NieR: RuneBound

***

Акт 2. Беспокойство

— Кха-кха!.. Я закашлялся так, будто лёгкие выворачивало наизнанку. Изо рта хлынула холодная, горькая вода вперемешку с кровью и грязью. Я отплевывался, но она всё равно стекала обратно в горло. Дышать получалось только короткими, судорожными рывками – каждый вдох обжигал, будто я глотаю раскалённый песок. Голова раскалывалась: казалось, по черепу сначала влупили молотом, а потом ещё и прошлись наждачкой по коже. Всё тело пульсировало одним сплошным синяком и рваной раной – кожа горела, мышцы сводило мелкой, неконтролируемой дрожью. Кромешная тьма. Настоящая, густая, липкая. Даже когда я широко раскрывал глаза, ничего не менялось, только веки дрожали от напряжения. Я не видел даже кончиков собственных пальцев, хотя подносил руки вплотную к лицу. Холод воды проникал до костей – она обнимала меня по грудь, медленно, но верно тянула вниз, словно этот подземный пруд вознамерился проглотить меня целиком. Сил не осталось совсем: ноги отказывались держать, руки едва шевелились, будто налитые свинцом. В голове крутилась одна-единственная мысль, пугающе простая и соблазнительная: отпустить всё, расслабиться, дать воде забрать меня. Просто лечь обратно, вдохнуть её полной грудью и исчезнуть. Тихо. Без боли. Но что-то внутри упрямо цеплялось за жизнь. Какой-то древний, животный инстинкт, который не спрашивал разрешения у сдающегося разума. Пальцы сами собой вцепились в скользкий камень под ледяной водой, ладони отчаянно заскребли по шершавой поверхности, ища хоть что-то, за что можно ухватиться. Я знал: стоит снова потерять сознание в воде, и всё. Тьма станет вечной. Никто не вытащит. Никто даже не узнает, где я сгинул. — Кху-ху-кх… Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит через горло и упадёт рядом, продолжая биться уже отдельно от меня. Каждый удар отдавался в висках раскалённым гвоздём. Уши заложило плотно, будто в них залили цемент – я слышал только собственное сиплое дыхание и глухой стук крови. Страх перестал быть просто чувством, он стал физическим. Он сжимал горло ледяными пальцами, выдавливал холодный пот из пор, заставлял кожу покрываться мурашками даже под ледяной водой. И вдруг, что хуже всего, я почувствовал это снова. То самое. Теснота. Замкнутое пространство. Как тогда… в шкафу. Тьма, отсутствие воздуха, удушающее ощущение, что стены давят со всех сторон, что выхода нет и никогда не будет. Сердце забилось ещё яростнее. Паника поднималась волной, готовой захлестнуть рассудок окончательно. Я почти слышал, как руны на теле начинают холодить под кожей, предвкушая новую порцию боли, которую смерть мне подарит вместо быстрого конца. По идее, они должны лечить, восстанавливать, обезболивать, но сейчас их работа лишь растягивала агонию. Я уже начал задыхаться не от воды, а от животного ужаса, когда ладонь вдруг наткнулась на твёрдое. Не скользкий камень на дне, а сухую, неровную кромку. Берег. Настоящий. Я рванулся к нему всем телом, не раздумывая, на остатках адреналина и отчаяния. Пальцы вцепились мертвой хваткой, колени заскребли по камням, сдирая кожу, но я уже не замечал новой боли – старая заглушала всё. Последним рывком я перевалился через край, рухнул на бок и остался лежать, сотрясаясь от кашля. Вода вытекала из лёгких горькими толчками, я хрипел, блевал этой жижей, но уже мог дышать. Хоть как-то. Холодный камень под щекой казался невероятно уютным. Безопасным. Я даже не заметил, как глаза закрылись сами собой. Сон, которого я так панически боялся в воде, на суше ударил по голове, как выключатель. Тьма наконец-то стала милосердной.

***

Следующее пробуждение пришло мягко, почти ласково, будто кто-то заботливо выключил боль и включил тишину. Я лежал всё на том же неровном каменистом берегу, но тело больше не кричало о помощи. Мышцы ныли глухо, как после тяжелой тренировки, а не как после мясорубки. Раны подернулись коркой, кожа всё ещё саднила, но это можно было терпеть. Лёгкие наконец-то вспомнили, как дышать полной грудью: воздух был сырой, тяжёлый, пропитанный запахом мокрой породы и чем-то минеральным, почти металлическим. В ушах больше не стоял звенящий вакуум, вместо него появились живые, настоящие звуки подземелья: низкий, мощный гул далёкой реки, которая где-то внизу неслась по своим вечным коридорам, шипение мелких водопадиков, и самое громкое – мерное, неторопливое «кап-кап-кап-кап», будто сама пещера методично отсчитывала секунды моей жизни. Шерлоком быть не надо. Всё и так понятно: воронка, водоворот, потом удар, отключка, и вот – привет, подземный мир. Меня просто выплюнуло в одну из бесчисленных карстовых систем под горами. Я помнил эти передачи, которые мы с отцом смотрели по субботам: суровые мужики в касках и с верёвками лезут в узкие лазы, камера трясётся, а ведущий драматическим шёпотом рассказывает, как кто-то там застрял навсегда, оставив трёх детей и ипотеку. Тогда я смотрел и думал: — «Ну и долбаёбы. Зачем вы туда полезли?» И одновременно чувствовал, как внутри всё сжимается от первобытного ужаса. А теперь я сам стал главным героем такого выпуска. Только без каски, без верёвки, без фонаря и без идиотской улыбочки «я же опытный». Один. В абсолютной темноте. Без своей сумки, без ножа, без малейшего намёка на свет. Просто я, голый по сути, и сотни метров сплошного камня над головой. Просто заебись. Других слов реально не находилось. Я лежал на спине, уставившись в невидимый потолок, и чувствовал, как могильный холод просачивается сквозь сырую одежду прямо в позвоночник. Казалось бы, всё самое страшное уже позади: проклятый шкаф, болезненные руны, смерть на расстоянии вытянутой руки. Теперь должна была начаться дорога домой, пусть и через это шизофреническое средневековье с его искусственными монстрами и прочей хернёй. Но нет. Видимо, судьба посмотрела на меня, почесала репу и сказала: — «Маловато тебе досталось, Феликс. Держи экстремальную спелеологию экстра-класса, без страховки и без выхода на поверхность в радиусе десятка километров». — Фух… — тяжело выдохнул я, провёл ладонью по лицу, счищая корку засохшей крови и грязи, и снова уставился вверх, туда, где должен быть свод, но была только всё та же бездонная чернота. Пополу, искренне надеюсь, не засосало вместе со мной. Скорее всего, её выкинуло где-то в другом месте… или вообще не выкинуло. Уж лучше второе. Пусть будет жива, пусть бесится, пусть ищет меня – лишь бы дышала. А я… я тут как-нибудь сам. Спасателей не предвидится. Ни МЧС, ни гномов с факелами, ни добрых волшебников. Попола и Девола, при всём их желании, не полезут в эти катакомбы, вход в которые, уверен, просто так не найти. Значит, всё, Феликс. Только ты сам. Только твои ноги, твои руки и твоя упрямая башка, которая всё ещё отказывается смириться с тем, что можно просто сложить лапки и ждать конца. Я лежал, слушал капли и гул реки, и мысли снова начали расплываться, становясь тяжёлыми и вязкими, как смола. Хотелось встать, ощупать стены, найти хоть какой-то проход, хоть слабую тягу сквозняка, хоть что-то… Но организм решил иначе. Глаза закрылись сами. Тьма снова обняла меня – уже не враждебно, а почти по-дружески, будто шепча: — «Спи пока. Силы тебе ещё ох как пригодятся». И я провалился в сон во второй раз, точно зная, что когда проснусь – начнётся настоящая борьба.

***

Третье пробуждение уже не было ни мягким, ни ласковым. Оно ударило как пощёчина: резкое, холодное и требующее ответа прямо сейчас. Глаза открылись сами, будто кто-то внутри рявкнул: — «Хватит валяться, придурок, подъём!» Я лежал на том же камне, но теперь он казался не уютным, а просто ледяным куском дерьма, который высасывал остатки тепла из спины. Тело и правда восстановилось. Боль ушла почти полностью, только тупые пульсации в рёбрах и висках напоминали, что я недавно был почти трупом. Лёгкие работали свободно, вода из них вышла окончательно. Но внутри всё равно колотило. Не от холода. От страха. Страха темноты. Страха одиночества. Страха, который я притащил с собой из проклятого шкафа и который теперь расцветал здесь пышным цветом, потому что локация была идеальной: тьма, относительная тишина, замкнутость, безысходность. Десять лет в деревянной коробке научили меня одному железному правилу: когда темно и тесно, ты умираешь медленно, по кусочкам, и никто не услышит, даже если сорвешь голос до крови в горле. Я сглотнул. Горло пересохло. Руки начали дрожать ещё до того, как я попытался встать. — Двигайся, Феликс. Двигайся, мать твою, или сгниёшь здесь, как те идиоты из телевизора… — шипел я в пустоту, заставляя себя сесть. Камень под ладонями был влажным, омерзительно скользким от плесени. Кое-как заставил себя подняться. Ноги держали, но колени ходили ходуном, будто я дряхлый старик. Первое, что сделал, встав во весь рост, – полез по карманам. Пальцы лихорадочно шарили по мокрой ткани, сердце замерло в ожидании: хоть что-то, хоть что-то полезное… И нашёл! Три монеты. Те самые, что Девола отсыпала мне во время нашей прогулки по поселению. И, слава всем богам, со мной был резец! Маленький, острый, привычный инструмент, которым я ковырял артефакт для Йоны. А всё остальное имущество ушло... Пропало навсегда. Но монеты… Монеты – это шанс на свет! Я плюхнулся прямо на камень, игнорируя то, как моментально промерзает задница. Достал первую монету, положил на колено. Руки тряслись так, что зубья резца выбивали по металлу нервную дробь. Я закрыл глаза – один хрен ничего не видно – и заставил себя вспомнить узор. Две базовые руны. В связке они дают стабильный, тёплый свет на пару суток. Я резал их сотни раз. Мог бы сделать и во сне. Но не в таком состоянии. Первый раз резец предательски соскользнул, оставив лишь кривую царапину. На второй я переборщил с нажимом и едва не обломал драгоценный кончик. На третьей попытке сбилось дыхание, и я чуть не взвыл от бессильной злости на себя. Но на четвёртый… на четвёртый всё получилось. Металл вдруг нагрелся в ладони, а затем вспыхнул. Не ослепительно ярко, а ровно и спокойно, как крошечное солнце. Тёплое жёлтое свечение разлилось по пещере, отразилось от влажных стен, ударило по глазам, и я едва не разрыдался, как ребёнок. — Фух… Наконец-то, — выдохнул я дрожащим голосом, не узнавая собственного сорванного тона. Свет. Настоящий свет. Первый за… сколько? Часов? Дней? Я огляделся. Пещера оказалась огромной, с неровным сводом, усеянным сталактитами, похожими на гнилые клыки доисторического зверя. Пол был усыпан мелким острым щебнем. Озерцо, в котором я чуть не утонул, выглядело небольшим, но пугающе глубоким. Чёрная вода тихо лизала берег, и в ней отражался свет моей монеты, как в кривом зеркале. Дальше, в породе, зияли два прохода: один – узкая, клаустрофобная щель, другой – просторный туннель, уходящий резко вниз, туда, где шумела река. Терять время я не стал. Пока есть свет, пока руки ещё слушаются, я выцарапал узоры на оставшихся двух монетах. Под светом первой дело пошло веселее, хотя пальцы всё ещё подрагивали, и пару раз я рисковал испортить металл. Но сделал. Три светящихся кругляша. Два убрал во внутренний нагрудный карман – они слабо просвечивали сквозь ткань, как угли. Резец надежно спрятал в карман на поясе. Оставшуюся монету зажал в левом кулаке, словно боялся, что свет погаснет, если я разожму пальцы. Потом пошёл к воде. Моя шляпа покачивалась у самого берега, мокрая, жалкая, но целая – остроконечная, с потрёпанными полями. Я нагнулся, выловил её, кое-как отжал и нахлобучил на голову. Вода тут же потекла за шиворот холодными струйками, но мне было плевать. Рубашка, жилет, штаны – всё промокло насквозь и тяжелым панцирем облепляло тело, но хотя бы держалось на мне. Хоть что-то из новой жизни уцелело. Сумку я искал долго. Бродил по колено в ледяной воде, поднимая светящуюся монету над головой. Шарил ногами по илистому дну, пока пальцы не посинели и не перестали чувствовать что-либо, кроме колючего холода. Ничего. Только ил, острые камешки и какая-то длинная кость, которую я с омерзением отшвырнул подальше – не до археологии. Сумки нет. Всё, что я таскал с собой, ушло вниз по течению или навсегда осталось лежать на дне той реки. Вскоре я снова выбрался на берег, присел на корточки, опёрся локтями о колени. Руны на груди и спине наконец-то раскочегарились в полную силу: под кожей разливалось знакомое пульсирующее тепло, будто внутри развели костёр. Сначала по грудной клетке, потом по рукам, по ногам – мокрая ткань начала едва заметно парить. Скоро высохну. Скоро станет совсем терпимо. — Фуф… Идём. Я поднялся, поправил шляпу, чтобы не лезла на глаза, вытянул левую руку с монетой чуть выше уровня плеча и зашагал. Свет падал вперёд, выхватывая из мрака куски неровного пола, влажные стены и свисающие сталактиты. Моя собственная тень тянулась следом: вытянутая, сутулая, с острым конусом на голове. Она плелась сзади, как уставшая, но покорная собака. Я шёл, а она следовала за мной. Шаг за шагом. В неизвестность. Но теперь я хотя бы видел дорогу перед собой, а не озирался во тьму. И этого пока хватало.

***

Я шёл уже несколько часов, и окружающий рельеф всё меньше походил на творение природы. Коридоры расширились до внушительных магистралей, от четырёх до семи метров в ширину, с высокими, почти правильными сводами. Стены блестели, словно их отполировали тысячелетия трения, но вода не оставляет таких следов. А вот по бокам тянулись длинные, пугающе глубокие борозды. Сначала я принял их за структурные трещины, но быстро осознал ошибку. Четыре, пять, иногда шесть параллельных линий, идущих строго на одной высоте. Когти. Очень большие, блядь, когти. Они сопровождали меня от самого первого зала: то исчезали на десяток метров, то возникали вновь, становясь всё свежее. Края некоторых еще влажно поблескивали, словно их процарапали буквально пару минут назад. Я принципиально выбирал только самые широкие проходы. Любые узкие щели и лазы обходил десятой дорогой. Помнил слишком хорошо те жуткие байки: как люди лезли в «перспективные» норы, застревали в сужениях и умирали там, медленно сходя с ума. Здесь же широких туннелей хватало – они тянулись вперёд, вбок, иногда вниз пологим уклоном, иногда вверх. Я старался держаться тех, что шли горизонтально или на подъём: спускаться вниз у меня не было ни малейшего желания. Сверху, сквозь редкие трещины в высоком своде, пробивались тонкие серые лучи настоящего дневного света. Они падали отвесно, подсвечивая танцующую пыль. Иногда луч был таким ярким, что я задирал голову и жмурился: там, наверху, кипела жизнь. До неё оставались десятки, а может, и сотни метров глухого камня, но осознание того, что поверхность существует, не давало мне сойти с ума. Воздух заметно потеплел. Стал густым, влажным и начал отчетливо вонять железом и чем-то животным. Мои руны сбавили мощность, теперь просто защищая от перегрева. Конус света от монеты выхватывал на стенах капли какой-то вязкой дряни, которая тихо шипела, стекая на пол. И тут раздался рёв. — Уарррр-ррр!.. Прямо у меня за спиной. Оттуда, откуда я пришел. Это был не просто громкий звук – это была вибрация, прошивающая до самых костей, будто сама гора решила прочистить горло. Пол дрогнул, стены отозвались гулом, завибрировали зубы. Волосы на затылке встали дыбом за секунду до того, как мозг осознал весь пиздец ситуации. — Вот блядь… Думать было некогда. Рывок вправо – и я впечатался в первую же попавшуюся расщелину в стене. Узкая, чуть шире плеч, но глубокая. Влетел в неё боком, содрав кожу на груди, вжался спиной в гранит, втянул живот до предела. Кулак с монетой рефлекторно сжался, пряча свет. Наступила кромешная тьма, разбавляемая лишь тусклыми серыми лучами сверху. Сердце грохотало так, что казалось, оно меня выдаст раньше времени. Сначала повисла звенящая тишина. А потом началось движение. Не топот. Многоногое, грузное, стремительное скольжение, надвигающееся из коридора. БУМ-шшшш… БУМ-шшшш… Звук был тошнотворным: будто гигантская туша волочилась по камню, перебирая десятками лап. Воздух вмиг раскалился, в нос ударил концентрированный запах горелой серы и свернувшейся крови. Оно пронеслось мимо. Сперва ударил обжигающий поток ветра. Затем огромная тень перекрыла свет из трещин. Даже без освещения я уловил на противоположной стене ее искаженный силуэт: колоссальное змееподобное тело, состоящее из сегментов, утыканное когтями и шипами. Оно пролетело мимо моей щели на скорости товарного поезда. Не остановилось, не повернуло башку – если она у него вообще была, – просто пронеслось дальше, оставляя после себя облако смрада и свежие борозды на камне. Скрежет когтей стоял такой, словно кто-то резал стекло огромными ножами. Звук начал быстро удаляться и вскоре стих окончательно. Я простоял так минуту, две, пять. Вжавшись в породу, не смея сделать вдох. Лоб упирался в холодный гранит, щека горела от трения, а в ушах всё еще стоял этот адский скрежет и тяжелое, влажное дыхание. Осторожно разжав кулак, я посмотрел на монету. Она светила тускло, будто сама перепугалась до смерти, дрожа в ладони, как огонек на ветру. Я выглянул наружу. Коридор был пуст. Только свежие, еще дымящиеся царапины на стенах и лужицы густой черной слизи, которая с ленивым шипением впитывалась в пол, оставляя темные пятна. Я выдохнул. Громко. С хрипом, как утопленник, вырвавшийся на поверхность. — Сука… Ёбанный ужастик, блядь… — прошептал я сорванным голосом, который дрожал, как у пацана, впервые увидевшего труп. Так вот они какие, эти монстры. Это не метафора и не страшилки чокнутой библиотекарши. Ебануться просто… Это чертова реальность! Привалившись затылком к стене, я на секунду прикрыл глаза. В голове крутились слова Деволы о всяких экспериментах, брошенные будто между делом. Тогда я отнесся к ним со скепсисом, думал – пугает и приукрашивает. А теперь стою тут, воняю потом, лавандовым кондиционером и страхом, и понимаю, что она, сука, сильно недоговаривала. — Хо… — выдохнул я, и звук получился каким-то жалким. Ладно. Ладно. Это ничего не меняет. Меня предупреждали. Прямо или косвенно – не важно. Значит, надо играть по их правилам. Я оттолкнулся от стены, утёр ладонью пот со лба, перехватил монету поудобнее. Ноги всё еще подрагивали, но желание жить пересилило ступор. Еще немного постояв, я всё же шагнул дальше. В ту же сторону, куда умчалась эта махина. Быстро, но бесшумно. Прижимаясь к правой стене, чтобы в любую секунду нырнуть в новую щель. Ступал с носка, медленно перенося вес и гася шаги. Монету держал у самого бедра, подсвечивая только пятачок перед собой, чтобы не выдавать себя целиком. Оно ведь знает это место, верно? Она тут живет. Патрулирует. Охотится. Тварь знает каждый поворот, каждую трещину, каждый выход на поверхность. Значит, если я хочу выбраться – мне нужно идти по ее следу. Не вплотную, разумеется. Я не самоубийца. Но по тем бороздам, которые она оставляет. По запаху горелой серы и крови, повисшему в воздухе. Потому что махина размером с поезд не ползает просто так. Она двигается куда-то. К гнезду, на охоту или к выходу. А я – всего лишь маленький трясущийся человечек с тремя монетами и резцом в кармане. Но пока я дышу – я иду. Я поправил шляпу, втянул горячий воздух и шагнул во тьму. За монстром.

***

Я шёл. Часы слились в одну бесконечную, монотонную петлю. Сколько времени прошло – понятия не имею, монеты циферблатов не имели, а внутренние часы давно сломались. Но для простой прогулки времени утекло неприлично много. Ноги превратились в два свинцовых бревна, которые я тупо волочил по камню. Колени хрустели, икры горели огнем, ступни отваливались. Каждый шаг отдавал глухой болью в пояснице. Я давно перестал считать повороты и развилки. Просто переставлял ноги на автопилоте. Но у меня был маяк. Рёв. Он доносился издалека. То затухал до едва различимого гула, то накатывал с такой силой, что с потолка сыпалась каменная крошка. И главное – он всегда звучал впереди и был направлен не на меня. Монстр на кого-то орал. Или на что-то. Периодически рёв переходил в поросячий визг, в тяжелое рычание или короткие хлопки, будто он лупил хвостом по породе. И каждый раз, слыша это, я прибавлял шаг. Пока тварь занята, у меня есть фора. Пещеры постоянно менялись. Узкие кишки шириной в три метра сменялись гигантскими залами, где мой жалкий свет тонул в пустоте, и я шел посередине, как по мосту над бездной. То в горку, и я радовался как ребенок, то под уклон, и я мысленно матерился. Иногда стены были сухими, иногда с них текло, и ботинки чавкали в ледяной жиже. Но впереди всегда был рёв. Как компас. Я уже не анализировал свои действия. Просто шёл на звук. За тварью. Если она прет куда-то напролом, значит, там есть финал. Начало или выход. И тут я увидел её. Бутылку. Она валялась у самой стены, чуть в стороне от натоптанной тропы. Обычная зеленая пластиковая бутылка на пол-литра. Выцветшая до бледно-салатового. Пластик. Настоящий, современный пластик. Без крышки, с помятым горлышком, но абсолютно целая. Будто кто-то бросил её тут вчера. Я замер как вкопанный. Сердце, уже привыкшее биться ровно и устало, пропустило удар. Пластик. Здесь. На глубине хрен знает скольких метров, в мире искусственного средневековья и подземных чудовищ. Присев на корточки, я опустил монету к самому полу. Бутылка была пустой и сухой. Никакого запаха. Этикетка давно сгнила или отвалилась. Но на боку, прямо в пластике, были выдавлены иероглифы. Не буквы. Не руны. Настоящие китайские или японские иероглифы. Три аккуратные строчки заводской штамповки из моего родного двадцать первого века. Я провел пальцем по рельефу. Мысли заметались. Море недалеко, как говорила Попола. Течения могли затянуть её в подводные карсты, как затянули меня. Весь этот мусор, плавающий в океане, легко находит путь в подземные реки. Бутылка могла болтаться в этих водах годами. Или её выкинул случайный турист. Или спелеолог. Или кто-то из «наблюдателей». Я покрутил её в руках. Лёгкая. Пустая. Абсолютно бесполезная. И аккуратно положил обратно на камень. Точно так же, как нашел. Тащить с собой лишний пластик, который будет предательски хрустеть в тишине, – глупость. Да и доказывать кому-то свою вменяемость с помощью куска мусора я не собирался. Я поднялся. Колени жалобно хрустнули. Впереди снова грохнул рёв. Злой, резонирующий. Я поправил шляпу и двинулся дальше.

***

Я сидел, вжавшись в щель между двумя огромными валунами, которые когда-то откололись от потолка и теперь лежали друг на друге. Камень был тёплым – не от солнца, а от того, что происходило в центре зала. Я чувствовал это спиной, шеей, ладонями. Тёплый, почти горячий гранит, будто под ним текла лава. Пот стекал по позвоночнику и собирался в пояснице, рубашка прилипла к коже так, что я ощущал каждую нитку. Дыхание я старался держать ртом, но всё равно получалось хрипло, будто кто-то пилил доску у меня в горле. Передо мной раскинулась каверна, которую язык не поворачивался назвать просто «пещерой». Это был настоящий подземный собор. Свод уходил вверх так высоко, что даже столбы серого света, льющегося из дыр, не доставали до верха – там просто клубилась тьма. Дыры были разными: маленькие, как пулевые отверстия, и огромные, метра три-четыре в диаметре. Сквозь них виднелось небо – не ярко-голубое, а серое, низкое, с тяжёлыми облаками, которые медленно ползли над горами. По краям самых больших дыр свисала трава, настоящая зелёная трава, и даже куски дерна иногда отваливались и падали вниз, кружась, как зелёные снежинки. Корни кустарников торчали вниз, будто пальцы, которые тянутся к свету, но не могут дотянуться. Один такой корень шевелился – ветер наверху, понял я. Ветер. Настоящий. А внизу творился ад. Два существа. Я не знал, как их назвать. Даже в самых страшных снах я такого не видел. Первое – чёрное, длинное, метров пятнадцать, если не больше. Тело как у огромной сороконожки, но вместо ног – руки. Десятки, сотни рук, чёрные, тонкие, с детскими ладонями, только кожа на них потрескавшаяся, как старая резина. Некоторые руки были оторваны и валялись на полу, но продолжали шевелить пальцами. Туловище покрыто коростой, из которой торчали пучки жёстких чёрных волос, как проволока. Голова – если это была голова – просто нарост с пустыми глазницами и ртом, который открывался до пола, обнажая ряды мелких, острых зубов. Когда оно двигалось, руки цеплялись за всё подряд: за стены, за пол, за второе существо. И рвали. Второе было ещё хуже. Грязно-бежевого цвета, будто сшитое из старого мяса и тряпок. Двигалось на четырёх толстых, коротких ногах, но из спины, боков, живота росли ещё десятки длинных, тонких конечностей, которые извивались, как черви. Вместо лица – одна огромная пасть, вертикальная, от подбородка до макушки, набитая зубами в три ряда. Когда оно открывало рот, я видел внутри красное, влажное, и слышал, как там что-то булькает. Они дрались не как звери. Они дрались как будто хотели уничтожить сам факт существования друг друга. Чёрное вцеплялось сотнями рук в бежевое, рвало куски плоти – куски размером с меня, – и те падали на пол с влажным шлепком. Бежевое отвечало тем же: поднимало противника над головой, используя десятки рук как рычаги, и швыряло об пол так, что весь зал вздрагивал. Удар – и земля подо мной подпрыгивала, в ушах закладывало. С потолка сыпались камни, пыль, куски травы. Потом они сплетались в один комок, катались, рвали, кусали. Звук был невыносимый: влажное чавканье, хруст костей или того, что у них вместо костей, скрежет зубов по панцирю. И поверх всего – высокий, детский плач. Он шёл не из глоток. Он шёл из самих тел, будто каждая оторванная рука продолжала кричать. Я сидел и смотрел. Не мог отвести глаз. Потому что в дальнем конце зала, прямо напротив меня, там, где свод пещеры когда-то давно обрушился целиком, громоздилась огромная куча камня, земли, вывороченных корней и целых пластов дерна. Это был настоящий склон, крутой, но проходимый, метров пятьдесят-шестьдесят высотой, который выводил прямо на поверхность. Сквозь него, вверху, виднелось серое небо, клочья низких облаков, и даже слабый ветерок доносил запах дождя, мокрой травы и хвои. Там не было никакой пещеры, никакого туннеля, просто открытый выход наружу, прямо под открытым небом. Выход. Настоящий. Сто метров открытого пространства. Сто метров между мной и свободой. И между нами, эти два урода, которые сейчас слишком заняты друг другом, чтобы заметить мелкую, вонючую букашку. Я сжал монету в кулаке так, что ногти впились в ладонь до крови. Света не было. Я сидел в полной темноте своего укрытия, и только редкие отблески от их движений иногда выхватывали моё лицо из тьмы. — «Сейчас или никогда, Феликс. Никогда в жизни у тебя не будет лучше момента». Я медленно, на полусогнутых, вышел из-за камня, и в этот момент внутри всё сжалось до одной точки, горячей, острой, невыносимой. Ноги дрожали, но не от страха, а от того, что я наконец-то дал им команду, которую они ждали всё это время: — «Вперёд». Первый шаг. Камень под ботинком хрустнул громче, чем любой выстрел. Я замер. Сердце остановилось. В ушах, только детский визг этих тварей и собственная кровь, стучащая в висках. Они не заметили. Я выдохнул, коротко, сквозь зубы, и сделал второй шаг. Третий. Каждый шаг был как прыжок с парашютом без парашюта. Я шёл по самому краю зала, прижимаясь к стене так сильно, что ладонь левой руки стёрлась о шершавый гранит до мяса. Правая сжимала монету так, что металл впился в ладонь, и я чувствовал, как по пальцам стекает тёплая кровь. Шляпа низко на глаза, пот заливал их, смешиваясь с пылью и превращаясь в грязь. Дыхание я держал в животе, коротко, резко, как будто боялся, что даже звук моего дыхания выдаст меня. Пыль стояла столбом, плотная, как дым от пожара. Каждый раз, когда одна тварь швыряла другую, воздух взрывался новой волной каменной крошки и земли. Я кашлянул, тихо, в рукав, и почувствовал вкус крови во рту. Пошёл дальше. Сорок метров. Чёрное существо в этот момент рвануло бежевому половину туловища. Куски мяса размером с человека полетели в мою сторону. Один шлёпнулся в двух метрах, брызнув чёрной жижей. Я увидел, как оторванные руки, всё ещё шевеля пальцами, ползут по полу в мою сторону, будто ищут хозяина. Я сглотнул. Горло пересохло. Но ноги шли сами. Пятьдесят метров. Бежевое взревело, звук был такой, что у меня кровь хлынула из носа горячей струёй, потекла по губам, по подбородку. Оно прыгнуло на чёрное, вцепилось зубами в «голову», и они покатились прямо ко мне. Я упал на колени, прижался к полу, вдавил лицо в пыль. Земля задрожала. Они прокатились в нескольких метрах. Удар, стена треснула, кусок камня размером с машину обрушился прямо передо мной, разлетелся фонтаном осколков. Один резанул по щеке, другой по руке. Пыль. Кашель. Крик, мой собственный, но я даже не услышал его. Но они снова сцепились. Не заметили. Я поднялся. Лицо в крови и пыли, рубашка порвана на локте, колено саднит, будто туда вбили гвоздь. И в этот момент страх… просто исчез. Осталась только ярость. Чистая, холодная, как лезвие. Я больше не жертва. Хуй вам, бляди! Я тот, кто сейчас пройдёт! Семьдесят метров. Восемьдесят. Склон уже рядом. Я видел каждую деталь: вывороченные корни, комья сырой земли, траву, которая свисала вниз длинными зелёными прядями, и над всем этим, серое, живое небо, без единого камня сверху. Я чувствовал запах дождя. Настоящего дождя. И ветра. И свободы. Последние двадцать метров я уже не шёл. Я бежал. На полусогнутых, тихо, но бежал, будто за мной гналась сама смерть, хотя смерть была позади и занята другим. Один из монстров в этот момент отшвырнул второго прямо в мою сторону. Туша пролетела в трёх метрах, врезалась в стену, обрушив тонну камня и земли. Ударная волна сбила меня с ног. Я упал, закрыл голову руками. Камни сыпались на спину, на шляпу, на руки, один ударил в рёбра так, что перехватило дыхание. Пыль в глаза, в рот, в лёгкие. Но я уже был у склона. Я вцепился в первый ком земли, в корень, в камень. Пальцы сразу в крови, ногти ломались, кожа сдиралась до мяса, но я лез. Лез, лез, лез, не оглядываясь вниз, прямо к открытому небу, прямо к свободе. С каждым движением вверх я чувствовал, как ад остаётся позади, как визг и рёв становятся тише, как в лицо бьёт настоящий ветер, холодный и чистый. Я лез и шептал сквозь кровь и пыль в зубах: — Ещё немного… ещё чуть-чуть…» Каждое слово вырывалось вместе с хрипом, с кусочками грязи, с кровью, что текла из разбитых губ и смешивалась с дождём, который уже начал пробиваться сквозь щели наверху. Руки горели так, будто их окунули в кипящую смолу. Пальцы уже не чувствовали, где камень, где корень, где просто ком сырой, тяжёлой земли, пропитанной корнями и дождевой водой. Всё слилось в одну сплошную боль, в одно бесконечное «держись». Выше. Ещё выше. Плечи сводило судорогой так, что казалось, мышцы вот-вот порвутся, как старые верёвки. Ноги скользили по осыпающемуся склону, ботинки находили опору на секунду и тут же теряли её, земля уходила из-под них, и я падал вперёд, вцепляясь коленями, локтями, зубами, если надо. Один раз весь ком земли под правой рукой оторвался целиком, с корнем и травой, и я повис на левой, почувствовал, как сустав в плече хрустнул с отвратительным треском, будто кость вышла из сустава и зацепилась за что-то внутри. Боль пронзила до позвоночника, до кончиков пальцев ног, до зубов, белая, ослепляющая, такая, что в глазах потемнело. Но я заорал прямо в эту боль, заорал всей грудью, до хрипа в горле: — НЕТ, БЛЯДЬ! НЕ СЕЙЧАС! НЕ ПОСЛЕ ВСЕГО! И подтянулся. Ещё раз. Ещё. Сначала одной рукой, потом второй, потом коленом, потом всем телом. Я карабкался, как зверь, который знает, что позади только смерть. И вдруг правая рука наткнулась не на камень, не на корень, не на землю, а на что-то ровное. Твёрдое. Холодное. Край. Я вскинул голову, и в лицо ударил настоящий ветер, холодный, резкий, пахнущий соснами, мокрой травой, дождём и свободой. Прямо надо мной, в полуметре, был край обвала. И за ним – небо. Не кусочек, не дыра, не серый лучик сквозь трещину, а всё небо целиком, тяжёлое, низкое, мокрое от дождя, но живое, настоящее, бесконечное. Дождь хлестал прямо в лицо, смывая кровь, грязь, пот, слёзы, всё, что накопилось за эти бесконечные часы под землёй. Я впервые за всё время заплакал. Открыто, не прячась, не стыдясь. Это были не слёзы боли, не слёзы страха, а слёзы «я сделал это, сука, я сделал это». Последний рывок. Я перевалился через край всем телом, рухнул на спину в мокрую траву, в грязь, в лужи. Дождь лупил по лицу, по груди, по рукам, по шляпе, по каждому сантиметру кожи. Я лежал и смотрел вверх, в небо, и смеялся. Хрипло, надрывно, до кашля, до крови в горле, до судорог в животе. Смеялся так, что казалось, сейчас лопнут рёбра. Я выбрался. Я, мать твою, выбрался. Внизу, глубоко-глубоко, всё ещё доносились приглушённые удары, визги, рёв, но они были уже где-то в другом мире, в другом измерении. Здесь, наверху, был только дождь, ветер, запах живой земли, сосен и мокрой травы. Я перевернулся на живот, уткнулся лицом в траву, вдохнул её полной грудью, до головокружения, до слёз, и прошептал: — Домой… теперь точно домой… И тут я услышал. Сначала едва уловимый скрежет, будто сотни когтей одновременно царапали камень снизу. Потом глухой удар, от которого земля подо мной дрогнула. Потом ещё один, сильнее, ближе. Я замер. Звук шёл из-под земли. Из самого обвала, по которому я только что поднялся. Камни там шевелились. Не осыпались, а именно шевелились, выгибались, как будто что-то огромное, живое толкало их снизу. Обвал был свежий. Края острые, земля ещё не осела, корни белые, обрывки травы ещё зелёные. И я понял. Одна из этих тварей пробила этот проход. И она всё ещё там. Прямо подо мной. И мне было всё равно, кто именно это сделал… Новый удар, сильнее. Камни посыпались обратно вниз. Сквозь трещины, сквозь щели вырвался знакомый высокий, детский плач, только теперь он был не приглушённый, а открытый, свободный, и от него кровь застыла в жилах. Я вскочил. Ноги дрожали, руки висели плетьми, кровь текла по ладоням, но я побежал. Прочь от обвала, прочь от края, в лес, в дождь. За спиной раздался рёв такой силы, что земля под ногами снова задрожала, и огромный кусок скалы отвалился и рухнул куда-то вниз в пещеры с грохотом, который перекрыл даже ливень. Я не оглянулся. Я бежал сквозь кусты, сквозь низкие сосны, сквозь грязь и лужи. Дождь бил в лицо, ветер рвал остатки одежды, ветки хлестали по щекам, оставляя кровавые полосы, но я бежал, пока лёгкие не начали гореть огнём, пока ноги не перестали чувствовать боль, пока сердце не забилось где-то в горле. Только вперёд. Дальше от этого ада…