо сейчас пытается направить его на тот путь, который он избрал сам. Дазай принял решение. — Хорошо, я так и сделаю. —  Люди всю жизнь ищут спасения. Но осознают это лишь на пороге смерти… А ведь… точно… — с тяжелым надрывом, из последних сил пробормотал Ода, чуть усмехнувшись. — Съесть бы карри... - Сакуноске слабо улыбнулся. Дазай почувствовал жжение с внутренней стороны глазных яблок. Дрожащими пальцами Ода достал из пальто сигарету и с трудом поднёс ее ко рту. Сил на то, чтобы зажечь спички у него уже не осталось. Осаму сделал это за него и поджег сигарету. Одасаку закрыл глаза, затянулся и удовлетворённо улыбнулся. Дазай ощутил, как от стойкого напряжения сжимается его глотка. Лицо раненного мертвенно бледное, он медленно выдохнул пар. Дазай знал — это его любимые сигареты. Они пахли просто отвратительно, он был уверен, что на вкус они были такими же, но тем не менее почему-то Оде они безумно нравились. Сакуноске разжал пальцы на волосах Осаму, и бинты, скрывающие его правый глаз, безвольно упали на пол, словно отслоившаяся кожа змеи, которую та сбросила, чтобы приобрести новую. Сигарета вдруг выпала из ослабших пальцев, беззвучно приземлившись на пол. Грудь Одасаку застыла, всë вокруг словно застыло, будто время внезапно остановилось, тягучей тяжестью опускаясь на плечи Осаму. Стало вдруг так тяжело. Не поднимаясь с колен, Дазай запрокинул голову и закрыл глаза. Крепко сжатые губы мелко подрагивали. Он не мог заставить себя встать, не мог заставить себя пошевелиться. Мир вокруг стал абсолютно бесцветным. Перед глазами всë размывалось. Тонкий столбик сигаретного дыма поднимался к потолку. Дазай поднял сигарету, вжимая горячий кончик себе в плоть. Левое запястье прожгло страшной болью. Но не такой страшной, как та, что сейчас бурлила в его венах, та, что сжимала раскаленными тесками голову, та, что разбила его душу на тысячу маленьких осколков, что в этот момент врезались в его грудь с нестерпимой болью. Прямо сейчас он хотел бы вырвать собственное сердце из под рëбер, если бы это только помогло, если бы только заставило его больше нечего не чувствовать. Совершенно нечего. Солнце медленно опускалось за горизонт. Всë вокруг меркло. Ода Сакуноске был мëртв.