Дозволение

      — Ну и хули ты приперся?       Антон поджимает губы, смотря в холодные глаза напротив, и неосознанно опускает свои. Зубы стискиваются на разорванной коже. Металлический вкус во рту должен отрезвлять, однако Антону только сильнее хочется пойти дальше. Он поднимает свои глаза на совсем не заинтересованного в нем стоящего, и чувствует, как колет под ребрами. Остро, коротко. Так, чтобы не насмерть. Чтобы, как кровь во рту — мерзко, неприятно, словно только этого он и заслуживает. Антон сам себе не может точно ответить на этот вопрос, и слышать от человека напротив тоже не хочет. Боится, что его вывернет прямо на чужой порог. Синяки он переживет, а вот отвращение в серой радужке — точно нет.       Данил внимательно рассматривает его. Пока он скидывает куртку, пока снимает потрепанные жизнью и грязью улиц кроссовки, пока выуживает пачку сигарет из недр кармана. Его взгляд хладнокровный, обжигающий антонову нежную кожу. И вроде его глаза как самое настоящее небо, затянувшееся тучами. Только Антон отчетливо видит в них застывшие изваянием льдины, о которые он часто резался. К счастью, Черемисин уже привык. Или смирился?       Антон выпрямляется, хочет пойти по заученному до дыр маршруту — на светлую кухню, где его никогда не ждет добродушно приготовленный хозяином чай. И это правда, он здесь — просто ошибка, постоянно напоминающая о себе пульсацией. По крайней мере, Данил смотрит на него именно так. И пройти не дает, перехватывая за локоть на полпути. Кости хрустят от длинных пальцев, и в тишине это слышится отчетливо. Или у Антона начались галлюцинации.       — Повторяю ещё раз, — змеи ползут по предплечью, останавливаясь у покрасневших от тепла мочек ушей, — нахуя ты приперся?       Слова импульсами несутся к мозгу, достигая его в одно мгновение. Антону кажется, что по телу бегут мурашки.       — Захотелось, — но голос не дрожит.       — Да что ты? — жгучее дыхание скользит по шее, концентрируясь где-то возле бьющейся артерии. Данил кривит губы, — так сильно захотелось получить в ебало? или что?       Или что?       А правда… что он тут забыл?       Мама всю жизнь ему говорила, твердила, молотками вбивала в голову, что нельзя водиться с подозрительными личностями. Тратила часы, преподавая один и тот же урок по кругу. Никогда не смей связываться с ними близким знакомством. Тем более, если таким человеком окажется мужчина, коих в его гопском окружении было много. Даже дохуя — кружок по борьбе и постоянные встречи за гаражом с сигаретой в зубах отлично послужили этому. Он, конечно, прислушивался к её словам, но не всегда слышал их. Наверное, ей стоило почаще запирать его дома.       Девятнадцатилетнему Антону казалось, что он был уже изрядно помотан жизнью, когда в её монотонный ход ворвался он. Недоразумение вылезло будто из неоткуда. Просто в один серый день появилось на пороге их компании с заебанным работой лицом и парой бутылок дешевого пойла. Антону было весело снюхивать со стола под этот низкий, местами хриплый баритон и смеяться, слушая странные истории из чужих потресканных губ. Казалось, на этом все и закончится: в тот самый вечер, когда они прощались легкими кивками. Думать так было его самой большой ошибкой.       Недоразумение, словно проворная змея, выползло из кустов, ползло следом. Так тихо, незаметно. Обвивалось невидимыми цепями вокруг шеи, так, чтобы только только холодок наводил его на мысли о том, что происходит что-то странное. Антон, как было ему свойственно, отмахнулся от предчувствия, позволил маленьким, но заточенным клыкам воткнуться в него, пустить токсичный своим накопительным действием яд по сосудам, шедшим прямиком в отключившийся мозг. Возможно, никогда не работавший. Антон почти задохнулся от его парализующего легкие действия. И делает это до сих пор, только никогда себе не позволит признать, что наслаждается этим чувством, в котором кроется его верная смерть.       У его смерти длинный рост, такие же вытянутые, крепкие руки, одна из которых покрыта чернильными рисунками, не носящими в себе никакого смысла. Смерть, вероятно, выиграла небесную лотерею, ведь заиметь в свой арсенал такие невероятные глаза, отливающие самым настоящим металлом, ей повезло. В такой радужке сложно не заблудиться, еще сложнее — выбраться из этого холодного лабиринта. Антон вот не смог. Потерялся в глубинах, да так быстро и глупо, что до сих пор не понимает, как это вышло. Он чувствует себя обманутым искателем приключений, которого яркими вывесками завели в самую задницу, без надежды спастить. Или обычной потаскушкой, которую ебут где-то в богом забытых мотелях?       Антон не уверен. Он вообще ни в чём не уверен: ни в том, что позволил этому случиться раз, ни в том, что не предотвратил дальнейшие ветки змеиного туловища вокруг хрупкой шеи. Ядовитые клыки не мешали так, как скользкий хвост, сжимающий кости до появляющихся в них трещинок.       Данил никогда не поднимал на него руку, даже, когда стоило дать отрезвляющих пощечин. Даже, когда Антон, ведомый своей злостью, самолично уничтожал панцирь чужой гордости. Зато трахал так, что больно было не просто сидеть и стоять. Больно было жить. Гаврилов был мастером в этом деле, ведь оно за короткое время стало его самым любимым. Он стискивал его в руках, игрался как с тряпичной куклой, позволяющей делать с ней что угодно. Долбить и душить. Антон себя таковым никогда не считал, но почему-то позволял раздвигать ноги под издевательски безразличное:       — Нахуя ломаешься, если потом припрешься снова?       «Или что?»       Это было правдой.       Правдой, от которой кровь стынет под кожей. Только у него она концентрируется где-то в области паха, а не у нуждающегося в кислороде мозга. Стоило бы, да никто и не был против. Антон не сопротивлялся грубым рукам, сжимающим его ягодицы до фиолетовых на утро пятен. Не говорил и слова, когда оказывался придавленным лицом в пропитанную соленым потом и собственными слезами подушку, пока его методично таранят сзади. Ему, честно говоря, никогда не хватало времени обдумать все происходящее. Воздуха не хватало катастрофически — и от руки, вцепившейся в шею, и от собственных желаний.       Он сам посадил себя на эту иглу. И с каждым разом вгонял под кожу глубже, словно самый что ни на есть настоящий наркоман. Думал и о том, что подсел вместо иглы на член, о сосании которых так сильно любил шутить. Данил на его подобное заявление, помнится, лишь пожал плечами, развернул и поставил раком, не став выслушивать подобный бред, а Антон, повеселев от собственной гениальности, без задней мысли позволил ему войти глубже.       После стало как-то не смешно, ведь дело было вовсе не в члене.       Далеко не в нем. Речь ведь шла о том, что он позволил себе такую вольность — лечь под мужика, благодарно оттопырив задницу. Наверное, матери не стоило ставить ему такие запреты. Только как она могла подумать о том, что будет творить ее сынишка, погрязший в болоте из мыслей о том, как же неправильно заглядываться на парней и как же чертовски классно испытывать эти новые ощущения. Ведь любить парней — ужасно. Ведь трахаться с мужиками, срывая глотку, — табу, о котором ему и мыслить было запрещено. Но Антон помыслил. Посмел подумать об этом, дозволил одному человеку делать с ним всё, что тому захочется. И даже больше.       И сейчас дозволяет.       Данил с рыком впечатывает его в стену, пальцами грубо сжимает талию. До треска одежды. Или костей? Антон даже задумываться не хочет. Его снова накрывает эта гребаная волна ненормального возбуждения, кровь, к сожалению, шумит в голове отнюдь не из лучших побуждений. Он не замечает, когда картинка мира сменяется с вертикального положения в горизонтальное. Да и не важно. Важно видеть чужие глаза, серая радужка которых полностью утонула в темном зрачке. Его раздирает от хлынувшего адреналина. Стон, хриплый, срывается с губ вместе с резкими движениями Данила.       А ведь он клялся себе: больше никогда и ни за что!       А ведь он снова позволяет стянуть с себя верхнюю одежду, полностью оголяя всё его естество перед этим хищным взглядом, в котором ни намека на нежность нет. И никогда не было. А Антон и не просил его быть нежным, просил только оголять хотя бы тело, чтобы не только Гаврилов мог жадно поглощать глазами чужое, накачанное, в отличие от него самого. Чтобы руками цепляться за литые кровью мышцы, раздирать их в кровь подобно тому, как его дерут снизу. Данил не заморачивается, не снимает собственную, прилипшую к телу футболку, лишь надавливает на его грудь, удерживая на месте и сползает ниже, меж разведенных самим Антоном ног. Не церемонится.        Антон не считает себя глупым человеком, да и мразью тоже не кличет, поскольку не творит никаких ужасных вещей. Однако с Данилом все внутренние блоки словно отключаются, несмотря на то, что самый главный хищник в комнате точно не он. Только Антон, ведомый долгой разлукой от ощущений, по которым уже наступила горячая ломка, не сдерживается, язвит что-то, не слыша собственных слов из-за шума в ушах. А после осекается, пугается вернувшихся к его раскрасневшемуся лицу глаз и последствий следующих за этим. Крупная ладонь ложится на горло, сдавливает ходящий ходуном кадык, не давая сглотнуть вязкую слюну.        Антон дергается по постели, пытаясь вдохнуть спасительного кислорода, но руки, вопреки всему, не подключает. Где-то глубоко внутри знает — не задушат. Голубая радужка в свете луны становится еще ярче, Данил одобрительно хмыкает, чего Антон не слышит и не видит: на глазах выступают маленькие горошины слез, которые с радостью впитывает собой белоснежная наволочка. Антон не чувствует ничего, кроме сильной, почти жгущей боли в легких и нарастающего гула в ушах. Его мысли быстро выветриваются из головы, словно их там никогда и не было, и она становится девственно пустой. Антон даже забывает, что успел сказать такого, что взбесило Данила.       Резко всё прекращается. Антон широко распахивает глаза, судорожно делает неосознанные глотки воздуха ртом. Пальцами крепко цепляется за белье под собой, потому что окружающий мир вертится в глазах покругу, плывет смазанной картинкой. Боль в легких немного утихает, только не успевают они остыть полностью, как в его губы впечатываются чужие — сухие, горячие. Он несдержанно стонет, получая долгожданный поцелуй, о котором грезил столько времени их разлуки. Данил впечатывает его в кровать, запрокидывает голову и терзает краснеющие с каждой секундой все больше губы своими. Зубами срывает тонкий слой кожи, слизывая солоноватую кровь, которой давятся оба, наслаждаясь этим.       Антон пьянеет от этого. Взгляд Данила всё такой же мыльный, однако он отчетливо может разглядеть в нем пылающее огнем желание нагнуть его прямо сейчас. Ему до дрожи в коленях приятно осознавать, что тот скучал по нему. Антону хочется запомнить этот взгляд на всю оставшуюся жизнь, высечь на подкорке черепа лазером, но никогда не забывать. Ему до бесконечности жарко находиться в этом помещении, под этим телом, горячим взглядом. Комната пропитывается их запахами, становится невероятно душно, однако Антон все равно не отлипает от чужих губ.        Приводит в чувство холодная, растекающаяся по раздвинутым бедрами смазка. Жжет обласканную жесткими касаниями, розоватую кожу, стекая по ягодицам к сжимающемуся в предвкушении анусу. Антон поддается вперед, несмелым движением обхватывает жилистую шею, на которой выступили венки и глубоко, едва не срываясь на крик, стонет, когда Данил толкается в него так, что яйца бьются о промежность. Антону кажется, что он теряет связь с миром, который давит на него каждой стенкой этой провонявшей их сексом комнаты. Его легкие вновь загораются, словно открывают в себе второе дыхание, вместе с тем, как Данил грубо двигается в нем, заставляя Антона проезжаться по мягкой постели и громко, задушено стонать.       Ему кажется, что он даже слышит стук в соседнюю стенку от соседей. Или так отзывается каркас кровати, когда Данил стягивает его ближе к себе, подкидывая согнутые в коленях ноги повыше. И ни на секунду не прекращает долбиться в горячую промежность. Антону кажется этого слишком много и одновременно мало. Губы находят чужие, лишь иногда приглушая его хрипы со всхлипами, и пошлые хлюпающий звук смазки, и низкие стоны самого Данила, смотрящего на его раскрасневшееся, заплаканное от смешанной с удовольствием боли лицо.       Антон за слезами не видит, как горит серая радужка, однако Данилу до одури нравится открывшаяся перед ним картина. Довольная усмешка рисуется на лице, когда с каждой новой фрикцией изо рта Антона вылетает несдержанный крик, а стенки ануса плотно охватывают его. А Антон и не чувствует, как сильно сжимается, не позволяя нормально двинуться внутри. Не слышит и чужих слов из-за непрекращающейся долбежки то в ушах, то снизу. Ему чертовски хорошо, словно ловит тот самый блядский трип, от которого не то, что мысли в ряд не становятся, даже глаза сфокусироваться ни на чем не могут. Отрезвляет хлесткая пощечина, а затем следует ещё одна и ещё. Антон задыхается в ворохе нахлынувших на него разом чувств. Всхлип вырывается из него вместе с вернувшейся возможностью нормально дышать.        Этого много. Слишком много для его отвыкшего организма, выгибающегося в иссупляющем оргазме, что оседает почти прозрачной спермой на животе. Грудь поднимается резко, опускаясь с такой же невероятной скоростью. Антон поджимает пальцы на ногах, сгибая дрожащие в коленях и бедрах ноги, и лишь краем глаза, на периферии улавливает то, что внутри становится непривычно пусто, а рядом приземляется что-то крупное. Вытекающая из растраханного ануса сперма и тяжелая рука на талии свидетельствуют о том, что Данил тоже получил свое. Во всех смыслах.       Антон несмело поворачивает голову вправо, стараясь не двигать корпусом, чтобы не чувствовать плещущую волнами боль в мышцах, и смотрит на запыхавшегося не хуже его самого Данила. У него мокрая челка прилипла к такому же лбу и дыхание такое тяжелое, что Антон может ощущать его кожей плеча. Он выглядит таким же, как и пару месяцев назад, когда виделись последний раз. Антон, наверное, выглядит та же: уставший, заплаканный и затраханный почти до смерти, но в глубине души все равно довольный.       Рука Данила оглаживает затекшую шею, на которой уже расцветают лозы красными пятнами, и переходит на взмокшую щеку, где и останавливается. Антон почти хнычет от того, как нежно его касаются. Несмотря на все внутренние блоки, он льнёт к ней, словно кот, давно не получавший ласки, и тычется в центр. В голове по-прежнему слишком пусто, однако Антон уже не ощущает этой потерянности. Он наслаждается моментом, пока может. Слушает дыхание и стук сердцебиения лежащего человека, проваливаясь в накативший усталостью сон.       Потом он обязательно пожалеет. Когда проснется утром в чужой постели, среди вороха одежды, испачканного белья и холодом проветренной комнаты. Он обязательно осудит сам себя, когда обернется к спокойному человеку рядом, желая спросить о чем-нибудь, что не относится к их близости, однако снова наткнется на безразличный взгляд, заволоченный дымкой от подожённой сигареты. Обязательно возненавидит себя, стоя в ванной напротив зеркала, которое, подобно Данилу, не церемонясь, показывает ему все оставшиеся следы прошедшей ночи, чем безжалостно топчет его гордость собственной слабостью. Антон обязательно покричит на себя, сломает что-то, может поплачет, но это будет утром. Сейчас он довольствуется скупой лаской и горящим от пощечин лицо. Остальное напомнит ему о том, что он позволяет с собой делать потом.       Всё потом.