Зависимость.

Серафим с силой затаскивает Глеба в комнату, толкая куда-то в угол, так, что тот больно бьётся затылком о стол и с грохотом летит на пол. На его лице улыбка расползается довольная, дразнящая. — Да ты ж обдолбанный, чертова мефедроновая блядь! — Сидорин за рукав поднимает его с пола, хватает за шею, прижимая к стене. — да, но ты же тоже. — ухмыляясь, хрипит Глеб в ответ. Хрипит, потому что воздуха не хватает. И он прав. Правда отчасти, Викторов ещё и под алкоголем, и хуй знает ещё под какими-то психотропными таблетками, а Серафим только недавно вкусил этот замечательный коктейль из зависимостей, так что не настолько отбитый, как Глеб, чтоб мешать несколько веществ. Но глаза широкие выдают — он тоже под мефом. — Не злись, зайк, — смеётся Викторов, лыбится довольный, раздражает. Сидорин душит до белых пятен на шее, до подрагивания собственной руки. Или это дрожь из-за чего-то другого? — Ненавижу тебя. — врёт. — Я тебя тоже, зайк. — Глеб наигранно изображает поцелуй. — Сделай больно, давай. Серафим врёт, врёт, как дышит. Любит Глеба больше своей ебаной жизни, своих уебанских песен, своих ебливых напуганных рук. Любит, но так блять боится. Боится быть ближе, ближе чем жестокие ебари, ближе чем делящие дозу, ближе чем позволяет ему Викторов. Глеб — мазохист, Глебу нравится боль, он запрещает ласку, запрещает приближаться. Разрешает только бить. Где-то изнутри горит желание стать единым целым, помереть там в один день, но он другой. Ему попросту нельзя. С Глебом можно курить под старые треки Пирокинезиса, с Глебом можно занюхнуть несколько дорог или сбежать от ментов в грязный подъезд, чтоб пить вискарь. Он не создан для ласк и семейных ценностей, для ночей в обнимку и нежных поцелуев в разбитые костяшки. — Бей, чего застыл? — Глеб, ты… — шипит, как злая рысь, Серафим, почти прибивая его тело к шершавой стене. — ебливая сука! Крышу сносит от злости, не на Глеба, на себя, за то, что так и не решился когда-то его обнять. Так не решился, что сейчас вынужден бить, чтоб просто побыть рядом подольше. — Снимай штаны, блять! — У Серафима уже не дрожат руки, только рёбра сжимаются и сердце стучит, убеждает себя — это из-за наркотиков, не из-за Глеба. Он с особой жёсткостью переворачивает парня и откидывает, так, что тот снова в головокружении валится на пол, приземлившись прямо на нос. Тот разбивается, выплескивая три маленькие капли крови на пол. Она не разбрызгивается, наоборот тонкой, почти эстетичной струйкой капает к губам. Викторов морщится от удара, сжимая ладонь около носа, но не сопротивляется ни на секунду. Это тоже бесит. Серафиму тоже хочется быть избитым. Чтоб на нём как следует кто-то поиздевался, выбил дурь, высвободил злость, но Глеб всегда беспомощно глотает удары, не пытаясь драться в ответ. Колени саднят, Сидорин почти по-животному вскидывает барахтающегося Викторова на краешек кровати грудью, так что живот невольно давит на деревянную перекладину. С той же жестокостью практически сдирает с него чёрные джинсы, стаскивает ремень. Штаны теперь висят на лодыжках, открывая вид на все синяки и ссадины блядских, но таких красивых ног. Коленки красные трепыхаются об твёрдую поверхность края кровати. Выглядят так, будто Глеба не били, а он сознательно отсосал половине города. Простыни пачкаются кровью из носа. Он до боли впивается в них пальцами, наконец-то позволяя себе вскрикнуть и выдохнуть, пока Серафим где-то позади его лапает. Не как-то ласково или подготавливающе, нет, грязно и бессовестно сжимает ляжки, раздвигая, сдвигая обратно, шлёпает по заднице, громко, до невыносимой боли. И Глеб срывается на вскрики, шипения, хнычет. Сидорин делает всё быстро — чтоб не дать слабину, чтоб не жалеть Глеба и на секунду, потому что знает, если остановится — сам не сможет продолжать. А тот только позлорадствует и пойдёт обдолбается где-нибудь ещё. «Че ты как неженка». Доигрался, сейчас время покажет, кто ещё тут неженка. Серафим берёт с пола упавший ремень Викторова с увесистой бляшкой и складывает, со всей силы ударяя по ягодицам. Глеб кричит. Резко, громко, но коротко. Впивается зубами в простынь, чтоб не сдаваться, чтоб вытерпеть очередную дозу издевательств над своим телом, которые раз за разом сам позволяет с собой сотворить. Сидорин останавливается, делает глубокий вдох, но руки только сильнее трясёт. Это всё меф, точно, точно, точно. Ему мучительно наблюдать за этим — перестарался. Хочется огладить красную ранку, намазать кремушком и сказать милое «прости», но это не в их стиле. Нельзя жалеть. Серафим рычит почти от этой невыносимой мысли, да так что второй удар в кровь разбивает левую половинку, оставляя на заднице фиолетово-красно-хуйпойми какую полосу. Глеб дрожит, вопит, плачет, трясется. У него трусят коленки, не выдерживают держаться ноги, у него ягодицы невольно сжимаются в страхе от будущего удара. Но Сидорин не бьёт дальше. Он кидает ремень со звоном на пол, сжимает талию так, что следы от ногтей остаются. Бегло сдергивает свою кофту, немного спуская низ, бегло, пока эффект наркотиков, смешанных с бесконечной злобой, садомазохизмом и столь неправильной любовью не прошёл. — Слюнявь, мерзавка. — шипит наклоняясь к уху, берёт Глеба за подбородок, разворачивая немного к себе и сует ему его же пальцы в рот. Тот захлёбывается, давясь, едва дышит, но послушно смачивает пальцы, вылизывая каждый уголок. Серафиму нравится наблюдать за этим. — Сам себя, давай. — Сидорин до невыносимой боли закручивает руку полную татуировок за спину, крепко сжимая запястье, а вторую, мокрую, вытаскивает из его же рта и тянет к заду. Глеб скулит, осознавая своё положение, и как бы мерзко не было к себе прикасается, едва-едва дотягиваясь кончиками пальцев. Болезненно стонет — без смазки тяжело входят. — Глубже, сука, — Серафим направляет его руку дальше, выслушивая кипу матов — болезненных, почти страдальческих. Затем грубо раздвигает его бёдра, сжимая и продолжает приказывать. — Шире, двумя! Он отпускает и вторую руку, позволяя Глебу всунуть по два пальца с каждой руки и раздвинуть отверстие. Тот хоть и слушается, но стонет грязно, шипит и ноет, не скрывая боль с адреналином. Смазки хер дождёшься, куда уж там защита! Презервативы это вообще привилегия, а Глеб — это мефедроновая блядь, которая такой чистоты не заслуживает, с Глебом только грязно можно. Плевать на возможные риски, они, блять, наркоманы, столько раз уже перезаражались друг от друга, что уже не страшно. — Чо ты как неженка — передразнивает Серафим фразу, которую тот ему сказал однажды в их первый раз, когда Сидорин ещё пытался сблизиться. Викторов вскрикивает, потому что Серафим без предупреждения заламывает обе руки за спиной, а сам входит наполовину без предупреждения. — Блять! Мнх… Больно, ублюдок! Серафим, ты сука! Глеб расквашенной мордочкой впивается в кровать, хочется почувствовать его полностью, но Сидорин как назло не торопится. — Грубее, ради, блять,… — Не смей осквернять имя Бога! — вдруг вспыхивает Серафим, входит полностью, ладонью бьёт его по голове, надавив. Тот ярко стонет, не по-красивому, наоборот болезненно, жестоко, грязно, по-животному. — Мучайся, тварь, — хрипит Сидорин, специально не двигаясь, чтоб у того в ушах звенело от желания, чтоб он аж умолять начал, хоть и знает, что никогда не начнёт. — Блять, ну же, ну, — шипит Глеб, вздернуто, почти взвинченно, барахтаясь по постели в попытке насадиться глубже, будто есть куда. — Так хочешь? Получай, — Серафим грубит, жестит вбивая, втрахивая почти в скрипучую кровать, тот от боли скулит, как ебаная дворняга, побитая, рыдает, хнычет и хнычет только, бесконечно ругаясь. Но Сидорин издевается. Как там обычно говорят в таких случаях? «Тише, не вопи»? Для Серафима наоборот, он хочет слышать крики, хочет чтоб весь жк знал, о том, что он, только он может довести Глеба до такого состояния. — Стой, Сим, блять, тормози! — стонет и стонет невыносимо. Сквозь слезы-сопли и хрипотцу в голосе умудряется едва дышать, кричать, срывается на шёпот, мольбы, снова кричит и так по кругу. Задыхается Серафимом. Буквально задыхается. — Не слышу, ничё не слышно, ной громче, — злится Серафим, сжимая на вспотевшей спине заломаные руки, он тоже задыхается, вдыхает стоны Глеба, как свой личный кислород. Зависимые ублюдки. Оба. Широкие мокрые глаза, почти чёрные, глебины смотрят в душу, когда тот его за кудри тянет, заставляя смотреть на себя, долго, пристально. Злится сильнее, от того что чужие зрачки заставляют задуматься о человечности такой ситуации. Злится так, что ещё грязнее вдалбливает, душит шею, расплескивая тело Глеба по простыням. Тот вскрикивает, кончает, снова насаживается, кончает уже Серафим, громко вбирая воздух и выходит. Его наконец отпускает. Сидорин осматривается. Что ж это за жизнь такая, сидеть на полу и смотреть на израненного его же руками Глеба, который даже сил пошевелить ногами, чтоб прикрыться, не находит. Он же хотел его любить. Беречь. А не посылать нахуй, называя блядью и разбивая нос. — Оденься, — он честно, честно, пытается быть таким же злым, как минуту назад, но уже не выходит. Руки дрожат невероятнейше. От страха. Лишь бы Глеб это не заметил. — И… Проваливай! Викторов наконец-то поворачивается на бок, теперь его личико можно разглядеть удобно. Раскусанная губа в кровь, со следами собственных зубов, разбитый нос, красные бегающие глаза — всё это не сравнится с его взглядом, его улыбкой. Он не выглядит довольным, но и злым тоже нет, скорее очарованным. Чем же? — Давай завтра также. Вкатывает, лучше мефа! — для Глеба фактически признание, признание в любви, поломанной, любви к Серафиму, зависимости от него. Он зависим, как от наркотика. — Согласен. Принесешь несколько грамм? — грубо наклоняясь и целуя за ушком, спрашивает Серафим. Потому что знает, на трезвую не сможет. Они оба на трезвую не смогут. Любить сложно слишком. Цветы, признания, принятия, уступки, поступки. Нахуй надо. Можно просто болью разбивать друг друга, пересобирая по-новой, из раза в раз, из раза в раз, обещать себе, что это не повторится, что вот сегодня оба признают, что одному нужны обнимашки, что второй всегда хотел их дать, но не сегодня. Не сегодня, не завтра. Завтра они опять побьют друг друга словами, действиями, обдолбаются, чтоб забыть. И не забудут.