Альфа-бета

Безмятежное утро на рассвете сменилось муками. Препарат заблокировал высшую точку гона, чей отходняк колошматил, выворачивая суставы и уничтожая голову мигренью. Ни чем не скомпенсированный гон всегда так жестоко обходился… «Эти подавители определённо хороши, устранить гон, да ещё и на пике, откуда они вообще? Надо бы запастись, а то сколько мне приступов предстоит вынести без омеги не понятно, перебиваться интрижками не хочется…даже этот понадеялся на что-то серьёзное, ха, пришлось разойтись, как и всегда. Чёрт, хочу уже стабильности…с кем надо.» — мысли текли и текли, а Мадара благодарил производителя этих самых таблеток, сетуя больше на неосведомлённость, чем на последствия гона и разрыв с омегой. Омега отныне гарантировал близость только после официального брака. Как сильно Мадару ошарашило, так быстро он сжёг мосты. Мадара по своему обыкновению противником брака не являлся, а был блюстителем традиционных отношений, и охотно организовал бы этот самый брак, но не с ним. Ему бы нужного партнёра…нет, любимого человека, вот тогда, этот самый любимый точно бы не отделался от святого союза с главой Учих.  Подлая горячка вынудила самым плебейским образом отмокать в декоративном пруду собственного заднего двора. Мадару это ничуть не смущало, но золотистые карпы возмущались незаконному вторжению, а хвостики недовольно плескались.  Смежил он веки, так как остылая вода сбавила его лихорадку, а на обратной стороне серыми сгустками его воспоминания возродились, окрашиваясь постепенно ярким. Мадара точно кого-то зажимал, в прихожей собственного дома зажимал, кого-то знакомого, но не привычного из круга омег. Омега ли была? Воспалённый мозг думал, что есть силы напрягался, вдруг всплыл образ… «Вчера захаживал Сенджу Тобирама с таблетками, его ли я зацапал? Дерьмо…» — очень веско он выругался, ибо это было катастрофическим открытием. Да, всё таки его. Надо было всё проанализировать детально. Он лапал его, зажимал и даже умудрился искусать, ибо что-то в нём его очень привлекло. Мадара прилично потянулся его ароматом, вовсе не феромонами, а запахом тела, который деликатный, но акцентный достаточно, чтобы потерять голову. Пудрово-рассыпчатый и густовато-кремовый, звучал он лёгкой молочностью, коварно дразня в Мадаре животность. Его запах играл не на широкую публику, а для вхожих в узкий круг, сугубо для приближённых к телу, так как на расстоянии от него не веяло, а Мадара ранее не ощущал… Это ли спровоцировало его на открытые домогательства? Но Мадара лишён столь похабных манер. Этого недостаточно. Бороздил он дальше по памяти, а губы ещё хранили гладкость кожи, чья шёлковость чуть ли не скользила на зубах. Тело его, стройное и соблазнительное на ощупь, имело волнующие изгибы, узкая талия дурманила, ниже переходя в натренированные бёдра, а ягодицы слишком уместно легли на его ладони… Нет, это ладони Мадары устроили разбойничий набег, овладевая ими властно. Мгновение, его тело даже откликалось, но не в унисон и не от взаимного желания?  Даже острого словца позволил себе, кажется. Он так беспомощно сопротивлялся и ломано изгибался…Мадару это завело.  Безусловно, тело его сочное и упругое, но это ли причина? Мадара давно не имел обыкновения льститься одной плотью. Ключевое, из-за которого он забылся изначально, так это его чакра? Вот оно. Его феноменально манкая чакра, тянула колдовским магнитом, подстрекая вероломно и коварно наброситься на Сенджу без раздумий, вынуждая вульгарно зажимать у стеночки. Отступила его проклятая лихорадка только так, а разум отрезвился, ибо Тобирама прохладный и холодящий, словно анестетик усыпляющий, и задремал Мадара прямо на нём, сквозь гон и явь. Так он остудил его пылающее нутро. Никто ранее так на него не влиял, а это тот самый снотворный покой, который он искал. Следуя из этого, польстился Мадара на него со всеми вытекающими вместе взятыми. «Бред. Он бета, не сомневаюсь, что доминирующий, так с чего меня к нему потянуло?» — пытался он расставить по полкам свои мысли в беспокойной голове. — «Это просто гормоны, я был не в себе, но факт, что мне понравился контакт с ним…моему организму, да чего там, у меня встал…а главное, его чакра потушила мой жар. Я не потерял контроль, меня расслабило…»  К Тобираме его никогда не влекло, более того, натянутые отношения едва ли перешли в приятельские, но без панибратства и враждебности. Функционал их связи ограничивался служебными взаимодействиями, складываясь долго и с натяжкой, исключительно на основе регламентов и вынужденного перемирия. Всё как по протоколу. «Бюрократические отношения, хах.» — усмехнулся он. — «Впрочем, гон не оправдание, поступил я с ним по-свински оскорбительно, стоило бы объясниться…как он это вообще воспринял?» Тобирама рослый, не покорный, не витающий в грёзах реалист, совсем не его тип, и, Мадара был уверен, что он доминирующий, но теперь сомневался, так как после телесного контакта с ним, привычный образ Тобирамы если не рассыпался, то как минимум расплылся. Но не отрицал то, что с ним ему было хорошо, а организм — если не сам Мадара — сочли его вполне привлекательным и возбуждающим.  Мадара захотел разобраться в этом.  Он вспомнил и то, как Сенджу распинался, мол, ничего такого из ряда вон выходящего не произошло, хотя посягнул Учиха на его честь. Тобирама не обострил положение из-за гона, а замял всё тайком и обошёлся без кровопролития? Тобирама всегда был здравомыслящим, но слишком уж невозмутимо повёл он себя после всего.

***

Кабинет Тобирамы был приоткрыт, от щели падала полоска света на дощатые полы. Мадара вошёл без стука, обозначая своё присутствие прочисткой горла, а Тобирама даже головы не поднял; как корпел над бумагами, так и продолжил.  — Тобирама, смета на закупку материалов ещё актуальна? — Мадара звучал предельно формально и выглядел по своему естеству сдержанно и холодно.  Тобирама лишь махнул рукой, мол, забудь, уже поздно. Впрочем, он вёл себя как обычно, лаконично общаясь лишь языком тела, а в глаза не смотрел. Учиха возвышаясь над столом, сложил руки на груди и рассматривал Тобираму:сидел он без привычной водолазки, в своём родовом одеянии, а сверху накинул хаори, очень освежающего белого цвета. Рукав задрался, обнажая застоявшийся синяк на руке, а на изгибе шеи красовался бледный укус, чьи следы можно узреть только вблизи.  «Какая тонкая у него кисть, косточка выпирает.» — Мадара ранее этого никогда не замечал, рассуждая, взгляд его скользнул по груди, — «шея изящная очень, под высокой горловиной и не видно было, а кожа светлая-светлая...» Мадара откровенно пялился, изучая последствия неприемлемых для себя приставаний, а сосредоточенный на работе Тобирама ничуть этого не замечал. Когда Мадара завершил обзирать Сенджу, вынимая из подсумка компактную баночку, разместил её на стол, по правую сторону от пишущей руки Тобирамы.  — Я не буду оправдываться гоном, но я помешался и повёл себя по-скотски, — вклинился он в звуки шершаво пишущей кисти, — ты даже не обязан был заносить таблетки. Прими мазь в знак извинения, она рассосёт остаточные следы. Тобирама не отрываясь от работы, отрешённо оглядел баночку, а переключаться на самого Мадару не стал. — Не стоило. — сухо бросил он. «И всё?» — недоумевал про себя Мадара. — «Не вполне понимаю, он злится? Обижается?» — Больше я не доставил тебе…неудобств? — уточнил Мадара, вглядываясь в отстранённое выражение младшего Сенджу.  — Никаких. — выдержал он паузу, не поднимая взора от бумаги, продолжил спокойно, — ты повёл себя так, следуя своей природе альфы. Неоспоримый биологический факт, доселе всем известный, каждому школьнику способному и не очень, но из уст Тобирамы сквозило осуждением, точно не пониманием. Осмысливал реплику Мадара долго, а внял как оскорбление, ибо ощутил себя похотливым животным, который не контролировал собственный организм, даже не удержал непослушного члена в штанах, но это не соответствовало действительности его натуры. Почти…почти не удержал, чего ранее не бывало. Этот случай один к миллиарду, а Учиха явно не располагал таким обилием бывших партнёров. Возможно, именно таковыми беты воспринимали всех альф: зависимыми от зова плоти и инстинктов. Но может, то имело трактовку иного рода? Мадара позволил себе грязные вольности, тому свидетели следы на теле Сенджу, он имел полное право подсуживать его. Для доминирующего беты — сверх унижение. « Чёрт, Тобирама, хоть бы в глаза посмотрел, ну совершенно нечитаемый, не могу понять…это попытка привить чувство вины?» — Учиха, сжимая челюсти, пребывал в подвешенном состоянии, он навис над ним, упираясь ладонями в стол, попытался переместить взгляд Сенджу на себя.  Мадара не поставил ни разу пятна на своём имени и репутации клана, ни до, ни после перемирия, постыдных точно, если только ужасающие и впечатляющие. Он не хотел нарушать эту последовательность, как и прослыть насильником, или около того, покуда Тобирама не обмолвился с людьми. Гордость Мадары и честь рода превыше прочих, но не последнюю роль играло состояние Тобирамы после покушения; он хотел увериться в его целостности и здравии. — Знаю, я опорочил твоё достоинство и это не оказало мне чести, но я не хочу недопониманий, иначе чревато для обоих. Давай разрешим всё сейчас, если есть что сказать, я выслушаю тебя. — Нет. — произнёс Тобирама предельно безразлично, ресницы, и те — не дрогнули. — Меня это никоим образом не задело, а бежать трепаться это камень и в мой огород. Просто не делай так больше, а это оставим, будто ничего не произошло.  « Какой же несгибаемый…» — с должным признанием Мадара хмыкнул, — «слишком спокойный».  Мадара благодарен, но в равной степени озадачен тоже. Тобирама вошёл в его положение, заверил, что никаких обид нет, но в нём каскадом струились неоднозначные ощущения. — Я признателен тебе. Хотя мог приложить меня ещё тогда, когда полез к тебе, — Мадара звучал с долей иронии, в своём репертуаре циника, как обычно низким, вибрирующим голосом. — Подобного не повторится.  Тобирама обошёлся кивком, внешне оставаясь равнодушным, но за ширмой его бесстрастия очень умело прятал замешательство и смятение. Под прицелом Мадары рука машинально выводила строчки, а он отвечал сдержанно. Спровадил бы Учиху запросто так, ибо глазел на него неприкрыто, стоя над душой, цеплялся за каждую часть его тела. Хуже то, что допытывал долгим разговором и не торопился уходить. «Мадара, можешь перестать так трястись над своим именем, не расскажу я никому о твоём позоре…позоре, что тебя потянуло к бете вроде меня, ха.» — выдохнул он бесшумно, а губы его поджались в досаде, ибо подобие извинений Мадары лишь трепало сердце, нежели приносило облегчение.  — Хорошо, а теперь попрошу оставить меня, я работаю. — в голосе его хрустел лёд, это крайняя мера, чтобы выстроить барьер и отвязать от себя кого-угодно.  Мадара понимающе кивнул, развернулся и направился к выходу, но задержался возле двери, а рука — облачённая в эластичную кожу перчаток, чья текстура издала сухой и матовый шелест — сжала деревянный проём до хруста, словно он заякорился, не смея отчалить. — Тобирама, поужинаем? — вдруг произнёс он, даже неожиданно для себя, но о сказанном не жалел, а дожидаясь ответа, сверлил Тобираму взглядом.  — Нет. — наотрез отказался Тобирама, не задумываясь ни на секунду, — хорошего дня.  « Я предложил поужинать чисто символически, не особенно-то рассчитывая  на согласие, но почему тогда воспринял отказ так, будто он меня отшил?» — усмехнулся Мадара, ощущая внутренний подъём, странно похожий на азарт. — « Такой он…неприступный, интересно.»

***

Все последующие дни Мадара нарочно задерживался на облике Тобирамы. Его образ давно примелькался, но теперь раскрывался иначе, новыми чертами и манерами. Он счёл Сенджу младшего привлекательным, когда тот хмурился по причине или нет, почёсывал капризно переносицу, а нос его забавно морщился, так как отчёты не сходились. Передавал Мадара бумаги только из рук в руки — перчатки более не носил — и невзначай касался кожи Тобирамы, чья поверхность тончайший костяной фарфор, а прикоснуться — почти страшно. Боялся он на ней оставить след — прохладная, прозрачная, с голубой жилкой на запястье — она будоражила похлеще постельных связей. Мадара специально наклонялся ближе, пренебрегая формальными уставами, но не нарушая личного пространства, он вдыхал его аромат:веяло вкусным; ему не померещилось из-за гона. Тобирама обнаружил — чем усерднее он избегал встреч с Мадарой, тем чаще натыкался на него. Значило ли это, что Учиха намеренно сталкивался с ним? Если даже так, почему Тобирама сократил их контакты, если не желал свести на нет? Нет да нет, Мадара с ним иногда нейтрально заговаривал и устанавливал немой зрительный контакт, но воспринимал Тобирама это болезненно; из-за чувств к нему. Он не изводил сердце пустыми надеждами, потому ему было легче не видеть его вовсе. Так забудется быстрее. Тобирама лишь заранее избегал плачевных последствий.  Мадара понаблюдал со стороны ещё с неделю, проанализировал и сделал выводы:его интерес к Тобираме только нарастал, а рядом с ним было хорошо даже без коммуникации. Мадара захотел его узнать поближе, и этого хватило, чтобы он задействовал всего себя, но не в открытую, как бы ни хотелось, так как заметил то, как ранее просто равнодушный и холодный, Тобирама отныне избегал его. Возможно, после того случая относился он к нему с опаской? А может, ему вовсе не сдался альфа?  Решил он это выяснить, не мучаясь в догадках, потому как пускать на самотёк не хотелось. Мадара проявил себя без давления, а оказывал деликатные знаки внимания, учитывая этот нюанс. Чтобы не дай бог — не отпугнуть или не оттолкнуть. В одно утро, Тобирама обнаружил на окнах своего кабинета белые, вуалевые шторы, чья прозрачность пропускала воздушный свет достаточно, чтобы залило всё пространство, и недостаточно, чтобы острые лучи выжгли зрение. Они красиво волновались на сквозняке и деликатно сияли затаённым блеском. Это было уместным на фоне отделочных работ в резиденции, но столь изысканное освежение интерьера, хоть и радовало, но более наводило на вопросы:это точно не входило в компетенцию нанятых им же плотников, откуда? — Хаширама, это ты распорядился повесить занавески в моём кабинете? — спросил Тобирама у мимо проходившего брата. — Ох…я помню, что надо было, но забыл, это не я, — сам себе противоречил Хаширама, не то оправдываясь, не то тушуясь, он бросил взгляд в сторону окон, — ого, какие они! А в нашем с Мадарой кабинете ничего такого нет, только рамы освежили и всё на этом. « Мадара исполнил это…для меня?» — но прельщение продлилось мгновение, заходясь на финале поиском подвоха — «чего он добивается этим?» Тобирама давно хотел осуществить свою скромную потребность, но руки не доходили, а Мадара воплотил её очень кстати, оттого потеплело на сердце, но опасение ширилось:искренен ли жест Мадары или он ради личной выгоды?  Но это было только начало.  Хаширама переоценил шиноби, так как думал они достаточно выносливы, и уж точно не жаловались бы на промышленную краску, но они жаловались. Он сам жаловался. Два дня Тобирама отсутствовал, а Хаширама опрометчиво взял да раздал плотникам волю, а те взяли и выкрасили всё здание разом по периметру, так как если быстрее, тем лучше — жалованье по карманам и домой.  Ведь как оно надо было? Частично. Из кабинета в кабинет, переселяясь, ютились бы они, избегая окрашенных частей резиденции, но теперь задыхались они дружно от первого до последнего от токсичного испарения. — Хаширама, я сворачиваюсь, тошнит уже от этой краски, — морщась, потирал виски Тобирама, а на языке мерзко осел запах краски;казалось, он забился до самого желудка, — и голова болит, до завтра.  — Да-да, Тобирама, уходи, но мы останемся, — Хаширама отмахиваясь и зевая, решил за обоих. — Возьми отгул на денёк. — Возьму, иначе мозги не выветру. — произнёс он с иронией и укором, ибо в какой-то мере винил брата, но открыто не заявлял. — Вот-вот, — согласился Хаширама. Хаширама и Мадара вялые, небрежные, словно переживали они самое ужасное похмелье, но плохо получалось. Ненароком оглядел он Мадару:кривясь, сидел он недовольный, немного буднично-лохматый, с красновато-влажными склерами глаз из-за едкой химии лакокрасочных, чей концентрат зловонил. Не знал бы его, посчитал бы милым…было что-то в нём сейчас трогательное, пусть он угрюмый, а при виде Тобирамы сменил свою мрачность на приветливость. Тобирама не ответил и убрался. Когда Тобирама явился после отгула, запаха лака не то что не было, совсем как ветром сдуло. Хаширама сказал, что здание по всем этажам вылизали водой с уксусом, а по углам и коридорам расставили всякого рода растения:вазы со цветущими ветками да горшки с пёстрыми цветами, всяких разных, больших и маленьких, цветастых и тропических. Мадара распорядился. Дышалось теперь не то что легче, а жить хотелось, пусть труднее, но микроклимат точно располагал. В собственном кабинете застал он бамбуковую пальму, долговязую и гармоничную, чьи стебли-соломины создавали лабиринты света и тени, а в углу на тумбе затаилась пышная белая азалия. На столе стояли цветки помельче, чью породу происхождения он не знал, а вот бонсай из мирта Тобирама распознал. Краской теперь не пахло, но голова кругом. Увы, месяцы усилий Мадары не окупились и крохой согласия хотя бы отужинать. Отказ за отказом, Мадара принимал их достойно, но руки опускать не собирался. Тобирама ухаживания принимал, но сторонился проводить время тет-а-тет; против внимания Мадары ничего такого не имел. Просто не был готов к более тесному контакту, стоило переждать и продолжать?  Его недосягаемость, категоричные «нет» и стоическая холодность ещё более подогревали интерес к нему, но рубеж  одержимости Учиха не переходил…но такая ли там тонкая грань? За бетой сложнее ухаживать — за Тобирамой — а Мадара не имел власти очаровать его феромонами, да и тянуло к нему не на уровне инстинктов, а… Мадара ощущал с ним себя человеком, а не животным.  Чем больше Тобирама шёл в отказ, тем сильнее ему желалось добиться его внимания, согласия, самого Тобираму?  Полгода только так и прошли, пока однажды… Тобирама не глупый, потому за месяцы верно трактуя знаки Мадары, вешаться к нему на шею не торопился. Он любезно принимал эти самые ухаживания, так как было приятно, но он боялся? Мадара не навязывался, не касался, не требовал, едва ли прямо приглашая на ужин, а все жесты изящные. Обычно он зазывал Хашираму, а Хаширама Тобираму, но даже так Тобирама отмахивался. Он не понимал столь стремительно растущего интереса Мадары. Если не скептически, то настороженно воспринимал. Однажды, так уже начиналось с другим альфой, а потом плохо кончилось. Стоило бы разобраться в себе, в Мадаре, и просто поговорить. — Мадара, на минуту? — окликнул он Учиху, которого не составило труда найти в картотеке на первом.  Мадара бороздил просторы свитков шаринганами, ибо так читалось быстрее, но при Тобираме конечно погасил.  Выглядел Мадара на фоне штатных работников инородно — если не надменно — а наблюдал за ними он с отстранённым величием царя, который снисходительно позволил подданным находиться с ним в одном пространстве.  « Даже без брони он выглядит внушительно…» — зачем-то Тобирама с него перевёл взгляд на себя, как бы сравнивая габариты их тел. — Да? — совершенно невозмутимо Мадара отозвался, но бровь он изогнул; это придало ему некую хищность.  — Поговорим? — вскользь Тобирама окинул свитки подле него, мол, если ты не занят, конечно.  — Поговорим. Здесь? Сейчас? Вечером в семь за ужином? — он абсолютно буднично перечислял хриплым тембром, красиво перекатывая кисть длинными пальцами, сидел он расслабленно, небрежно широко расставив ноги. — Третье. — лаконично ответил Тобирама.  Казалось, Мадара наобум, ни на что не надеясь просто так предложил, потому слегка удивился, так как привычный прищур сменился на взгляд исподлобья.  — Зайду за тобой. — произнёс Мадара учтиво, создавая иллюзию свободы выбора, так как Тобирама мог отказаться от его сопровождения, но ноты были требовательными и стальными. — Если не против.  — Не против. — и сказал Тобирама истину, он не был против. — Договорились. — Мадара кивнул, окидывая обезличенным взглядом Тобираму снизу вверх, губы его слегка натянулись; почти победная ухмылка. «Спустя каких-то полгода он согласился на ужин,» — прикусил он слизистую щеки, наклонив голову вбок, провожая взглядом уходящего Тобираму, — «а ты хорош, Учиха Мадара.» — Интересно, а за руку даст подержаться? — вслух он поразмыслил, расплываясь в предвкушающей улыбке. — Или я слишком наглый и размечтался? Хах. Ранее у него поднималось либидо в ожидании свиданий, а сейчас у него поднялось настроение, что-то ещё, какой-то подъём внутренний, которого он ранее никогда не ощущал. Хотелось просто бессмысленно пялиться в свитки, но не ради работы, а мучительно отсчитывая минуты встречи.