izuru kamukura's cuddly toy

день 17, 01:33 — для начала — групповое фото! — командует шаттер и сгоняет нас всех под уличный фонарь, как стадо баранов. — всем улыбаться. через полторы секунды: — ...изуру, покажи большой палец вверх. всем остальным улыбаться! меня уже фотографировали, но это было в рамках эксперимента. не потому, что кто-то хотел получить визуальное напоминание о моем существовании. она едва меня знает, но все равно не подумала о том, чтобы оставить меня за кадром. фотограф доволен, остальные начинают готовиться к пути. — нам правда нужно это делать? я имею в виду, с ними ведь все в порядке, да? нет никаких причин, по которым они должны были бы присутствовать на совете, когда... — фламинго надеется, что кто-нибудь предложит альтернативный план. — ннгх, хватит стоять без дела! — та, кого я называю оборотнем, усугубляет проблему, убегая в направлении старого здания школы. — аканэ, помедленнее! — барсук бросается за ней. остальные следуют более размеренными шагами, одного приходится тащить. я остаюсь на небольшом расстоянии позади всех, одуванчик, как всегда, держится поближе ко мне. — мы бойфренды? — шепчу я ему. — а? ха-ха, с чего вдруг такой вопрос? — махиру представила меня всем остальным как твоего парня. ты не возражал. — конечно, я бы не стал возражать!… а ты бы стал? наверное, неприятно, когда тебя публично связывают с таким ничтожеством, как я… я открываю перед ним дверь в школьное здание. — бойфренд это нормально. — ха-ха. снова этот энтузиазм. — о, мне следует проявлять энтузиазм? — я хватаю его за талию, отрываю от земли и говорю: — ура! — и-изуру, люди смотрят... я снова опускаю его. он выглядит облегченным, разочарованным и немного вспотевшим. — что я должен делать с тобой, как бойфренд?— спрашиваю я его. — все, что пожелаешь. — я спрашиваю, чего ты ожидаешь или, в качестве альтернативы, что тебе понравится. — все. что бы ты ни сделал для меня, я буду дорожить этим. я выпускаю воздух из легких. он может быть совершенно бесполезным, когда захочет. — да неужели? значит, если бы я захотел отрубить тебе руку, тебе бы понравилось, да? и в глазах одуванчика появляется такой взгляд, какого я никогда не видел. бариевое пламя. — боже, да. отрежь её, сожги, заставь меня её съесть, ха-ха-ха, пни меня, таскай меня на поводке, прикажи мне лизать твои ботинки, ругай меня за то, что я никчемный, души меня, проколи мне грудь ножом... — пожалуйста, прекрати. — благодаря моему таланту абсолютного искателя приключений я представляю себя стоящего в одиночестве на вершине ледника, где свирепствует ветер. это не соответствует действительности, но почему-то кажется вполне правдоподобным. одуванчик хватается за предплечья и дрожит, когда из его глаз внезапно исчезает болезненный блеск, оставляя лишь дезориентацию. — п-прости! — задыхается он и, кажется, собирается убежать, но я обнимаю его и прижимаю к себе. я усвоил ценный урок: как не поддаваться на уловки одуванчика. — ничего, если я просто обниму тебя, а не буду делать все это? — д-да, это… это тоже нормально, изуру… — он опускает голову мне на плечо. он не виноват, напоминаю я себе. его мозг годами пожирал сам себя. сейчас это, может, и прекратилось, но мне придется приложить все усилия, чтобы исправить уже нанесенный ущерб. на этот раз мне предстоит по-настоящему сложная задача... тем не менее, как только он немного окрепнет и сможет подниматься по лестнице, не шатаясь, как сейчас, я потащу его к психотерапевту, хочет он того или нет. остается только надеяться, что это будет достойное поведение для бойфренда. — я чувствую запах крови. много крови, — говорит оборотень, стоя на верхнем этаже. я тоже чувствую запах. крови, ужаса и отчаяния. и чего-то еще, с чем я уже однажды сталкивался. я пробираюсь к началу группы, которая замерла, пока оборотень бесцеремонно принюхивалась. — это может быть опасно. никто не обязан идти дальше, если не хочет, — говорит чиаки. — я должна это увидеть, — говорит шаттер. её глаза крепко зажмурены, руки сжаты в кулаки. — если махиру идет... вряд ли там будет хуже, чем с жуками и мышами, правда?.. — говорит гамми. она обхватила себя руками, её длинные рукава развеваются. — на самом деле, — говорю я, — в человеческом теле гораздо больше... — хиёко, не могла бы ты остаться здесь и составить мне компанию? — красная королева громко говорит. — я… хорошо, соня... — я тоже составлю вам компанию, мисс соня, — дрожит фламинго. — я вхожу. — краб отталкивает оборотня в сторону и шагает вперед. она следует за ним, жалуясь. дальняя часть коридора залита кровью. за дверью класса — настоящие последствия бойни. одуванчик тихо вздыхает, но его взгляд мечется, оценивая обстановку, пока все остальные, кто решил посмотреть, не перестают выражать свое потрясение. абсолютный медбрат и абсолютный солдат на мгновение сливаются в импровизированного абсолютного полевого медика, но даже у меня нет шансов спасти лежащих здесь людей. они давно мертвы, их тела покрыты хаотичными ранами от пуль, лопаты, молотка, ножниц, кунаев, бензопилы и многого другого. я осторожно обхожу лужи крови и ошметки плоти. на этот раз я полностью погружен в происходящее. последовательность событий настолько запутанна, что я мысленно восстанавливаю её в деталях и не чувствую необходимости придумывать какие-то правила, чтобы усложнить себе задачу. …этот застрелен; пауза, затем этот, сжимая в руках дробовик, пятится от меча, который держит… то, как все это происходило, разворачивается передо мной — танец без изящества и слаженности, в ритме отчаяния. спасибо тебе, аналитик, за этот невольный дар. — слава богу. рёты здесь нет. — и микан тоже… — ибуки, оставайся снаружи, ты не хочешь этого видеть… — это совсем не то, что на обложках альбомов… — чертовски отвратительно. — этот запах, мне... мне нужно уйти... и вот все кончено. разобрался, проанализировал, понял. слишком быстро. наверное, все-таки стоило держать один глаз открытым. пинстрайп откашливается. — что ж, хоть сегодня и день святого валентина, и я рад, что наши двое не лежат здесь мертвые, я не понимаю, о чем это нам говорит. кроме того, что кто-то смог это сделать, несмотря на весь совет. я отрываюсь от извлечения пули из стены с помощью мультитула. — но эти люди убили друг друга. — что? теперь все смотрят на меня. разве они не видели то же, что и я? — зачем им это делать? — несомненно, у них был мотив. — чушь собачья. — это правда. — я морщу лоб. — абсолютный детектив, — добавляю я извиняющимся тоном. одуванчик отрывается от окровавленных нот, которые они с крабом изучали. — ты невероятен, изуру! — щебечет он. — только самый лучезарный символ надежды смог бы отделить правду от такой запутанной... — я знаю, что ты способен прийти к такому же выводу, — говорю я. в моем голосе слышится мольба, потому что это просто смешно. — ну-у-у... — он потирает подбородок. — я действительно подумал, что в расположении тел, ассортименте оружия, разнице в точности и тяжести ранений есть что-то странное... — он снова поднимает глаза и весело говорит: — но я решил, что любая зацепка, на которую обратит внимание такая жалкая тварь, как я, должна быть неверной или несущественной, или и то и другое сразу! скорее всего, и то и другое. — пиздец, — говорит пинстрайп, и все с ним соглашаются. пинстрайп. он ближе всех, так что сойдет. я подзываю его к себе, стоя в углу комнаты покрасневший от смущения. — оду…— нагито всегда такой с вами? — тихо спрашиваю я, не сводя глаз с двух голов (одной пушистой, другой нет), склонившихся над нотным листом. — ну да, это же просто комаэ...— нагито, верно? — говорит пинстрайп. — нет, на самом деле нет, — отвечаю я, чувствуя себя немного растерянным. а может, и да, но это не одуванчик. — серьезно? какой он рядом с тобой? — менее взвинченный. более спокойный. — очевидно, что одуванчик оставлял за дверью лаборатории не только свой кошелек и телефон. если он так напряжен весь день, каждый день, то неудивительно, что он так крепко спит в моих объятиях. — наверное, ты ему подходишь. но… послушай, он ведь не внушал тебе никаких странных идей, правда? — ты имеешь в виду, не хочу ли я увидеть самую светлую надежду, которая победит любое отчаяние? — я повторяю за одуванчиком, подражая его хриплой, безыскусной манере речи. пинстрап фыркает. — ага. — в моем случае тебе следует понять вот что... — я откидываю с лица прядь длинных волос. — я был создан, чтобы быть этой надеждой, и мои создатели никогда не давали мне об этом забыть. я не против слышать это от одуванчика, зная, что только эта вера поддерживала его на протяжении долгого времени. но постоянные лекции моих учителей о моих обязанностях как абсолютной надежды, когда они не ругали меня за недостойное поведение... все это порядком поднадоело. меня больше интересует пушистость. пушистость, в отличие от таланта, — абсолютное благо. — и это все, что у него было?.. я рад, что он ухватился именно за эту мысль, потому что мне нравится говорить о одуванчике так же, как о животных, космосе, меметике и пушистости в целом. но я не стану раскрывать то, что он предпочел не раскрывать. это навык, который я оттачиваю, — он называется «тактика». — пусть сам тебе расскажет, если захочет. — знаешь, я только что понял: за все время, что он болтает, он почти ничего не рассказывал о себе. кроме того, что он вечно себя принижает и на что-то надеется. — возможно, его об этом не спрашивали. — я мог бы выразиться более резко. но воздержусь. я даю пинстрайпу шанс. — ...блять. ненавижу, когда люди судят обо мне, не узнав меня получше, и что мне теперь делать? — одуванчик довольно снисходителен. — мне понравился пинстрайп, и я хочу его утешить. — в конце концов, он многое от меня терпит и никогда не жалуется. — да неужели? ты что, в полночь превращаешься в жуткое чудовище? — он хихикает, но, скорее всего, не сильно бы удивился, если бы это было правдой. — я навязчивый. я бестактный. повторяю звуки, которые мне нравятся. обижаюсь, когда люди ведут себя глупо. в общем, я странный. — ха, без обид, но это не так. то есть для обычного человека — может, и так, но среди абсолютов? ты ничем не отличаешься от нас. — ты не представляешь, каких усилий мне стоит сохранять этот облик. — это не вина пинстрайпа. в конце концов, в этом и заключается смысл. когда-нибудь мне придется вернуть все, что я одолжил, — я отправлюсь в какое-нибудь тихое место и буду держать в руках что-нибудь пушистое. но пока, по крайней мере еще несколько часов, я терплю, веду себя странно, но в пределах разумного, и дружелюбно, как того хочет одуванчик. кроме того, я уже несколько дней никого не швырял через всю комнату. — изуру? — окликает нас шаттер, заметив, что мы замолчали. она подходит ближе, но не прикасается ко мне, и это хорошо. она бледна, дрожит и с трудом сдерживается. — неужели все это... неужели кто-то действительно заставил их убить друг друга? — да. — и ты можешь это сказать? я имею в виду, смогли бы другие люди понять это, просто взглянув на место преступления? я задумался над этим. мне пришлось пересмотреть некоторые представления о том, что могут понять другие люди. — думаю, да, если у них есть соответствующие знания или если кто-то укажет на улики. пинстрайп смущенно перешептывается с остальными. — спасибо. я знаю, что нужно делать, — говорит шаттер. её пальцы побелели от того, как сильно она сжимает камеру. — вы, придурки, еще не насмотрелись? — кричит гамми снаружи. те из нас, у кого крепкие нервы, возвращаются к остальным, которые стоят чуть дальше по коридору, и делятся своими наблюдениями. реальность происходящего вызывает недоверие, страх и ужас. и посреди всего этого: — я остаюсь. я... я остаюсь здесь, — заявляет шаттер. возражения, недоверие, особенно со стороны гамми. — нет, послушайте, — говорит шаттер. — я не очень хорошо умею искать. если рёте будет угрожать опасность, я не смогу бороться, чтобы спасти его. но вот это, прямо здесь? если этих студентов действительно заставили убивать друг друга, значит, людям лгут. и на этом я могу остановиться. — махиру… — скулит гамми. — нет. когда моя мама рассказывает о какой-то трагедии, она говорит: «люди должны знать, что здесь произошло». теперь я наконец понимаю, что она имеет ввиду. все, кто возмущается в интернете, пишет в академию, организует протесты… все это основано на лжи. и эта ложь должна умереть, и я должна её уничтожить. — она поднимает камеру, и это оружие, заряженное правдой. — тогда... я остаюсь с тобой, — говорит гамми и, закатав нижнюю губу, подходит к шаттер. краб и чиаки переглядываются и кивают. каждый хлопает одну из девочек по плечу. — если вам понадобится помощь, позвоните нам или напишите в чат, — говорит чиаки. шаттер кивает, словно отдавая честь, затем поворачивается спиной и направляется в комнату смерти, держа оружие наготове, а её подруга следует за ней по пятам. — потрясающе, — говорит одуванчик, глядя им вслед. — настоящий абсолютный фотогра— — нагито, не надо так странно выражаться, — со вздохом прерывает его полосатик. — прости. просто... я восхищаюсь ею, вот и все. полосатик смягчается и кивает ему. — хорошо. в следующий раз просто говори это прямо. — ну и что теперь? — спрашивает оборотень, ковыряя пальцем в ухе. — ну и что еще мы узнали? — спрашивает краб. — мы думаем, что эта трагедия была подстроена, но кем? — а, — делаю полшага вперед. — теперь я должен рассказать вам о девушках, которые были у меня в комнате. — что, — говорит одуванчик, проговаривая «т» с придыханием.