Альфа-бета

Осень ворвалась снисходительно, уютно облачившись с изумрудного в золотистое, а небо, как седая хмарь, обняло землю. Северный ветер с размахом срывал последние зелёные листья, устилая землю багряным ковром. Всё это виднелось через прозрачность окна и падало на глаза, потому как Мадара находясь в кабинете Тобирамы, располагался с ним же, за одним столом.  Тобираме нравилась осень, а Мадаре нравился Тобирама. Как только осень разгулялась, он переставил рабочий стол впритык к окну, чтобы разгружаясь в заминках между стопками бумаг, Тобирама созерцал то, что сердцу мило.  Шла середина сентября и, все собранные яблоки давно пущены в ход соседской тётушкой из квартала Учих — она всё пекла и пекла пироги из них — а вот Изуна большую часть извёл на сидр.  Тобирама не очень тяготел к сладкой выпечке, а сидр игнорировал, так как сомневаясь в технологии Изуны, воротил от него нос; уже давясь этими пирогами, Мадара добрую половину сбагрил Хашираме.  С первого поцелуя и откровенных признаний утекло приличное время, теперь Мадара без зазрения совести трогая Тобираму — где ему только взбредёт — целовал и целовал пока губы не лопались, на что тот шикая, кусался. Но одних поцелуев закономерно становилось мало… — Я завёл себе личный кабинет, а теперь он общий? — Тобирама устроил перерыв, листая свитки, в суть которых не вникал Мадара.   — Ночью выступаю, — Мадара играючи покрутил локон Тобирамы, — хочу до этого побыть с тобой. — Куда?  — К оружейнику, будем менять поставщика.  — Хаширама упоминал…ничего не поделать, — хмыкнул Тобирама, — со мной так со мной.  У Мадары дорогой сердцу клан, горячо любимый брат, непомерные амбиции, а он сидел тут — с Тобирамой — растрачивая последний выходной.  — Будешь скучать по мне? — Мадара чмокнул в сгиб шеи, чуть ли не мурлыкая. Тобирама промолчал, но тело налилось приятной щекоткой от такой незатейливой ласки; он выгнулся, издав томный вздох… Мадара почти что прописался в кабинете Тобирамы, регулярно наведываясь, чаще всего без повода; ему даже не было нужды появляться в резиденции, так как братья Сенджу с новоиспеченным секретарём, вполне себе справлялись.  Но то — бюрократия, а это — личная прихоть, и всё из-за Тобирамы… Постоянно скучая по естественному запаху, специфическим нежностям и чувственным изгибам, хотелось Тобираму под боком всегда. Или просто хотелось.  — Эй, не щекоти, — отстранился он от Мадары. — Почему ты вообще поселился в отдельный кабинет? — подперев кулаком щеку, Мадара с довольством изучал профиль Тобирамы, улавливая каждые линии его черт. « Красивый…» — мечтательно размышлял Учиха. Безупречно бледная кожа, с лёгким намёком на румянец, словно отпечаток утренней зари, волосы его сияли серебром, а глаза плескались кроваво-бурым морем… « Как можно быть таким красивым? » — риторический вопрос.  Вообще-то у Тобирамы нос с красивым изгибом, слегка вздёрнутый, почти что наивно, но это если только разыскать на фоне строгого выражения; вот Мадара смог, так как смотрел не мигая, и тогда Тобирама смягчался. — Тебя видеть не хотелось. — Тобирама искренне, но сухо изложил причину, доставая новую стопку бумаг.  Мадара, любуясь, выпал от сути заданого им же вопроса, но понял, когда неудобная истина захлестнула ледяной волной, вышвыривая из грёз. Понял и тогда, в яблоневом посадке, стоило Тобираме признаться в таблетках… Без никакой выгоды для себя, младший Сенджу бескорыстно хотел облегчить ему лихорадку совершенно неясного происхождения — он очень сильно нравился Тобираме. Отдельный кабинет — попытка запереть эти чувства. Не взаимные. Вдруг от чего-то Мадару пробрала обида. — Почему ты не признался мне? — его брови свелись к переносице, изгибаясь хвостиком ласки, чёрные и густые, придали недовольства взгляду, а руки сжали края стола.  — Как по-твоему… — Тобирама повернулся  к Мадаре, оставаясь с прямой осанкой, осмотрел снизу вверх острым взглядом, — подскажи? — Стоило поймать мой взор, подойти, притянуть к себе и... — Учиха смотрел с типичным дёгтевым блеском, приближаясь, он оскалился, — поцеловать. Иными словами попасть в шаринган, нарваться на кунай и заработать себе проблем — так себе перспектива. Претензия Учихи лишена здравого смысла, так как у него сложный характер и он сумасшедший, но сам Мадара называл это «романтикой». — И что бы ты сделал?  — М-м, — задумался он, воображая что-то, — закинул тебя на плечо и унёс. — Это противоречит здравому смыслу, Учиха, — Тобирама огрызнулся, закатил глаза, а потом поморщился, показательно сотрясаясь от неразумности Мадары, — никакой логики, ты бы так не поступил. В ситуации наоборот, признайся ему Мадара — а Тобирама бы к нему не испытывал тяги — он по роже бы дал Учихе и послал куда подальше. Мадара хуже — не поверил бы, но заподозрил в невесть какой тактике, а потом оскорбился; уже более реалистично. Так, однажды Учиха ворвался к нему в кабинет — если не свирепый, то возмущённый — ссылаясь на произвол наглости Тобирамы, к которому в ученики прибился мальчишка Учиха. Вот же он тогда содрогаясь, ворчал: «Сенджу, ты в край оборзел, посягнул на святое, на детей, решил опыты ставить над моим дражайшим соплеменником или же мозги ему промыть без ведома главы?»  Уведоми его, разрешил бы? Ведь то было ученье грамоте шиноби, а не организация тайного агентства по утилизации Учих, но ограничивать волю ребёнку, который жаждал знаний — такое. Но то была защита собственного клана, это понятно… И этот Учиха сейчас дулся на то, что Тобирама тайно воздыхался им... Иногда он глупел, но почему-то только рядом с Тобирамой, а может, он просто становился самим собой…    — Отчитываешь меня, такой злющий, — Мадара потянулся к нему и поластился носом в ушную раковину, — думаешь, выглядишь угрожающе? — Отстань. — Тобирама ускользая от низкого голоса, кулаком оттолкнул его. Мадара слишком сильный, не сдвинулся ни на сантиметр; его мощь, которая не по силам Тобираме, она так возбуждала… — Выглядишь горячо, — томно выдохнул Мадара ему на ухо, — меня это заводит. Невесомо касаясь по спине, Учиха не шептал, а рычал звериным тембром, от чего прошило мурашками. Вдруг, он остановился на бедре, а потом сжимая у ягодиц, начал сминать и поглаживать. Тобирама подскочил и заскрежетал зубами, но не из-за смущения или протеста…  Это до ужаса волновало, до болезненных узлов внизу живота, вынуждая липнуть к Мадаре как омегу в течке… Учиха в последнее время смотрел не в глаза, а бродил по всему телу масляным взглядом, задерживаясь на бёдрах. На спине глаз не было, но Тобирама знал — Мадара пожирал его, открыто пялясь, в частности на ягодицы.  Сенджу рывком потянул Учиху за ворот, такой широкий и удобный — пусть грубо — но тот не противился, очень удобно падая на губы, по-свойски сжимая за бока. Мокро целуясь, с диким животным порывом, в поцелуе не было нежности, одна первобытная страсть. Они отчаянно лизали языки друг другу, сминая губы, припали открытыми ртами, и, Тобирама словил его жар, ненормальный и слишком интенсивный. «У него скоро гон…» — определил он, машинально пиная Мадару в голень, когда ему ущипнули ягодицу. Часто физически контактируя с Тобирамой, Учиха очень плохо скрывал своё желание, так как объятия холодящей чакрой и таблетки уже не имели былого эффекта. Даже у Тобирамы в брюках неудобно теснило, а кровь вскипала в жилах, мучая кипятком, что там Мадара… — Ты тоже меня хочешь… — глаза Учихи создавали бликующий эффек; взгляд совсем поплыл…  О, Тобирама его хотел, такого плотного и привлекательного, не меньше чем Мадара его…кто кого больше хотел, это ещё не ясно.  Но вот… Быть принимающим — не хотелось, пока рано… Поцелуи — детское баловство, ласкать руками — подростковые забавы; именно так они ублажали друг друга с бывшим альфой. Оставалось то, от чего во рту по-кислому свело и накопилась вязкая слюна, когда он мысленно примерил тёплую плоть в руке, потом во рту, и захотелось облизнуться… Ох, Тобирама бы очень старался, совестно отсасывая строго без зубов, даже разрешил бы держать себя за волосы и задавать глубину, насаживаясь на всю длину… Все эти мысли сводились к Мадаре, а паховая область налилась тяжестью, горячей и сахаристой негой…Он даже рефлекторно пнул Мадару — на сей раз сильнее — когда собственная плоть потёрлась о грубый шов. — Пинаться будешь в постели, — выхватив бедро Тобирамы, пылко причмокивая прохладную кожу, усмехнулся он в шею, — или на спарринге.    Это вскружило голову и опора уплыла из под ног, и, он чуть было не навернулся со стула, но дали бы сильные руки Мадары ему упасть…Он запросто подхватил его, поднимая, усадил обратно и вместе со стулом без труда потянул к себе, как если бы они вместе с тяжёлым креслом весили всего-ничего. Учиха был таким крепким и мощным — это невероятно возбуждало. Тобираму скрутило щемяще-сладко, и это стало переломным моментом.   — Мадара, я… — Тш, я понял.  Мадара расцеловал ему напоследок шею, размашисто вылизывая пульсирующую сонную артерию, а потом ухватившись за плечи Тобирамы — к его разочарованию — решительно оттолкнулся. — Мы ужинаем, с Хаши и Изу, — отряхиваясь от возбуждения, он уже был на ногах, — но хочешь, избавимся от них?  Единственное, чего Тобираме хотелось прямо сейчас  — оседлать Мадару, ублажить его ртом, или просто залезть к нему в штаны. Учиха доминировал без грязи и тихо, одним присутствием, у него была иная форма правления — он и есть власть. Мадара заставлял хотеть его не силой, а всем своим фактом существования, вынуждая добровольно встать на колени и отсосать, истекая слюной.  Сенджу поднял на него голову и впился  взглядом, почти что смертоносным, словно сотканным из северного сияния — холодным, но притягательным. Инстинкт самосохранения отключился, иначе как назвать то, как Тобирама подорвался — сосредоточив чакру, иначе бы не получилось — и всем корпусом пихнул Мадару в угол комнаты. Опасный и очень провокационный манёвр в сторону доминирующего альфы, но сработал эффект неожиданности. Учиха попятился и упал на диванчик, который сам же любезно притащил в укромный кабинет, заботясь о нежном седалище Тобирамы, чтобы отрывая его от жёсткой деревянной сидушки, грел он свои мягкие полушария в не менее мягких обивках. И сейчас, Сенджу взобрался к нему на колени, усаживаясь на нём — этим самым седалищем — и начал хаотично распахивать ему одежду. Лицом к лицу, он поёрзал на нём, болезненно оттягивая волосы на затылке, вплетаясь у корней, заглянул в поблёскивающие от истомы глаза.  — Я хочу тебе… — Тобирама судорожно сглотнул; от одной только мысли слюни наполнили весь рот, — отсосать.  Мадара наклонил голову набок, в попытке понять происходящее, он расплылся в плотоядной ухмылочке; он сам на это нарвался? — Сенджу, ты… —  Мадара предупреждающе прошептал охриплым голосом, сжимая талию, — рискуешь… Если гон на подходе, то минет только распалит его, но если бы Мадара хотел, он бы давно получил своё, а Тобирама ему верил... Грубый и нетерпеливый, твёрдый и жёсткий в плане низменных желаний и мягких чувств, Мадара так бережно и ласково оберегал Тобираму, словно боясь опорочить его невинность, но чего ему стоило контролировать себя… Разума?  У ведомого ранее инстинктами Мадары,  здравый смысл пока что преобладал над звериным чутьём и гормональным фоном, а у Тобирамы — блюстителя разума — ровно наоборот, впервые в жизни сработали низменные инстинкты, которые игнорировать он не собирался… — Помолчи. — Тобирама заткнул ему рот ладонью, затем толкнул, от чего голова Мадары пружиня, откинулась назад.  Впрочем, Мадара снисходительно позволил делать Тобираме всё, что взбредёт в его светлую голову, беззастенчиво валяясь на диване. В ином случае, Сенджу бы дал ему по морде и просто ушёл. Сердце качало вымученное желание, от которого растворились последние частицы сознания, сея по крови выдержанное возбуждение. Он молниеносно разделался с остатками одежды на Учихе; по пояс, по крайней мере.  Перед Тобирамой открылся прекрасный вид: широченная грудная клетка, с просушенной мускулатурой, чьи рельефы словно обвели чернилами, а под ними дулись крупные вены, это было крайне…не то чтобы до этого Тобирама часто представлял Мадару без одежды или видел, но выглядело потрясающе — превзошло все ожидания с избытком. Жадно рассматривая каждый мускул на поджарой коже, он бросился вылизывать бледную паутину шрамов, рассыпанную по всей груди, на что Мадара бесшумно шелохнулся, пальцами скользя по шее Тобирамы. — М-м, — промычал он очень хрипло, когда ему слегка надкусили сосок, — малыш Сенджу, ты… — Молчать, — Тобирама сейчас ведущий, и подвергать сомнению свой авторитет не собирался.   Мадара низко рассмеялся, игнорируя упрёки за испорченный момент; он принял правила игры — Тобирама баловался, а он уступал. Являясь по обыкновению страстным собственником, Тобирама с нетерпением прижался губами к его ключице, оставляя там тёмный, пульсирующий след — знак, что теперь Мадара полностью принадлежит ему. Он опустился ниже влажными поцелуями, поглаживая торс руками, а возле пупка машисто лизнул, чем сорвал страдальческий вздох; это вызвало улыбку, но до ликования ещё далеко. Он протиснул ему руку в штаны, выпрастывая давно уже твёрдую плоть, чьё перезрелое возбуждение тяжело колотилось. Зачем-то зажмурился при этом, вызвав лёгкий смешок у Мадары, будто боялся дать заднюю. Тут уже подключился неравнодушный Учиха, запуская пальцы в светлые пряди, без напора, он придал тем самым уверенности. Да и член Мадары, безумно твёрдый и тяжёлый, вслепую идеально лёг на руке, прямо как влитой, и, оставаясь незрячим, Тобирама уткнулся носом в пах, втягивая густой аромат. Пахнет Мадара просто великолепно — навязчиво, тепловато, с примесью соли — а кожа горячая, очень терпкая.  Диаметр тактильно не внушал доверия, так как пальцы подозрительно не сходились, хотя длинные. Когда веки отворились, то с некой растерянностью он поднял взор с увесистой плоти на Мадару, а тот с довольной ухмылочкой пожал плечами, ну мол, вот такой я, ничего не поделать, но у тебя имеется возможность сдать назад, не пытаясь совладать с размером. Но Тобирама в сторонку отходить не желал, потому робко размазал с головки, надавив большим пальцем, сочащуюся смазку, водя рукой туда-сюда по стволу, а Мадара резко задышал. На паху вилась сетка узловатых крупных вен, и он очертил языком почти что каждую, не переставая водить рукой по основанию. Покончив с этим, облизнул он тёплый член по бокам, чей матовый бархат вкусно скользил на языке. Тобирама адекватно расценивал свои возможности, по этой причине скромно насадился ртом, не пытаясь покорить всю длину. Учиха выпустил вымученный скулёж, рукой нервно вонзившись в обивку, а другой плотнее стискивая волосы у самых корней.  Своеобразный вкус, объёмные вены, уверенная твёрдость — взорвались на рецепторах реальностью, в которой Сенджу потёк, а лавовый ток по жилам, весь забился в паху, очень больно, но сладостно выкручивая. Всхлипывая, он издевательски льнул губами к нежному концу, на что Мадара играл желваками, а Тобирама играл на нервах. — Посмотри на меня, — Мадара плавно поднял за волосы на себя, — родной… Взгляд его, подёрнутый лёгкий поволокой, смотрел на влажные глаза Тобирамы с немым выражением человеческой, чистой привязанности, желая быть рядом всегда…может, то просто возбуждение? Тобирама не успел переварить смысл увиденного и сказанного, но в ином случае бы усмехнулся, что минет породнил его с главой Учих. Он кружил обжигающим языком вокруг чувствительной головки, а Мадара откровенно застонал и зарычал совсем как одичалый зверь, чей порыв бурлил чисто на инстинктах. Учиха механически надавил ему на затылок, углубляя проникновение почти до середины, уткнувшись в мягкое нёбо; намёка до упора не было, Сенджу не столь опытен. Однако рвотный рефлекс накатывая дрожью, внезапно отступил, стоило задышать всем носом, расслабив глотку. Теперь уже руководил Учиха, в темпе толкаясь бёдрами навстречу тёплому рту, чему Сенджу если не рад, то близко к этому, так как руки освободились, и он принялся тискать себя через ткань… Контроль давно утрачен и перешёл к Мадаре, но ничего унизительного в том не было; Тобираму давно укачало волнами животного, если не грязного возбуждения, что разум и границы собственного «я» едва ли бились штурмовым прибоем где-то на задворках, а потом стёрлись. В висках тяжело стучала кровь, в ушах зависли смачные звуки минета и чужие стоны, и только от этого Тобирама был готов спустить себе в штаны. Вдруг, Мадара резко приподнялся, дёрнул коленом и, фиксируя голову  — лишил шанса отстраниться — он замер, страдальчески шипя, очень шумно содрогнулся. Во рту плоть лихорадочно пульсировала наперебой с собственным сердцем в глотке. В последний миг он всё же извернулся, проглатывая то, что уже спустили, а остальное попало на лицо. Не успел он опомниться, как Мадара дёрнул к себе, а Тобирама спиной рухнул на него, падая на подушки, они простёрлись на диванчике. Он прижал к себе мёртвой хваткой и начал стаскивать брюки с Тобирамы. — Мадара…не лезь! — заорал Тобирама, но сопротивление вышло таким себе, он даже не ударил, а просто беспомощно колотил и возмущался. — Отпусти! Он мог бы сейчас от души вмазать Мадаре, но всем сердцем возненавидел бы его, если сейчас Учиха его отпустит. — А ну, не противься… — Мадара посмеялся над ним, нежно целуя в щеку, — …тебе же надо…кончить, не вежливо будет, если только я… Не церемонясь, он поймал обе руки, сжал ему запястья одной ладонью и отвёл за голову, а другой по-хозяйски общупал пах, вот тогда Тобирама свёл колени и захлебнулся в немом визге; жмурясь что есть силы, он чисто на рефлексах взбрыкнулся.  — Ты с волками что ли рос… — передразнивая, Мадара плашмя лизнул ему за ухом, — дикий… Тобирама замотал головой и откинулся назад, а Мадара словил зубами ухо, чуть надкусывая, мокро облизнул. Учиху порядком достали длинные ноги — что мешали процессу — раздвигая в стороны, он протиснул свои между ними и жёстко заблокировал. Он выхватил плоть липкую, страдающую от переизбытка возбуждения и натуральной смазки — рука по нему скользила просто шёлково — а вот Тобирама хныкал и хныкал, но никого из себя не строя, хаотично бросался бёдрами навстречу, лишь бы догнать разрядку…Внезапно, Мадара высвободил из захвата и потянулся к ложбинке ягодиц, надавливая между ними, он толкнулся указательным, нежно поглаживая вокруг уязвимого колечка без проникновения. Тобирама обхватил шею Мадаре — почти что удушающе — и надрывно застонал, широко распахнул глаза и в конвульсиях содрогнулся…ещё, ещё и ещё. Без криков, но со слезами, он обмяк и слился с пустотой.  « Как же хорошо-о… » — Тобирама закатил глаза от удовольствия, а на языке метались одни ругательства, так как свято выдержать такое было крайне тяжко.  — Чувствую себя мудаком, который заставил тебя силой…кончить. — бархатисто прошептал Мадара, чмокая в пульсирующий висок, — мой хороший… Тобирама лежал, выравнивая сбитый пульс, скрестив руки на груди, с выражением лица человека, который только что прошёл войну — с суровым и хладнокровным — хотя на самом деле просто кончил и смотрел в потолок, но внутри клокотала тревога из прошлого.  В голове гудело из-за оргазма, ласковые шепотки Мадары не доходили, но вот щемяще-нежные поцелуи и заботливые руки он осязал всеми клетками. Он сморгнул светлыми ресницами остатки беспокойства, осознавая, что ничего ужасного не произошло; его просто ублажили, как ублажил и он, но почему-то словил панику — хоть и верил Мадаре — но недоверие к альфам где-то внутри мерзко лизало. В сердце поселились какие-то лиходейские твари, и тёмные чахнущие корни наполнились призраками прошлого.  Он кончил с отчаянием на душе, но со вкусом Мадары на губах.  — Тобирама?  Мадара усадил его, прижимая к груди притихшего, огладил его алую, стянутую от спермы щеку. Он встал, выправляясь, помог собраться Тобираме, затем обхватывая острые углы челюстей, нежно поцеловал его, на что ему ответили не менее отзывчиво. Мадару это успокоило. Он подхватил со стола кувшин с водой, отлил из него до краёв в стакан, оторвал от своей одежды — так как в кабинете ничего более подходящего под рукой не нашлось — потом смочил остатками воды этот лоскут.  — Выпей, — он протянул стакан Тобираме, после чего стал утирать ему лицо тканью.  — Ты так стонал, — отмер Тобирама, осушив стакан, — могли услышать.  — Ну, а кто постарался? — Мадара сыто улыбнулся, отложив пустой стакан, — руку и рот приложил? — Всю душу вложил, вообще-то, — усмехаясь, он упоённо подставлял лицо. — Вот и кончил на раз-два, прямо скорострел, — невозмутимо продолжая вытирать кожу, он чмокнул ему веки, — мой запах на всю резиденцию стоит, а берёт начало из твоего кабинета. Но мы одни тут, выходной же. — Точно, — осенило его, — твои феромоны… — Ты испугался? — Мадара заглянул в глаза, завершив начатое. — Не хочу, чтобы нас раскрыли… — Знаю. — выражение Мадары исказилось нескрываемым недовольством.  Мадару бесила эта конспирация, так как он хотел уже во всю глотку орать, всем и каждому, что Тобирама его — его бета и человек, в целом, чтобы даже не смотрели на него, не говоря о попытках подкатить. Беты и омеги — терпимо, а вот когда альфы…Мадара мог прослыть убийцей, пусть крови достаточно пролил, но в мирное время резать земляков — люди бы не поняли. Но за Тобираму разве не повод?  « Чёрт, по моей инициативе не даём огласку, но сам чуть не облажался. » — подумал Тобирама, устало проводя по лицу.  — Я о другом. Я сделал что-то не то?  — Нет…ты делал как надо, это…точно не ты, — мямлил Тобирама, — наверное…из-за возбуждения перенервничал. Мадара проницателен. Тобирама в самом деле испугался, и не того, что застукают, пусть даже родной брат, а… Страх, что получив своё, альфы теряют интерес и…уходят. Позволил себе слишком распутные вольности, поддавшись чувствам, словно слабый на передок бета, после чего тревожный осадок на языке плескался ядом, капая на душу, но вкус Мадары немного успокаивал, такой насыщенный и лакомый. — Тобирама, всё было чудесно, — Мадара умиротворённо обнял, улыбаясь и принюхиваясь, — пахнешь мной…мы стали гораздо ближе, и я…сильно влюбляюсь в тебя. Очень сильно. Изо дня в день. Нужные слова, верные касания, честные взгляды и какие-то там гормоны — эндорфины, дофамин, серотонин — и Мадара единым целым уверили в правильности происшедшего. Учиха внешне оставался спокойным, но чакра хлестала болезненно по каналам, отчаянно клубясь раскалённой сталью. Тобирама укротил собственный каприз, а разрядка Мадары не облегчила ему жизнь — он одной волей контролировал инстинкты и перебарывал подступающий гон.  — Как ты терпишь это? — Тобирама сочувствующе обнял его, в одной руке концентрируя сгусток собственной чакры со стихией природы. — Дай руку… Мадара нахмурился, но без вопросов вытянул ему свою ладонь. Тобирама сам не понимал, что он делал, действуя чисто на интуитивном порыве. На руке образовалась какая-то сфера, мерцающая чистой лазурью размером с обломок кристалла. — Это что? — спросил Мадара. — Не знаю, но так надо. — Тобирама не убеждал. — Ты все техники так придумываешь? — настороженно. — На ходу?  — Чтобы что-то придумать — думать не надо, оно как-то само. — Тобирама пальцами вверх раскрыл ладонь со сферой.  — Не убьёт? — Мадара вплетаясь пальцами, крепче сжал чужую ладонь.  — После минета умирать не так обидно. — в ответ он стиснул крепче, запуская процесс, — не бойся, я тебя воскрешу.  — Ты так умеешь? — поинтересовался Мадара, выгибая бровь.  — Научусь. Вся эта субстанция, голубая и воздушная,  имела физическую форму, клубясь, влилась и впиталась через контакт ладонь к ладони. Мадара ощутил охлаждающее покалывание, щекотя, она распространилась по всем каналам, а конечности занемели. Жар сник, Тобирама был рядом, а Мадаре стало хорошо — то, что нужно для спокойной и счастливой жизни.

***

Тобирама в срочном порядке искупался, когда попал домой до возвращения Хаширамы, избавляясь от запаха альфы. Досадно было, намыливаясь, суетливо вымывать запах, которого он даже не ощущал… — Тобирама, ты дома? — раздался снизу раскатистый голос брата.  — Да, — Тобирама откликнулся, спускаясь по скрипящим ступеням, — идём?  — Умираю от голода, — уныло, почти стыдясь, признался Хаширама, — я даже переодеваться не буду.  Его брат, вечный оптимист, очень стойко выдерживал мировые войны, но очень тяжко переносил бытовой голод; надо было срочно дорваться до ужина, изобильной и вкусной, не акцентируя внимания на составляющее блюд, главное, чтобы тёплое было, и, до Мадары — это для Тобирамы. — Как всё прошло? — подразумевая клановое собрание. — От первого до последнего, одни житейские проблемы, — Хаширама светился, — никакой политики, подсчёта раненых или павших, как раньше…а дети выпрашивали сладости, а не оружие. Тобирама помнил таких детей: разных по природе, но все как один, стоило насыпать в детские ладошки горстки конфет, с недоумением в глазах вопрошали, а нет ли чего поострее, сюрикена, например, но лучше кунай, так как в приоритете. Тобираму передёрнуло от воспоминаний. — Ладно, идём уже, итак опаздываем, Учихи заждались пади…может, злые уже, — старший Сенджу расхохотался. И то верно: Учихи скоры на вражду и дружбу, долгому ожиданию они точно были не рады. Братья чуть ли не сползали с мягких спинок, вытянув ноги, они о чём-то болтали, каждый смотря в потолок. Услышав знакомый гогот, в пустоте камерной комнаты, сперва ожил Мадара, сощуриваясь, он кинул осуждающий взгляд на Хашираму. Но когда это пронимало не пунктуального, если не беззаботного друга? К реке Хаширама приходил как по часам, а вот сытая жизнь в Конохе его распустила.  Тобирама обратил внимание на то, что они в закусочной, но у кого водились деньги, те могли расположиться в нишевой зоне. Мадара исполнял этим не собственную  прихоть, а угождал Тобираме, чья персона предпочитала быть сокрытой от чужих глаз. Мадару влекло лишь пламя собственных амбиций, он был хваткий в делах и решал всё сам, не искал ни одобрения, ни поддержки, а до публики было ровно — мог действовать в открытую — но Тобираму он учитывал… — Я угощаю,— виновато улыбаясь, Хаширама зашёл с козырей, — только не злитесь. Они уселись напротив. Мадара закатил глаза на Хашираму, обнажая заострённые клыки, осклабился в своей манере, а на Тобираму глянул нечитаемым выражением. Но то что-то значило. Изуна равнодушно оглядел обоих, но старшему Сенджу он вяло закивал. Оба они какие-то тяжёлые — общность Учих.  — Нужна выпивка, — Изуна пробубнил, меланхолично вглядываясь куда-то в окно, — да побольше.  — Само собой, — радостно отозвался Хаширама, поднимаясь с места, — я схожу, всё сделаю. — Я с тобой. — Изуна последовал за Хаширамой. Изуна был подавленный и тихий, что совсем не сходилось с его обычным поведением… — Что с ним? — безучастно, для галочки уточнил Тобирама. Мадара проигнорировал вопрос, но не смог проигнорировать в меру полных, очень влекущих губ напротив, так как потянувшись через стол, он нежно поцеловал Тобираму.  — Что-то на личном, — ответил после поцелуя Мадара. — Ясно… — облизывая губы, Тобирама постарался сохранить невозмутимость, — кстати…куда ты меня пригласил? — Через неделю ритуал на осеннее равноденствие, тебя пригласил как гостя, в честь нашего мира и доверия. Мелкое селение, а рядом находится наш родовой храм. — Ты же всегда приглашал Хашираму, почему я?  — Я так захотел, тебе стоит принять приглашение, — порекомендовал Мадара, накрывая своей ладонью чужую. — Я пойду, — подтвердил Тобирама, — так вы отмечаете осеннее и зимнее?  — А всё чтобы умаслить покровителей в самые сложные сезоны. — Мадара звучал медленно, низко, почти мелодично, его тембр можно слушать вечно… — Вот как, интересно, — поделился Тобирама, ощущая приятное тепло чужой ладони на своей, — мы только по весне и летом. — Я бывал и на ваших. — Мадара закивал. — Ваши силы пробуждаются с землёй и первыми побегами, а холод и хмарь — наше время. Тобирама резко выдернул свою руку, стоило услышать отдалённые голоса их братьев.  Далее, вечер проходил без притирок, они разделяли трапезу за пустой болтовнёй, потому что Тобирама с Изуной молчали.  Единственное, от чего сердце зашлось, это когда Мадара, ведя беседу с Хаширамой — словно то было в порядке вещей — наложил Тобираме со своей порции куски аппетитнее. Всегда он так делал, трепетно заботясь о младшем Сенджу — отдавал чего помясистее — но то было наедине, а получилось чисто по привычке. Они замерли с разинутыми ртами — Изуна и Хаширама, а Тобирама с Мадарой сохранили иллюзорное подобие самообладания, но все вчетвером переглянулись по кругу с очень сильным удивлением; это мягко выражаясь… Миллисекунды, обратились вечностью, когда Учиха возился с отмазкой. Вдруг, Мадара ляпнул: — Когда вы отходили, я продул Тобираме в камень-ножницы, — отмахнулся он невозмутимо. — Играли на еду.  — Ну…это так… — лицо Тобирамы мгновенно стало пунцевым, а губы потеряли цвет, но голос звучал до невозможного уверенно, — я до сих пор расту…мне надо.  — Что? В смысле, продул? Вы о чём? — Изуна поморщился, откашливаясь, так как саке не в то горло попало, — Тобирама, а ты?.. — Тобирама, братец, это как-то невежливо, объедать…но..ха-ха…я не могу… — Хаширама боднул его плечом, трепля светлые волосы, разразился смехом.  — На сегодня я наелся, пожалуй, — раздражённо фыркая, Тобирама встал из-за стола.  Благо, Мадара за ним не последовал, так как до критичного нужно было пройтись в одиночестве, выгуливаяя пострадавшее хрупкое внутреннее спокойствие перед сном грядущим. Впрочем, за полночь, под серебристой луной, в окно прилетело камушком, от чего стекло завибрировало высоко. Учиха прекрасно знал о сенсорике, чья чуткость вычисляла прежде, чем он замаячит на горизонте, но игнорируя повадки заправского шиноби, считался он с Тобирамой словно с гражданским, которому не чужды человеческие контакты. Дверь отворилась — по счётчику Мадары — спустя миллиарды пропущенных ударов сердца. Перед встречей он волновался прямо как юный альфа, хотя жизненный опыт и многие годы давно забрали это состояние. Тобирама определённо сиял, сиял как луна, чья сила отражая солнечный свет, светила в самые затаённые тёмные места и, попал он своим свечением точно в сердце; там не дремуче, но было темно и пусто. — Тобирама, глупо вышло… — Учиха осторожничая, аккуратно дёрнул на себя, — злишься?  Тобирама предпочёл трёпу более практичную и исчерпывающую коммуникацию: он закинул руки вокруг шеи Мадары, заглянул в глаза, вобрав  чужого взволнованного дыхания, он поймал чужие губы. Бессчетные минуты стояли они так — забываясь и забывая мир — не говоря ни слова, а звёзды мерцали над ними.  — В следующий раз отдувайся умело, — выдохнул он в покусанные губы.  — Ты тоже хорош…растёшь? — насмехнулся Мадара во все клыки, — ну серьёзно. — Это я в тон тебе, чтоб ты глупым шибко не казался, — Тобирама рассмотрел Мадару, покрытого плотными, кроваво-красными доспехами.  — Ты…в путь?  — Да, — лаконично отозвался Мадара, — буду скучать. Мне мало даже одним воздухом с тобой дышать… — Ха, что за чушь… — помотал Тобирама головой, — ты надолго?  — Не романтично, да? Халтурю? — он не желал размыкать руки с талии Тобирамы: никогда, — на два дня.  — Перестарался, — сделал замечание Тобирама, — всего-то? Так мало.  Мадара выученным движением достал небольшой флакон, чьё содержимое во мраке плескалось чёрным.  — Держи.  — Что это? — Тобирама прокрутил на пальцах флакон, высматривая. — Масло. — ночью Мадара казался безжалостным хищником, с более тягучей, глубокой интонацией, — примерно так я пахну…я хочу чтобы ты знал, как пахнет твой альфа.  В этот момент у Тобирамы сосчитались — один пропущенный удар сердца и бесконечное головокружение.  « Мой альфа… » — целебным бальзамом разлилось в груди. Те противные, уродливые корни посеянные чужим — уже чужим альфой — зачахли, стёрлись в труху и развеялись, словно прах и поросли травой где-то на безымянном могильнике, а покуда у него теперь есть «его альфа», там зацвело что-то другое.  Все любили красивые цветочки по весне и летом, а вот когда осенью оголялись несуразные корни, мало кто с заботой кружился вокруг. Но Мадара…аномалия, вопреки законам природы, прорастил он на убитой почве за миг и осенью, а цвести будет круглый год. — И ещё кое-что… — с загадочной улыбкой, глаза Мадары блеснули, — я тренировался и спал в этом, и пахнет мной…человеческим, ну ты понял… Юката, прохладная и тёмная, струилась шёлком, а на ней — вышитый, характерный герб, а пахло…Мадарой, замечательным и единственным, каким он привык его воспринимать.  — Всего парудневная вылазка, а столько памяти о себе оставил, будто на фронт отходишь, — Тобирама показательно хмурился, откликаясь сарказмом, но то лишь показное, чтобы скрыть неловкое смущение и трепет сердца.  — Не знаю как ты, но я буду скучать, — Мадара ласково чмокнул в скулу, — странное ощущение… — Тоже буду…а что тебе?  — Твои светлые локоны подойдут…  Мадара не закончил шутку, ибо Тобирама технично взмахнул и отрезал рабочей стороной куная, небольшую прядь от себя, быстро перевязал бичёвкой, позаимствованную от флакончика с маслом и буднично вручил Мадаре.  — Мы занимаемся слишком странными вещами, — хмыкнул с долей иронии Тобирама.  — Для влюблённых это норма, — Мадара бережно перебрал пальцами мягкие пряди, ласково втянул запах с них, потом сунул в подсумок.   Прощание было долгим, но оно далось определённо легче, так как предвкушая узнать запах своего альфы, Тобирама напрочь пренебрёг режимом сна. Пробка поддалась туго, с хлопком, а вот запах разлился стремительно, густо и очень волнительно…Как хрустящие, сухие палые листья, дым от костра вдалеке, согревающий и обходительный. Стоило прикрыть глаза, как от него завеяло очагом, домашним и уютным, вокруг которого собираются домочадцы. « Вот он как пахнет…мой альфа. »  Эта мысль ласково нервировала, вместе с этим приятно погладила, а под щекой юката, чья тонкая, гладкая текстура нежила и усыпляла. Мадара пахнет как дом, который долго искал, нашёл и обрёл покой.