呼吸 — Kokyū

***

Всё началось с неправильного глагола. — Ты меня бесишь, — сказал Хичан, и в этом слове Сонджин услышал не гнев, а напряжение. От латинского tendere — «тянуть, натягивать». Будто что-то внутри Хичана натянулось до предела и вот-вот лопнет. — Взаимно, — ответил Сонджин, хотя на самом деле хотел сказать другое. Слово «взаимно» от древнерусского взаимъ — «обмениваясь». А что они обменивают? Оскорбления. Взгляды. Дыхание, когда оказываются слишком близко. Слишком близко — это сейчас. Кухня в квартире Хичана. Сонджин пришёл за документами, которые забыл на прошлой неделе, когда… когда они делали вид, что встречались по работе. На самом деле Сонджин просто искал повод. Хичан — повод его выгнать. Вместо этого они уже два часа пьют кофе и спорят о том, кто из них более невыносим. — Ты ставишь кружку на стол так, будто хочешь его раздавить, — говорит Хичан. — А ты смотришь на меня так, будто хочешь раздавить меня. — Не путай желание с возможностью. Сонджин усмехается. Вьющиеся волосы падают на глаза, и он заправляет их за ухо. Жест такой привычный, что Хичан отворачивается. Слишком быстро. — Знаешь, — Сонджин ставит кружку, наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени, — слово «возможность» от церковнославянского мозость — «сила, мощь». То есть ты говоришь, что у тебя есть сила меня раздавить? — Я говорю, что сила есть. А желания — нет. — Врёшь. Хичан медленно поворачивается. Чёрные волосы падают на лицо, и этот дерзкий взгляд, который Сонджин знает наизусть, становится острее. Режет. Ранит. Заставляет сердце биться чаще. — С чего ты взял? — С того, что ты не выгнал меня уже два часа. С того, что в прошлый раз ты сам «забыл» у меня папку. С того, что слово «бесить» от бѣсъ — «злой дух, который вселяется». Ты мной одержим. Ты сам сказал. Хичан встаёт. Подходит. Останавливается в полуметре. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Достаточно далеко, чтобы сделать вид, что это ничего не значит. — Ты играешь с огнём, Сонджин. — Я играю с тобой. Огонь здесь ни при чём. — Знаешь, откуда слово «игра»? — Хичан наклоняется, их разделяют теперь сантиметры. — От праславянского jьgrati — «двигаться, колебаться, быть в движении». То есть ты предлагаешь мне колебаться. Не стоять на месте. Двигаться. Так? Сонджин сглатывает. Хичан замечает движение кадыка. Задерживает взгляд. — Так, — выдыхает Сонджин. — Тогда давай договоримся. Ты двигаешься только тогда, когда я скажу. Иначе никакой игры. Поцелуй — если это можно назвать поцелуем — начинается как удар. Хичан хватает Сонджина за ворот рубашки, притягивает к себе, вжимает в стену. Губы сталкиваются, зубы царапают, языки сплетаются в борьбе, которой никто не объявлял. Сонджин отвечает. Он всегда отвечает. Даже когда должен убежать. Даже когда знает, что это неправильно. Слово «правильно» от право — «прямой, истинный». А между ними нет ничего прямого. Только изгибы. Только петли. Только лабиринт, из которого они оба не хотят выбираться. Хичан отстраняется первым. — Дыши, — командует он, глядя на раскрасневшееся лицо Сонджина. — Сам дыши. — Я спрошу ещё раз. Ты хочешь играть по моим правилам? — А что, если нет? — Тогда выметайся. Сонджин смотрит на него. На эти чёрные волосы, на резкие скулы, на губы, которые всё ещё влажные от поцелуя. На руку, которая всё ещё держит ворот его рубашки. На пальцы, которые чуть-чуть дрожат. — Играем, — говорит Сонджин. — Но если перегнёшь, я уйду. — Не перегну. В спальне темно. Хичан не включает свет — только ночник у кровати, тусклый, оранжевый, превращающий тени в живые существа. Сонджин стоит у кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Раздевайся, — говорит Хичан. — Сам раздень. — Нет. Я буду смотреть. Сонджин медленно расстёгивает пуговицы. Одну. Вторую. Третью. Рубашка падает на пол. За ней — футболка. Джинсы. Всё. Хичан смотрит. Не отводит взгляд. В этом взгляде — всё то же напряжение, которое Сонджин слышал в голосе на кухне. Только теперь оно не в словах, а в тишине. — Подойди. Сонджин подходит. Хичан поднимает руку, касается его шеи. Не горла — шеи. Проводит пальцами по сонной артерии, считая пульс. — Часто, — констатирует он. — Ты тоже. — Я не об этом. Он обхватывает шею Сонджина ладонью. Не сжимает — просто держит. Чувствует тепло. Чувствует биение жизни под кожей. — Ты знаешь сигнал? — спрашивает Хичан. — Два хлопка. Или три пальца на твоей руке. — Повтори. — Два хлопка. Или три пальца. Если станет плохо. — Если станет слишком хорошо, — поправляет Хичан. — Слово «плохо» от древнерусского полохъ — «испуг, страх». Я не хочу тебя пугать. Я хочу, чтобы ты чувствовал. Чувствовал разницу. Когда есть воздух и когда его нет. Когда ты контролируешь и когда контролирую я. — И что я должен почувствовать? — Что без воздуха ты всё ещё жив. И что я держу тебя. Даже когда кажется, что отпускаю. Первый раз Хичан сжимает мягко. Просто обозначает присутствие. Сонджин замирает, чувствуя, как мир сужается до одной точки — до ладони на горле, до пальцев на сонной артерии, до губ Хичана, которые шепчут: — Считай. Вдох. Раз. Выдох. Два. Вдох. Три. Выдох. Четыре. Сонджин считает. Дыхание становится ритмичным, подчинённым чужой воле. — Теперь не выдыхай. Сонджин задерживает дыхание. Один удар сердца. Два. Три. Хичан сжимает сильнее, и Сонджин чувствует, как кровь пульсирует под пальцами, как голова начинает кружиться, как всё ненужное — мысли, сомнения, слова — уходит, остаётся только этот момент. Четыре. Пять. Шесть. — Выдохни. Сонджин выдыхает. Воздух врывается в лёгкие, обжигает, возвращает к жизни. Хичан убирает руку, проводит по щеке, убирает вьющиеся волосы с лица. — Хорошо? — Хорошо. — Тогда продолжай дышать. Я скажу, когда остановиться. Они двигаются медленно. Хичан подготавливает Сонджина тщательно, с той сосредоточенностью, с которой, наверное, разбирает древние тексты. Каждое движение выверено. Каждый вздох учтён. Когда Хичан надевает презерватив, Сонджин смотрит на его руки — сильные, уверенные, которые только что держали его жизнь. — Боишься? — спрашивает Хичан. — Слово «бояться» от древнерусского бояти — «трепетать, дрожать». Я дрожу. Но не от страха. — От чего? — От того, что это слишком. Ты. Я. Мы. — Мы — это самое древнее слово, — Хичан нависает сверху, входит медленно, давая привыкнуть. — От праславянского my. Указывающее местоимение. То, что указывает на нас. Без объяснений. Без причин. Просто мы. Сонджин выгибается. Внутри — полнота, давление, граница между болью и наслаждением, которую Хичан ведёт как по лезвию. — Смотри на меня, — просит Хичан. — Не закрывай глаза. Сонджин смотрит. В глазах Хичана — то же, что и всегда: ненависть. Только теперь он знает, как она называется на самом деле. Нависть. Желание чужого. Желание быть внутри. Желание не отпускать. Хичан двигается ритмично, и каждый толчок сопровождается вопросом: — Дышишь? — Дышу. — Сейчас проверим. Он сжимает горло Сонджина во время вдоха. Не сильно — ровно настолько, чтобы воздух проходил с трудом, чтобы каждое движение лёгких требовало усилия, чтобы Сонджин чувствовал каждую секунду, каждый удар сердца, каждое касание. — Раз, — считает Хичан. — Два. Три. Четыре. На счёт «пять» Сонджин уже не дышит. Только чувствует. Как мир становится далёким. Как всё, что было важным, становится неважным. Как остаётся только Хичан — его руки, его дыхание, его голос, который звучит будто издалека: — Выдохни. Сонджин выдыхает. Оргазм накрывает его без предупреждения — волной, которая поднимается откуда-то изнутри, захлёстывает с головой, вышибает воздух из лёгких. Он кричит, но звука нет. Только дрожь. Только пальцы, вцепляющиеся в плечи Хичана. Только губы, которые находят его губы в темноте. Хичан выходит из него медленно. Снимает презерватив. Ложится рядом. Молчат долго. — Ты как? — спрашивает Хичан первым. — Живой, — Сонджин поворачивается на бок, смотрит на профиль Хичана, освещённый оранжевым ночником. — А ты? — Я тоже. — Это был последний раз? — Что? — Когда мы делаем вид, что ненавидим друг друга. Хичан замолкает. Потом поворачивается, смотрит прямо в глаза. — А если не делать вид? Если ненависть — это просто форма? Слово «форма» от латинского forma — «очертание, образ». А содержание… содержание другое. — Какое? — Такое, которое не помещается в слово «любовь». — А помещается в слово «ненависть»? — Нет. — Хичан протягивает руку, касается щеки Сонджина. — Помещается в слово «мы». Всё остальное — просто буквы. Сонджин придвигается ближе, утыкается носом в шею Хичана. Пахнет потом, кофе и чем-то ещё, чем пахнут люди, которым не нужны слова. — Значит, больше не будем делать вид? — Не будем. — А что будем? — Будем дышать. Вместе. Вдох. Выдох. Мы. Вдох. Выдох. Мы. Сонджин улыбается в темноте. Закрывает глаза. — Знаешь, — говорит он сонно, — слово «друг» от древнеиндийского dhrug — «обманывать, вредить». А потом стало означать «спутник, товарищ». То есть даже в самом хорошем слове может быть плохое начало. Как в нас. — И что? — А то, что неважно, с чего начинаешь. Важно, где оказываешься. Хичан обнимает его. Крепко. Так, чтобы чувствовать каждое дыхание. Каждый вдох. Каждый выдох. — Мы оказались здесь, — говорит он. — Здесь хорошо. — Хорошо. От древнерусского хорошь — «красивый, пригожий». То есть красиво. — Очень. Сонджин засыпает первым. Хичан ещё долго смотрит на него, считая дыхание, и думает о том, что слово «ненависть» он теперь будет вспоминать только так — как начало, которое привело к этому. К тишине. К теплу. К человеку, который дышит в такт с ним. Когда Сонджин просыпается утром, Хичан уже не спит. Он сидит на краю кровати, смотрит в окно, и в его руке — маленький блокнот. — Что это? — Список слов, которые мы неправильно использовали. — Хичан поворачивается, и улыбка у него совсем не дерзкая. Мягкая. Почти нежная. — Я решил исправить. — Какое первое? — «Ненависть». Заменяю на «желаю». — А «любовь»? — Оставлю как есть. Но добавлю примечание. От праславянского ľuby — «быть должным, обязанным». Я тебе должен. Дыханием. Жизнью. Всем этим. Сонджин берёт блокнот, вырывает лист, пишет что-то и протягивает Хичану. — Что там? — Новое слово. Для нас. На листке написано: 「呼吸」 — Kokyū. Дыхание. — Вместе, — говорит Сонджин. — Вдох. Выдох. Мы. — Мы, — повторяет Хичан. И это единственное слово, которое не нужно исправлять.

***