izuru kamukura's cuddly toy

день 16, 23:24 одуванчик с удивлением смотрит на свою окровавленную одежду. — а, это? я обо что-то споткнулся...— ну, о кого-то — по пути сюда. упал лицом на стол. услышал грохот и увидел, как мимо бегут люди, прежде чем смог подняться на ноги. кажется, мне и правда повезло. а ты?... этот взрыв... — я цел. — у тебя порез на щеке… я прикасаюсь к нему. — пружина от матраса. это не смертельно. одуванчик бросается ко мне. я не уклоняюсь, несмотря на кровавые разводы на его груди, потому что объятия одуванчика теплые, мягкие и приятные, и потому что он плачет. — я думал, ты умер, — говорит он, — и это была бы моя вина… я беру его руку и прижимаю к своему все еще бьющемуся сердцу, чтобы доказать, что это не так. — я не смог бы. просто не смог бы, если бы… ты тоже. все остальные… кто угодно, только не ты. я сжимаю его еще крепче. одуванчик резко запрокидывает голову и хохочет — еще более истерично, чем в тот раз, когда я начал предложение со слов «говоря как абсолютная принцесса». он так же резко замолкает и снова зарывается лицом в мою шею. он говорит: — как идиот, я убедил себя, что здесь тебе ничего не угрожает. — так и есть, — замечаю я. — но чуть не случилось иначе! если бы я держался на расстоянии, я бы смог тебя защитить... многое из того, что говорит и делает одуванчик, имеет смысл только в том случае, если знать, что он отчаянно пытается сохранить равновесие в невидимой книге учета, в ужасе от осознания того, что любая его ошибка дорого обойдется кому-то другому. — ты отлично справляешься с тем, чтобы окутать меня заботой, — говорю я. — ой. прости. — он убирает свои пушистые волосы с моего лица. — не стоит извиняться за объятия. абсолютный старший медбрат, студент медицинского факультета и физиотерапевт на мгновение придерживают его за плечи, чтобы осмотреть его внимательнее. под глазами болезненные синяки. он пытается скрыть слабость и шаткость походки. его цвет лица немного улучшился. он на грани обезвоживания. он взъерошен, расстроен и весь в крови. но все еще идеальный. — ты сегодня ел? — спрашиваю я. — м-м. съел немного риса. — уже лучше. тебе бы лучше есть больше жирной рыбы, когда есть возможность. и что ты опять делаешь не в постели? я отчетливо помню, что говорил тебе в прошлый раз. — изуру, ты вечно пытаешься уложить меня в постель. — одуванчик улыбается, словно пытаясь защититься от надвигающейся лекции. — я отдыхал весь день, но это было слишком важно и… ох! важно! он хлопает себя ладонью по лбу. от этого он морщится. мои руки слегка подрагивают. он слишком слаб, чтобы бродить по кампусу. он говорит: — из-за всей этой неразберихи я забыл, зачем вообще сюда пришёл. наш одноклассник пропал. мы разделились на группы, чтобы его найти. я сказал им, что... ну, я спрошу, не хочешь ли ты помочь, ну, в смысле, ты только что избежал смерти, а всех участников проекта убили, так что, конечно, последнее, о чем ты будешь думать, — это искать незнакомца... — он для тебя важен? — эм... что? — этот твой одноклассник. он тебе небезразличен? — конечно! он абсолютный! и кроме того, он часть нашего... ну, я думаю, мы никогда не встречались с ним, но такое чувство, что мы знаем его два года… так что да? — тогда, одуванчик, если это что-то, что тебя волнует, тебе нужно только попросить. — о-о, изуру! — он смотрит на меня, как щеночек, и снова чуть не начинает плакать. отказать одуванчику в чем бы то ни было сложнее, чем кажется. кроме того, если я помогу, то смогу поскорее уложить его обратно в постель. — дай мне сначала оценить ситуацию. — я похлопываю его по плечу, беру за руку и веду к месту бойни. мои учителя лежат в луже собственной крови, большинство из них заколоты боевым ножом в горло, двое застрелены из пистолета. очевидно, что их не предупредили о нападении. судя по всему, один из них пытался дотянуться до этой нелепой водяной пушки, когда его сбили. эта штука с самого начала была бесполезной. одуванчик отходит в сторону, чтобы посмотреть на одного из них. — бедный профессор ито. какая потеря. — этот тип оскорбил тебя 36 раз в лицо и 65 раз, когда думал, что ты его не слышишь. — но он же был абсолютным нейрохирургом! его мастерство не имело себе равных… подожди, ты что, считал? но я не против, изуру. я считаю себя счастливчиком, что такой талантливый человек не побрезговал словесно оскорбить жалкого… — если хочешь, чтобы тебя отчитали, продолжай в том же духе. он надувает губы, но обдумывает свои слова. — но у него действительно было много причин меня ненавидеть. я никогда не был… ну, ты понимаешь... — его раздражение сосредоточилось на тебе, ты стал визуальным напоминанием о том, что он не властен над своим объектом. — значит, ты понимаешь. — предсказываю, но не понимаю. — наше личное сокращение для я могу смоделировать и объяснить такое поведение, но меня до сих пор поражает, что люди могут быть такими. я останавливаюсь у тела генту. — вот по ней я буду скучать. — э-э, изуру, ты же в курсе, что она была бездарной? я ничего не отвечаю. вместо этого я безуспешно обыскиваю её карманы с сумкой и бормочу: — мне нужен вазелин. — что, сейчас?! — задыхается одуванчик. — да. без него они еще больше потрескаются. — а? — одуванчик прикладывает руку к своим сухим потрескавшимся губам. — ...а. точно. мне удается найти помаду на захламленном столе генту и нанести её на его губы. его кожа странно покраснела, что, по крайней мере, говорит о том, что кровообращение восстанавливается. я еще раз оглядываю рабочее место моих мертвых учителей и киваю одуванчику. — я хочу забрать все их исследования до того, как кто-нибудь придет устранять последствия, но это может подождать, если найти твоего одноклассника сейчас важнее. хотя мне все же интересно, что они сделали с той моей картиной с твоим портретом. — а. ну, эта... возможно, попала в мою комнату в общежитии... — одуванчик, следуя за мной, застенчиво разглядывает свои ногти. — хорошо. она твоя, если ты этого хочешь. все остальное не имеет значения. — я запираю внешнюю дверь настолько надежно, насколько позволяет её ущербная конструкция, а затем поворачиваюсь к нему. — показывай дорогу.