Альфа-бета

Тобирама проваливался в гущу эротических кошмаров, а пробуждался до восхода весь мокрый и липкий, но футон был куда сырее от пота и естественной смазки, если не слюней. Он крайне редко грешил рукоблудием, но масло — аналог запаха его альфы — так ласково скользило по нервной плоти, вынуждая бурно выплёскивать напряжение снова, снова и снова. Юката, чья материя впитала в себя усталость и пот Мадары, она любезно затыкала нос и рот, чтобы порочные стоны не мешали почивающему брату. Он выжимал из себя всё, что только можно было и так, чтобы уже не хотелось, а мозг не был патокой, но всё равно ощущал себя разбитым и неудовлетворённым. Жалкий суррогат, подобие секса, никоим образом не замещал Мадару. Адекватная мысль о том, что он порочит памятные вещи о Мадаре, мелькала где-то там, да так и пролетала мимо. Впрочем, совесть его не мучила, после этого он надёжно засыпал. Тобирама жёстко следуя графику, не пересыпал, а досыпал, не грузил себя переработками и не халтурил: кипа папок, четыре стены кабинета, лаборатория вырезанная в скале лика Хаширамы, так прошли два дня… « Всего вторая ночь…а вижу его во снах. » — голова битком не из-за работы вовсе. Мадара вернулся злой, как демон, весь в чёрной копоти, с хрипящими от ржавчины доспехами, словно высокий скрежет камень о камень, а с костяшек капала кровь. Ему хотелось вкусить крови и плоти, но плоть не каждую, а конкретную, но вонзиться в неё не зубами, а… Учиха знал, что демоны из него лезли только в постели и во время животного секса, а ещё, когда пускал крови, болезненно наминая врагов — Хашираму тоже — но вот его младший брат… Наминать его не хотелось. Ни бока, ни в принципе. Изгонять с помощью него демонов тоже.  Но выпустить пар надо было, иначе прольётся кровь, но с миром достойные битвы сжились со свету, а сытый миром и покоем Хаширама обленился. В первые дни существования Конохи регулярные спарринги с лихвой удовлетворяли эту потребность, жизненно важную и необходимую, ибо Хаширама запала не утрачивал. Исправные спарринги систематически состоялись не реже одного раза в неделю, чисто ради поддержания формы, а потом сошли на нет. Гон сел на хвост, преследуя, бесследно отступать не собирался, а семь месяцев воздержания своё брали. Поставщик, зазнавшийся от спроса и монополии, заломил цену себе и оружию — он стал последней каплей — и Мадара решил напомнить ему и миру, кто он есть такой. Его клыки всегда остры, не тупились и жалости не знали, потому сделка состоялась на его условиях, закрепившись густой кровью; как всегда. Тобирама вился с первого на второй — к Хашираме — по его поручению разобрать бракованные свитки, а действующие разместить на полке в кабинете. Не доходя до пункта, свитки попадали, так как покатые бока друг на друге скользили. Подбирая охапку с пола, сенсорика спохватилась раньше, нежели глаза: по прямой узкого коридора, навстречу шёл Мадара, с его пути штатные отскакивали как грязь из под ног — попади они — Учиха бы захрустел их костями как ветками. Так и прошёл мимо — не косясь и не касаясь — а младший Сенджу почти что затаил дыхание и уступил дорогу, так как Учиха шире. Мадара был не в себе и вне себя, ибо все признаки на лицо: вздулись скулы, ходили желваки, в глазах еле читалось человеческое, а по венам и каналам бежала не кровь с чакрой — чистая агрессия хищника, изморенного голодом и вышедшего на охоту. Его чакра так тепло налегла на чувствительную сенсорику, такая опасная и плотная, разлилась мурашками вдоль хребта… Завернул он круто, кулаком с предплечья ударяя по стене, от чего на добротной деревянной стене побежали трещины, а дверь выбил с ноги и заорал: — Хаширама-а!  Он как зверь, рыскал в поисках добычи, рыскал и нашёл в единственном друге, который в самом деле глотал все выходки Учихи.  « Что за?! » — Тобирама последовал за ним, в кабинет Хокаге.  Мадара потряхивал Хашираму за грудки, а тот безвольно болтаясь, пытался утихомирить его, шепча какие-то уступки, на которые его друг плевать хотел, настаивая на грязной рукопашке; никаких правил, но без техник.   — Мадара, кровь буянит? Давай полегче…я мирный…видишь? — Хаширама примирительно поднял ладони. — Видят боги, я втащу тебе даже так, безобидному! — рявкнул Мадара, замахиваясь кулаком.  — Сейчас пойдём, ты да я, как в старые добрые, далеко-далеко, но не здесь, а там снесёшь под чистую много сотен гектаров, всё на твоих условиях… — он подбирал всё то, что нравится Мадаре. Тобирама скинул свитки на кресло, не приближаясь, так как Мадара терпеть не мог, когда на него шли со спины. Развернулся, уяснив, что у них всё обоюдно, а брат живой и Мадара не так уж и безумен; они как-нибудь сами разберутся. Линия широких плеч задела дверной косяк, а на шум Мадара повернулся медленно, с застывшей жаждой в глазах, он смежил веки, будто учуял новую жертву за спиной, втягивая воздух на дистанции — запах Тобирамы — а когда глаза встретились, то в них вспыхнул голодный интерес. Сбитый пульс замедлился, он отпихнул в сторону лидера их селения, как соседского мальчишку, у которого вытряс все монетки. Тобирама не разобрал его выражения, но наверняка оно было искажено чем-то хищным, он успел лишь моргнуть и сдать назад, как руку Мадары у самого лица отдёрнул появившийся в краткий миг — Хаширама.  — Давай не вовлекать других, — полуголосом, очень мирно убеждал Хаширама, — тем более моего брата.  Хаширама встал между ними, тепло улыбаясь, но обеспокоенно оглядел с плеча младшего брата, как подобает всякому старшему брату. Учиха никогда не лез к Тобираме, так как было негласное правило, по которому старшие братья никогда не трогали чужих младшеньких, ведь спрос надо брать у старших, они в ответе за всё.  — Тобирама, уходи сейчас же. — старший Сенджу погладил заботливо по груди, призывая покинуть опасную территорию. Почему-то из-за этого телесного жеста, завидев крупную руку альфы — пусть брата — на теле его беты, Мадара с глухим рыком, очень грубо оттолкнул Хашираму прочь от Тобирамы. Хаширама обалдело скосился на друга, недоумевая, почему нарвался на чёрные завихрения на алом фоне, почему друг вообще попытался дорваться до Тобирамы, ударить его, или коснуться? Он чуть было не перешёл границу. — Тобирама…быстро!  — Уже ушёл, свитки в углу.  Тобирама возвратился на рабочее место, оставляя альф вариться в горячке предстоящей взбучки, он упал на диванчик, ласковый и усыпляющий, чья величина не по росту. Тут так тихо, но беспорядок на столе и в голове, а от взгляда Учихи, пробравшего до сути, отделаться он не мог… Из под густых ресниц с вечным прищуром, мрачный бархатный дёготь глаз ошпарил, смотря с вожделением, безудержным и диким, взгляд этот не оставил равнодушным… Он перевалялся в подушках, потом подышал у цветочков, той самой азалии, чьи лепестки увяли по осени, зато бонсай почковался, кустился и разрастался во все стороны…ему, вроде как, время от времени, обеспечивать надо обрезку? Тобирама не трогал, не подстригал, так как не умел ухаживать за зелёным живым организмом, дай бог — поливал, а то обкорнал бы до лысой кроны… Сенджу мало времени уделял живым, может, только брату, так как одна кровь на двоих, да общая крыша над головой. Ему по душе глубокие катакомбы, сокрытые мраком, где по локоть роясь в чужих внутренностях, он искал запретную истину. Вечно-зелёные кустарники, дарящие дыхание жизни и беззаботную радость — по части Хаширамы, он свет и солнце, а Тобирама — его тень, примостившаяся у спины брата, тьма и луна, действующая из под земли, переплетаясь с грязными корнями, роющая её голыми руками, и достанет Тобирама оттуда любую угрозу, там же и закопает… Вдумчиво созерцая за флорой, он распустил мысли об Учихе, но внезапно дверь не очень-то вежливо отворилась, ибо пнули, в таком же порядке закрыли изнутри — заперли.  — Я занят…работы много, — тихо и как бы не уверенно произнёс Тобирама; стоя спиной, сразу обозначил позицию, что к нему подходить сейчас не надо.  В ответ раздалась возня со скрежетом, на что Тобирама обернулся: Мадара слитным движением снял гунбай, скинул остатки оружия, потом стал сбрасывать с себя запыленные доспехи, пластина за пластиной на пол. Сделав это, он издал вздох облегчения, разминая затёкшие мышцы, а до этого сняв ремень, пересекающий наискось грудь, он через голову снял свой характерный балахон.  — Ты…зачем разделся? — Тобирама опасно сощурился, всем телом готовясь к чему-то худшему, — отвечай, когда я спрашиваю!  Тобирама с момента появления Мадары не спускал взора с его молчаливых действий, смысл которых если не понимал, то не хотел трактовать; стоял и нервничал. Кожа его блестела от пота, сухие мышцы перекатывались под ней нервозно, а глаза скрытые под густыми прядями не читались; с обнажённым торсом взъерошенный на дыбах, с этой природной неукротимостью и трогательной неопрятностью, он выглядел как безумец. В груди разлилось приятное, тёплое и густое… Учиха сделал шаг вперёд, да такой тяжёлый, что доска под ним прогнулась, и он в какие-то три шага пресёк комнату. Пятясь, Тобирама зачем-то растёр пальцы, словно готовясь в случае чего сложить печати или успеть подобрать кунай с нижнего ящика. Какое-то новорожденное волнение его захлестнуло, он не понимал…не страх, не тревога, не паника и не предчувствие угрозы. Возбуждение вперемёшку с радостью, которые он не мог осознать, растеклись по всем жилам плотным током. Хотел броситься к груди Мадары, прильнуть и вжаться в него, выражая всем телом то, как он тосковал по нему… Словами бы не смог.  — Оставлю своё барахло у тебя, а то растеряю где-то там, в глухомани да низинах, куда Хаширама заведёт опять… — Мадара остановился, спокойно заговоривая, будто вёл светскую беседу; голос был севший,  — вот и разделся…а ты о чём подумал?  Наглое выступление с бархатисто — вибрирующим голосом и заносчивым  взглядом — Мадара издевался над ним, но был хорош, очень хорош, и Тобираму повело. Учиха сам к нему подобрался, оттеснив всем телом ко столу, он подхватил его под ягодицы, подсаживая на столешницу, а Тобирама развёл ноги, тесно обхватывая ими поясницу Мадары. Длинные руки, почти прозрачные легли ему на плечи, обвивая, а Мадара был столь горяч, что мог плавить своим жаром железо собственной брони… Что-то там рухнуло со стола, но они делили один взгляд на двоих. Мадара зубами стянул перчатку, выплюнул её и обеими ладонями обрамил овал Тобирамы. Сейчас он заметил, что перчатка была только на одной руке, а с правых костяшек сочилась кровь. Он выхватил эту руку. Полусвежую корочку Тобирама облизнул языком, по очереди целуя каждую раненую кость, в это время другая тёплая ладонь поползла ему под одежду, сжимая упругий бок. Мадара пыхтя, прижался попеременно носом в ухо и артерию, по-звериному шумно вдыхая. Учиха обожал ощущать, слушать живой ласковый пульс Тобирамы: целый организм, полноценный человек, состоявший из огромной Вселенной принадлежал ему и бился только для него одного. Тобирама пахнет молочным, домашним, как утро в детстве в родном отчем доме; покачиваясь, Мадара утопал в этом море из молока, а оно взбурлило, зашумело, потеряв покой… — Что с рукой?  — Следы переговоров, добывал лучшие условия. — давя на бьющую жилку влажным языком, он смачно причмокивал. — Очень соскучился по тебе. — Вроде как, на пальцах объяснял, общего языка не нашли? — Тобирама рвано выдохнул, чуть шелохнувшись.  Своё самое чувствительное место Учихе выдавать он не хотел, как и свою тоску о нём. Слабости стоит держать в тайне: что в делах военных, что в делах сердечных.  Впиваясь в жёсткие волосы на затылке, Тобирама полуоткрытым ртом прижался к губам Мадары. От него пахло горячей солью, попутным ветром и усталостью — запах честного, грубого пота — от чего можно сложиться и отдаться. Поцелуя нормального не вышло, никто и не рассчитывал, желая утолить свой голод.  — Мы пришли к пониманию, — Мадара охнул ему в губы, — ты же любишь резать трупы?  — Не люблю, — отрицал Тобирама, мотая головой. — Неужели, по живым? — удивление пролегло складкой между тёмных бровей.  — Не понимаю, о чём ты…Мадара…ты…   — В себе ли я?  Мадара запустил руку в подсумок, выуживая оттуда что-то, но раздался робкий стук в дверь, который нарастал от игнорирования и Учиха взорвался.  — Я тебе руку оторву, пошёл отсюда! — зарычал он в дверь с горящим взглядом.  Тобирама вздрогнул рефлекторно от грубой тональности и ярости, окатившего через телесный контакт кожа к коже. Мадара был не в себе. Он подавлял признаки уже дышащего в загривок гона усилием собственной воли, сверху приправленным скверным характером, что сметёт с пути каждого, кто станет провокатором; в остальном Учиха мирный — не стоит класть палец первому.  — Это секретарь, — Тобирама упрекнул его.  — Если после этого он свалит, что же, здесь не место неженкам. — он брезгливо поморщился.  — Я не про то… — Ох, что я сдал нас? — Мадара недовольно цокая, клацнул клыками, — да он всё равно ничего не поймёт, глупец, знал, что я здесь, а долбиться не прекратил. Он всё таки выхватил нужный футляр, деревянный и лакированный, пахучего красным деревом, а вручил её Мадара из рук в руки. О, да это хирургические инструменты: скальпели, зажимы, пинцеты, зонды, крючки и всякое такое, в чём человек обычного порядка не компетентен, а Мадара не стал заходить издалека, в лоб спросил, ибо знал, что Тобирама промышлял исследованиями сомнительной этичности… в какой-то мере проявил понимание, участие, поддержку в этом? Братец Хаширама столь впечатлителен, что сначала отторгал-отторгал-отторгал, потом стискивая зубы, примирился, ибо Тобирама такой любимый, единственный, верный брат, пусть жестоки методы, но всё во благо… А Мадара такой простой, или глупый, а может ужасный, чтобы ничего такого не видеть в трудах очень опасного рода… Аморального, ведь он создал это ещё давно, так давно, что пускал на это пленных врагов— в том числе Учих — а потом заставлял лицом к лицу сражаться с их же соплеменниками… Всё таки увидев это вживую, Хаширама ужаснулся, но не запретил; Тобирама сам всё закончил. Наложил запрет, а сейчас в дни мира он лишь баловался, доподлинно воскрешением не занимаясь, только опытами и техниками, но было бы здорово возвращать усопших родных не в качестве инструмента, а всё как при жизни? Нет, есть законы природы и жизни, а Тобирама теперь их соблюдает. « Или такой влюблённый? » — допустил  очень трепетную, но наглую мысль Тобирама.  — Увидел их, подумал о тебе… « Всё время думал о тебе, вообще-то…» — поправился в мыслях Мадара; вырази вслух, Тобирама бы закатил глаза.  — …что ты такими мог бы пользоваться.  Мадара подбирал дары с умом и со вкусом — не как для омег — ибо Тобирама такой статичный и молчаливый, что Мадаре приходилось думать и угадывать, что ему могло бы понравиться, но теперь чутье заточено под него. Потому живые растения в кабинете, а не букеты в руки, так как этим самым букетом Мадара получил бы по морде — тут гадать не надо — и никаких сладостей, только свежая рыба да ягоды.  — Такими бы я мог пользоваться. — не стал отпираться, ибо правота за Мадарой.  Сенджу оценил пригодность этих инструментов, чей сплав был элитен и дорог, с покрытием из алмазоподобных материалов…  Поцелуя достаточно, чтобы отблагодарить?  — Это не всё, — нырнув в глубокий карман, Мадара нашарил шкатулку поменьше, матовую и чёрную, — это уже попрактичнее… Внутри на бархатном ложементе покоились кулоны: один круглый, другой вертикальный. Конечно же Мадара продемонстрировал в чём заключалась особенность этой задумки. Вертикаль тёрлась внутри полости круглого кулона, тем самым чиркаясь друг об друга, они воспламенялись. По версии Мадары — очень функционально и целесообразно, ведь в походах и пикниках, на которых они побудут не один десяток раз, эти самые кулоны ну очень пригодятся для развода костерка. По мнению Тобирамы, процесс добычи этой самой искры ну очень похож на имитацию соития, да и возражения по типу «у тебя катон, а я владею всеми стихиями» были строго пресечены доводом «хочу как у людей, а не у шиноби»… Аргументы исчерпались.  Конечно же, круглый достался Тобираме…кто бы сомневался. — Намекаешь на позицию? — усмехаясь, Тобирама подставлял шею для украшения; приятная прохлада металла заволокла кожу, сея мурашки.  Для беты, чей нрав исключительно доминантный, признавать в открытую что в их связке «Альфа-Бета» он будет снизу, немного нервировало, так как Тобирама имел связи только с нежными омегами и адаптивными бетами. Впрочем, Мадара его очень грамотно морально подготавливал; обрабатывал? Своим запахом, ухаживаниями, дарами и твёрдостью… — Нравится?  — Да, красиво… — Я же не про это, — Мадара повиливал бёдрами, ухмыляясь.  Тобирама обнаружил свою руку бесстыдно мнущим ну очень твёрдый стояк его альфы, от жара которого ладонь вспотела. Как-то оно само вышло, машинально, он даже не помнил, когда начал облапывать член Мадаре, но твёрдость его была невероятно трогательной, что он даже не собирался испытывать чувство стыда и отдирать ладонь. — Мой член тебе нравится, спрашиваю, — горячо повторил он хриплым голосом в самое ухо.  — Тоже нравится… — Тобирама нахмурившись, поёрзал на столешнице, свесив ноги; краска прилипла к лицу. « Так нравится, что хочу всегда его трогать, хочу в рот и в себя, хочу до слёз во снах и на яву…» — но то в мыслях.  — Я хочу отодрать тебя прямо здесь и сейчас, да так, чтобы ты неделю ходить не мог, — у Мадары ни один мускул не дрогнул в знак сомнения, ибо уверенность его была монолитна, а совесть — крепко спала, — но мне надо надрать задницу твоему брату…мне пора.  Тобирама задрожал от такого откровения, что даже дыхание кончилось, а внизу живота заныло…Учиха мучительно стиснул зубы, через который вырвался подавленный стон, а поймав влажное, взволнованное дыхание Тобирамы, сдерживая себя, он зажмурился и слишком сильно впился в его крепкие бёдра.  Мадара физически больно страдал, надо было уходить, иначе… Он заглянул в глаза цвета киновари, приобнял за плечи, до этого привычным жестом по-свойски облапав ягодицы.  На дорожку они долго, страстно и беспорядочно целовались, а Тобирама облачил его в свою холодную чакру, сберегая альфу от высокой температуры. Остался он с фантомным пульсирующим ощущением твёрдой плоти в ладони… И он бы отдался ему, прямо на этом столе отдался, возьми он его; не один, не два, и даже не три раза…

***

Перекатываясь кубарем, они извалялись в грязи, пыли и земле, до этого сочно побились, наваляв друг другу под дых, бокам, даже по лицу. Но это Мадара, так как считал что рожу Хашираме ничем уже не подпортить — как и подправить — а так хоть злость снимет, какая-то польза будет, но достоверно — регенерация и шанса не оставляла наставить тумаков да синяков. Хаширама Мадару по лицу не бил, мол, негоже главе клана ходить с разбитым лицом. Учиха любил побороться с ним, разогреваясь, а потом роняя на твёрдую почву, наваливаться всем весом и душить предплечьем, выдавливая весь воздух из нутра коленом, но так, чтобы не убить. Хаширама весь краснел, пыхтел, а потом сдаваясь, ладонью взметая пыль, хлопал по земле, и тогда Мадара отступал. Так они и провели время с самого зенита до заката, пока темнота не опустилась на густой лес за селением, изолируя адекватное общество от этих двоих.  Хорошо было так, побороться, а потом валяться горячими телами на остылой земле, наблюдая за мрачным небом с пульсирующими на нём точками звёзд. Кипяток крови по венам бежал, а на бренном теле наливались синяки, и тогда Мадара понимал, что он живой и здоровый — уже хорошо, но быть усталым, молодым, свободным и влюблённым ещё лучше — а под боком лучший друг, с которым они оба родились правителями земель, не имевшие правителя, а под ними мир, который принадлежал им обоим, а над головой — небосвод, покуда там светили Луна и Солнце, это будет всегда. — Лицо мне угробил, — занудел Хаширама, перебивая сиплым голосом дальние звуки воды и ближние вздохи усталости.  — Да на тебе всё как на собаке. — отмахнулся Мадара. — Это не нормально, — отрезал Хаширама, — ты не можешь отрывать меня от дел, каждый раз… — Как видишь, могу, — луна озаряла лик, и клыки угрожающе блеснули, — не втирай, что ты Хокаге, ты мой друг. Ни дурацкий титул, ни происхождение разной крови, ни разные темпераменты не способны отрезать нить их связи, чья оплётка удивительна изностойка, ну точно Богами благословлённая, или Хаширама  просто терпел дурной характер Мадары; впрочем, он тоже Бог, так что да, с его руки.  Боги Хашираму явно испытывали, так как что брат, что друг, оба они тяжелого нрава, возможно Хаширама заслужил давно своё место после жизни где-то в святых угодьях.  — Ты знаешь, о чём я. — Хаширама лизнул на смыке губ рану. — Вообще не понимаю, ты обет какой-то держишь? Как поститься, только нравственно… — Предлагаешь перетрахать всех омег в округе? — поганенько усмехнулся Мадара.  — Не в округе и не всех…как же ты потом в лица им будешь смотреть, да в одном селении жить? — наивно предположил Хаширама. — Твоя правда, иначе Коноху придётся покинуть… — съязвил Мадара, дыша полной грудью, как после секса. — Ты уже по второму кругу пошёл, некого уже, поэтому… — смахивая налипшие от пота и грязи локоны со лба, Хаширама смутился и умолк. — Что ты там бубнишь, — гаркнул Мадара, по-ребячески кинув в друга горстку земли. — Предлагаю бордель. — было странно такое слышать от друга; Хаширама увернулся, но прокашлялся, нахапав пыли. — Да ты же грязный ублюдок, ха! — Мадара искренне расхохотался, очень звучно и хрипло, так как сбитые лёгкие упорно качали воздух. — Серьёзно, расслабься, тебя гон доконает…завались на недельку. — подхватил он смех друга. С Хаширамой было так легко и весело, с ним Учиха не держал ни контроля, ни себя, ни слов, он выдерживал Мадару таким, какой он был и есть, казалось, так будет всегда, покуда они живут в этом грешном мире, двое лучших друзей: один — скопище пороков, второй — обитель добродетелей.  — А сам-то. — Учиха выгнул бровь.  — А я-то хочу отдохнуть, но после тебя…подсобишь на посту? Хочу куда-то на источники.  — Я-то? Тобирама справится куда лучше. — тепло улыбнулся Мадара, но Хаширама этого не видел.  — А мы вместе. — Хаширама потянулся, разминая ноющие кости, — ходить с братом по борделям — звучит дико, но ему тоже надо расслабиться.  — А он хочет? — сухо спросил Учиха.  — Он и не поймёт, пока не выберется. Сидя в рутине не осознаешь усталости, а как дорвёшься до отдыха, вот тогда понимаешь всё… — Такой заботливый ты брат, Хаширама. — ядовито усмехнулся он, — твой взрослый брат сам решит, надо ему по борделям, или нет. Может, он вообще по альфам?  — Шутишь? Нет. — нахмурился Хаширама, будто Мадара сказал что-то очень обидное; даже голову повернул в его сторону, — не буквально по проституткам, я про совместный отдых говорю.  Мысль о том, что Тобирама будет вдали от него, неприятно надавила по нервным зачаткам — за зря он тут усердно Хашираме зад надирал, да пыль глотал — ибо злость забежала вновь по лимфе. Гипотетические похождения Тобирамы по борделям в голову он запускать не хотел.  — Рассмешить тебя я не пытаюсь, идиот! — раздражённо вспылил Мадара, — тупые твои лобные доли, не созрели ещё?! — А у тебя только злобные доли созрели, — безобидно сказал Хаширама, улыбаясь. Мадара больно лягнул его по плечу, так как лежал выше Хаширамы, а тот ойкнул от боли. — Ну что там про альф? Тобираму? — Ну, скажешь тоже, это же Тобирама, у него характер, — Хаширама потёр ушиб, потом лёжа сплёл пальцы на груди, — чтобы он был с альфой…да ни за что.  — Не одобряешь или ты навскидку?  — А сам отдал бы брата альфе, будь он бетой? — в противовес выставил Хаширама, — личное моего брата не касается меня, его дело, но хочу чтобы он завёл семью, понёс потомство, с альфой ему такого не дано. Да и…ни один альфа моего брата не достоин…ты знаешь, большинство альф с бетами только чтобы… — «…пользовать их, от омеги до омеги…» — мысли до того грязные, что Хашираме  ротовую полость захотелось сполоснуть водой и сплюнуть.  Мадара ни за что бы не хотел, чтобы Изуна был с альфой — будь он бетой — а Хаширама слишком хорошо знал его, и чисто по-братски он понимал столь категорично-негативный настрой.  — Ну, договаривай. — с вызовом протянул Учиха, — рожу не криви. — Не хочу, — надул он губы, — у нас такого опыта нет, но ты меня понял. — Понятно.  Если августовский воздух для Мадары отныне был — молочным, наполненный ароматом терпких яблок и прощального тепла, то прямо сейчас студёный сентябрьский воздух болезненно полоснул зазубриной по груди, ложась надрывом, мучительным и горьким, или что это было — не понятно. Каждый из них погрузился в свои мысли в тиши и прозрачности осенней ночи, пока Мадара не заговорил.  — На равноденствие я пригласил Тобираму, — буднично произнёс Мадара.  — С чего бы? — Хаширама распахнул глаза, отмаргиваясь от дремоты, — я же всегда ходил.  — Ты же хотел, чтобы мы сотрудничали? — смеясь, сказал Мадара, но смех не получился, будто сил не хватило. — Неужели согласился? — удивлённо вскинул брови Хаширама. — Согласился. — Мадара кивком подкрепил догадку Хаширамы.  — Не агрессируй на моего брата, как сегодня, что это было?  — Да я ничего такого…вредить не хотел…просто горячка добила уже. — оправдывался он как подросток перед взрослым. — Разберись с гоном. — как приказ.  — Разберусь. — уступил он без лишнего.  — Тогда ладно. — пошёл он навстречу. — Боже-е, так хочу Тобираму затискать да поспать в обнимку…я скучаю по брату из детства, когда мы могли так ещё… — А сейчас нет? — спросил Мадара. — А твой даётся? — Хаширама улыбнулся. — Ха, нет конечно. — страдальчески закатывая глаза, Учиха устало зевнул, — смотри, падающая звезда. Мадара возведя руку на небо, присел на корточки и поднялся с колен, отряхиваясь от земли и соринок.  — Загадай желание, чтобы Тобирама поспал с тобой в обнимку. — посоветовал он другу, мягким, бархатным полутоном.  Хаширама подскочил, как ребёнок вглядываясь во все карие поблёскивающие глаза в небосвод, а поймав искристый хвостик, он действительно прикрыл веки и пробормотал в губы, зачем-то складывая руки в молитве, будто это усилит эффект.  Мадара погладил кулон, покручивая её, вытянул на цепочке, ловя и свою падающую звезду, и загадал что-то своё, хотя перестал это делать с тех пор, как потерял трёх братьев, уверившись, что с ним это работает ровно наоборот или он проклят, ведь Изуна выжил и без этого.  — Окунёмся?  Вдруг Мадара почувствовал себя таким счастливым. — С ума сошёл? Холодно!  А когда безумно-неразумно странный Учиха Мадара не был сумасшедшим? Безумие его день ото дня только росло, а всё потому что Тобирама… Учиха стиснул в захвате стальных рук корпус друга, поднял без труда и спрыгнул вниз с обрыва. Оба они голые по пояс, липкие и уставшие, свалились в воду, а Хаширама рыпаясь, орал и орал, пока они падали. В ледяной воде, жгучей и тягучей, задыхаясь и барахтаясь, Сенджу вынырнул и взвыл от контраста градуса, а Мадара смеялся громко и хрипло… Он Учиха, по породе температуру не ощущал, также сердце его, готовое уместить туда только одного, кажется давно определилось.

***

Тобирама в обон посещал храм вне августа, только в сентябре, куда собирался прямо сейчас. Он не пренебрегал праздником поминовения усопших, наведываясь из года в год в конкретный храм, просто так повелось. Пригожая погода выдалась, лёгкая и воздушная, а солнце слало приветливые лучи. Чёрная хлопчатобумажная юката очень хорошо села на внушительных плечах, ладно облекая высокий силуэт, а утеплился он плотным хаори, накинув на те же плечи, не залезая в рукава. По утренней Конохе не шлось, а плылось, только редкие горожане мелькали по сонным улочкам. Внезапно, на развилке за углом, Тобирама столкнулся с юношей, чья светлая макушка стукнулась о грудь. — Простите меня, — неловкие поклоны последовали друг за другом. Судя по комплекции, голосу и росту — омега. Тобирама всегда был трепетен к омегам; ему сталось неловко. Не нарушая этикета, он выразил ответное извинение, невесомо кладя руки на хрупкие плечи, чтобы юноша перестал клевать носом почти до земли.  — Всё в порядке, — Тобирама звучал строго, но вежливо, — я вас не увидел.  — Я тоже виноват, рад, что вы в порядке, — он выпрямился, а глаза голубые и большие, уставились.  Тобирама принял это за обоюдную снисходительность, так как кратко откланявшись, он последовал дальше. — Ты пахнешь им. — очень резко за спиной раздалось высоким голосом.  — Что? — Тобирама останавливаясь, обернулся.  — Учиха Мадара, кто он тебе? На тебе его запах. — юноша спросил с нажимом, звуча сурово, что не сходилось с его смазливой внешностью. Тобирама озадачился не из-за вопроса о том, кем ему приходится Мадара, а напрягся за запах, который всё ещё носил на себе. За сутки отмокал трижды в кипятке и мыле, но альфой разило до сих пор… — Суть твоего допроса неконструктивный и отношения к нашему нечаянному столкновению не имеет. — Тобирама холодно бросил, собираясь уходить.  — Ты бета, да? Брат Хокаге?  — Я Сенджу Тобирама. — жёстко поправил он его сквозь зубы. — Да плевать. Теперь он тебя трахает?  — Ни манер, ни чести. Ступай куда шёл.  — Да ты взгляни на себя, считаешь, значишь что-то для Мадары? Да ты удобная давалка, чтобы сливать в тебя свой напряг… — Я знаю, как я выгляжу. — равнодушно пожал плечами Тобирама. — О, значит у тебя слишком высокое мнение о себе. Знаешь, у меня  гордости хватило чтобы уйти, а у тебя ни гордости, ни соответствующей внешности… Выслушивая гадости, накатили воспоминания о первой сексуальной связи, которая была с омегой. Нежная и кроткая омега предпочла провести свою первую течку с бетой, а Тобирама не без удовольствия услужливо согласился. Обоюдная симпатия, недолгие отношения, потом природа взяла своё, и омега упорхнула к альфе, оставив о себе на память сладкий вкус на губах и мягкость тела на руках…Тобираме нравились омеги, как и нравилось вылизывать их, заботиться о них и брать нежно, постепенно доводя до жёсткого темпа, да так, что чувствительные омеги признавались в беспамятстве в любви, но потом всё равно уходили к альфам. Но Тобирама наверное просто был хорош в постели. Этот точно когда-то был с Мадарой, он видел их вместе однажды, и, он пробудил не трепет, а раздражение столь сильное, что захотелось его малость встряхнуть. Поднасрать. — Всё сказал? — Тобирама хищной походкой, сжимая кулаки, двинул в его сторону. — Не подходи! — заорал он истерично, — просто знай, однажды он бросит тебя, как бросал всех. Альфа не может быть с бетой! Если он даже от омег уходил, от тебя точно уйдёт, как только ты ему надоешь! Тобирама подступался медленно, беря в ловушку напуганного юнца у забора в переулке. Зажал его и выставил руки по обе стороны от омеги.  — Продолжай, если не закончил… — поигрывая желваками, он опасно приблизился к лицу и презрительно процедил, — …омега.  Со стороны выглядело, словно до беззащитной омеги домогался здоровый альфа, едва солнце встало…но Тобирама бета и хорошо, так как зрителей не было. — Ха…его просто потянуло на новое, он очень обманчив, сначала добивается-добивается, трахает и уходит… ты ему ещё не дал? Этим держишь интерес? — он нервно рассмеялся, — то же самое будет и с тобой…возьмёт своё и уйдёт! Ты не сможешь удовлетворять его полностью, ты всего лишь бета, ни феромонов, ни течки, ни капли нежности, кому ты вообще нужен…он всегда будет тянуться к омегам…его инстинкты выше человеческой привязанности, клянусь, всё так и случится. — Так вот оно что, — сощуриваясь, его язык дразняще промелькнул; Тобирама потянулся к его уху и жарко прошептал, — тебе одиноко после Мадары? Недотрах, да? Я тебя так оттрахаю, в миг его забудешь… — Больной! — отпихивая от себя, яростно блеснув глазами, он подорвался с места.  Тобирама повёл себя не соответствуя своему достоинству, ни о чём не сожалея, так как пусть он знает своё место, что даже якобы любовник Мадары, а главное — бета, воспринимает его как омегу чисто для случки. Легче на душе не стало, пробоина на тонком уровне разрослась, оседая гнилостным налётом тревожного, ибо какая-то часть рассудка склонилась к словам этой омеги… Ничтожно-маленькая мысль зародилась, мол, Мадара и правда мог быть заинтересован в нём из-за азарта и сексуального интереса, а неприступность его удерживала до сих пор рядом…как и получить от него своё, а потом и правда уйти… Альфа есть альфа, а он бета… Да и проникся неким сочувствием, сам понимая, каково это, когда желанные отрываются с нарывом — путь им прямым ходом в отхожее место — а каждая раненая душа зализывает боль по-своему.  Одно сменилось другим, путь до храма походил на испытание ментального, распуская нервы; не успел он отойти от стычки, как цепкая сенсорика поймала братьев Учих за чакру. Решил он обогнуть, петляя по проулкам, совсем не как шиноби, и с каких пор Коноха стала такой тесной? Когда колебания чакры сошли на нет, Тобирама выдохнул. — Тобирама, — Мадара загородил ему путь прямо под постом у часовых, упав плечом ко столбу.  Точно, единственный кто умел скрывать своё присутствие — Учиха Мадара. Выглядел он свежо, бодро, лаконично одетый для человека его положения в тёмно-родовую безрукавку, а штаны из грубого сукна перехвачены простым кожаным ремнём, но с очень увесистой пряжкой — Тобирама подметил, ей можно прибить насмерть — они сухо шуршали при каждом шаге, выдавая привычку к тяжёлому труду. Трёпка с Хаширамой ему к лицу и пошло на пользу, он весь пылал жизненной силой, точно оборотень, что в полнолуние насытился человечиной, хотя независимо от фазы луны, Мадара всегда безупречен. А вот Хаширама получил по первое число, даже с футона голову не сдвинул, но может он просто ленился. Голые руки скрещенные на груди немного дрожали, значит, с полигона после утренней тренировки с братом, а бицепсы такие тугие и плотные, что Тобирама глазел и застыл.  — Ты куда-то собрался? Хотел с тобой пересечься, но ты меня меня обошёл, что-то случилось? — подходя, он потянул руку, обнять или просто прикоснуться. Тобирама чураясь его руки, ударил по ней, что шлепок привлёк внимание часовых, те встрепенулись, оглядели сверху, да продолжили дальше доигрывать партейку.  Мадара не понял, но в глазах всколыхнуло. Недоумение или обида?  — Не здесь. — объяснился Тобирама, кивая на часовых, — я в храм.  — Мне сходить… — Мадара осёкся, потом переформулировал, — я иду с тобой.  — Хорошо. — он хотел исключить шанс обзавестись спутником, но это Мадара… — Пойдём тогда.  Они шли молча, но перед раскидистой полосой еловых перед храмом, Мадара грубо потянул к себе за руку, обнял со спины, ласково и очень чувственно обвивая талию; он жадно прижал к себе, безболезненно заламывая ему запястья. Этот жест можно было назвать наглым, но он выражал лишь акт показательного собственничества. Тобирама сопротивляясь задёргался, но было до неприличного приятно, а мурашки пробежали электрическом током по позвоночнику.  — Здесь никого. Только боги и духи, но нам они не помешают. — он властно подавил сопротивление, крепче вжимая в своё тело, потираясь твёрдой плотью, а шептал Мадара голосом, чья хрипотца выдавала его желание. — Хочешь устроим зрелище для них…хочу тебя, хочу тебя трахнуть прямо здесь… — Мадара, я тоже… — обмякая в чужом жаре объятий, Тобирама смягчился, кажется, даже тревога выплавилась.  Вдруг в кустах нарушая идиллию интимной ауры, что-то зашуршало, от чего Тобирама порываясь отлипнуть от Мадары отшатнулся, а тот наоборот, обнял его сильнее, что не отодрать. Сенджу телом, всей интуицией учуял человека, а Мадара окаменел, словно оттуда выскочит разъярённый дух, чей покой они нарушили непотребными речами и действами.  — Выходи! —  заорал Мадара, загораживая собой Тобираму.  Можжевеловые заросли попрыгали, пошушукались на своём, словно сговариваясь, расступились, а выпутался оттуда никакой не дух, не Бог или демон, а человеческий ребёнок, испуганный и зарёванный, но богато одетый, чьи ткани доступны обществу высокого положения, или же в самом деле дух. Но не злой, так как зловредные можжевельника чураются… — Пацан…ты дух? — Мадара угрожающе ощетинился до кончиков волос, а вены на руках готовы были лопнуть от напряга.  Наивно и почти по-детски спросил он, низким, но тихим голосом. Мадару в детстве отец наставлял да поучал, что есть бог Дзидзо, защитник умерших детей, в чьих широких рукавах прятались невинные их души, покуда идут войны и малые гинут на ней… Кажется, он даже нёс дары и молитвы, но то по мальству, а сейчас он вспомнил… Может, дух ребёнка шёл к нему и заплутал? Но ребёнок телесный, он кинулся к Мадаре, теребя его за полы одежды и заплакал: — Господин…мой мяч… Мадара заметно расслабился, выдыхая, а потом раздражённо цыкнул:  — Сопляк, ты напугал нас… « Нас? Тебя. » — усмехнулся Тобирама.  — Что случилось? — чуть мягче спросил Мадара, — почему ты один? Где родители?  — Мы-ы…живём…кхм, ряд-дом, я не один…мой папа в хр-раме, нельзя отвлек-кать, а мои др-рузья там, — махнул он на полянку, заикаясь, — господин… Тобирама глянул за мальчонкой, и да, там были другие дети, панически мельтешащие на берегу пруда.  — Что ты видишь, пацан? — Мадара продемонстрировал ему руки. Мальчик словно забыв о трагедии, увлечённо рассматривал вытянутые руки.  — Перебитые кости, порванные жилы, шрамы и мозоли, какой я тебе господин? Шиноби я, так давай не мямли, а говори как мужик с мужиком. — упрекнул он ребёнка. — Госпо…хм, мой мяч, он в воде, а достать я не могу… — Из-за этого сопли распустил? Плавать не умеешь? Я в твоем возрасте… «Уже убивал.» — проглотил он это, ибо Тобирама локтем пихнул меж ребёр, отрицательно покачивая головой.  — …тоже не умел…пойдём, покажешь. — Мадара кривясь, выдавил из себя.  Мадара обещал вернуться быстро, а значит у него было время прочитать молитву и зажечь благовония. Тобирама сделал лёгкий поклон корпусом, переступая ворота, тем самым перейдя из обычного мира в священный. Он поджёг ароматный пучок в курильнице и воткнул его перед алтарём. Заволокло удовым, а Тобираму передёрнуло из-за памяти прошлого и собственной беспечности, ибо стоило захватить свои благовония; здесь они только с запахом уда. Сложив руки в жесте молитвы, выражая почтение, он прикрыл веки, мысленно говоря на своём, так как не очень хорошо помнил молитвы.  — Красивые руки… Все молитвы, даже свои мысли напрочь забылись от этого голоса, чей тембр не менялся, став лишь твёрже. Тобирама через какое-то время отмер, якобы дочитав молитву, но он набирался сил моральных.  Он повернул голову к носителю голоса и да, это он… Крепкого телосложения, броско одетый, с гордым выражением на лице и запахом удового дерева, он был слишком красивый, слишком высокий, слишком чужой. Нельзя было на него глазеть, как раньше. Растянуть ему кишки на расстояние полёта стрелы, и мало ему будет. Прямым ходом ему в канаву, и всё равно не достаточно… — Давно не виделись. — улыбнулся он, и такие выразительные, знакомые ямки выступили на щеках. Причина, по которой он не ходил в этот храм многие годы, а начал, но только по сентябрям — только не по августам, ни за что по августам — стоял перед ним, словно годы не пролегли между ними огромной пропастью. В этом храме они познакомились, в этом храме всё началось со слов «красивые руки…не как у шиноби», в этом храме всё кончилось на фразе «ты бета», а Тобирама кажется проливал слёзы в этом святилище только по нему, а не усопшим. И всё всегда в августе… — Ты снова начал сюда ходить? Я тебя не видел с тех пор… — Закрой рот и не заговаривай со мной. — неприязненно произнёс Тобирама, устремившись к выходу.  — Я похоронил жену…а ты как? — спросил он вдогонку, — ты так же красив, стал выше, но я всё равно выше…а руки всё те же…красивые тоже.  Красивые руки, не такие как у шиноби, изящные и тонкие, не созданные чтобы убивать и стискивать оголовье грубого меча. Эти же пальцы трепетно смыкались на его плоти, доводя до беспамятства и разрядки, а кончилось тем, что они же — сомкнулись в жесточайшей хватке вокруг крепкой шеи, если не желая убить, то оставить отпечаток своего презрения. — Сочувствую твоей утрате.  — Ты там, в новом селении? — осторожно уточнил он.  — Там. — Понятно…мы бы присоединились, если бы наши взгляды не разнились касаемо политики. «Политика» под цензурой «Учиха».  Тобирама понимал его; они были на одной стороне, выступая против Учих, и альфа искренне ненавидел их сердцем и душой, растеряв от их руки всех своих родных, даже конец войны и общее селение ни на долю не изменили его воли.  — Прости меня, всё это было неправдой… — опустил он взгляд. — О чём ты? — Тобирама остановился не разворачиваясь к нему. — Мой отец узнал о нас, но я продолжил быть с тобой…но помнишь, он был при смерти? — помолчав, продолжил он, будто набравшись сил, — я обещал ему жениться и понести наследников. Жизнь шиноби диктовала свои порядки и не давала никому ни единого права быть влюблёнными и свободными. Этот альфа был предан своему клану, а не сердцу. Мадара такой же, по такому пути ему тоже недалеко от супруга до наследников, но он особеннее, порядком выше простого шиноби, так как отвергал авторитет Богов и следовал только пламени своей души, а душа у него широкая и своевольная — избирала что хотела — сокрушила правила и захватила мир. Огонь его души велик, чьи добродетели переросли в пороки: пусть он надменен, горделив и гневен, это безумно манило, тянуло и возбуждало, но от своего Учиха никогда не откажется…он выбрал Тобираму, и этого ничто не изменит.  Именно так Тобирама хотел думать… — Зачем…зачем ты прощался со мной именно «так»? Что я бета? Я бы всё понял, но теперь мне не нужны ни твои извинения, ни твои слова, ни ты… — Тобирама вцепился в него злющим, одновременно холодным взглядом. — Не хотел, чтобы ты был с другим альфой, кроме меня… я бы этого не вынес, — он зашагал неторопливо в сторону Тобирамы, — я любил тебя, очень любил, забывался обо всём с тобой но…я тебя до сих пор лю… Война была жестока, омеги хрупки, а Тобирама был высокий, широкий в плечах, быстрый и лёгкий на подъём, а ненависти в нём не было, одна рациональность да чистота разума…Чистота души, сердца и тела; весь белый-белый, очень красивый. Ну как тут не забыться? Пытаясь забыть себя, конфликты, обязанности — которых по самую глотку — он выдерживал с ним тяжести этого мира. Но потом случился вынужденный союз с омегой из более влиятельного клана, чьи техники и покровительство были необходимы умирающему клану в реалиях бытующих войн, как воздух любому дышащему, а цена ему — всё, что дорого.  — Да ты эгоистичный мудак…не говори мне такое спустя долгие годы! — в ярости он крикнул на него, утратив бдительность, так как к нему подошли вплотную.  — Прости, говоря неправду, я совершил ошибку. Я эгоистичный идиот, причинил тебе много боли, правда, прости, я был глупым юнцом, а мои родные умирали почти каждый день…я…потерял всех разом…мне надо было думать о клане, который погибал…я…прости. — прошептал он, утыкаясь носом в плечо. — ты…пахнешь альфой, у тебя есть кто-то?  Наверное, рефлексы затупились, но Тобирама уязвлённый эмоциями подпустил к себе слишком близко, но забытие длилось секунды; он уже начал отходить, прежде желая как следует вмазать ему, но этих секунд не хватило, но зато хватило, чтобы это увидели чужие глаза.  — Ты уже умер, когда коснулся до моего беты, так что просто выбери, как мне тебя прикончить…отойдёшь от него сам — подарю скорую смерть, нет — будут тебе мучения.  Ядовитая ревность вскипела в тёмных глазах, заволакивая всю радужницу, а чёрная ненависть заиграла на желваках, но голос был так спокоен, так убедителен, что ни один смертный бы не посмел перечить, мёртвый тоже. Мадара стоял влажный, с покапывающими с длинных волос каплями, голова его как поле битвы, мрачные вихры торчали в разные стороны. Дыхание, сперва ровное, вдруг ускорилось, стало сбитым, хриплым, беспокойным…а потом полностью остановилось. Мадара больше не принадлежал себе, став лишь орудием в руках чистой, первобытной ярости.  — Учиха Мадара…ты с ним?! С этим выродком, отродьем из поганого клана без чести и совести?! Они убили наших родных! Всех моих! — альфа взъярился, выхватывая Тобираму за воротник, — да ему мало помереть в муках, да чтобы он свихнулся, да чтобы живьём сгнил, ублюдок! А ты лёг под него, подстилка учиховская!  Тобирама еле высвободился от хвата, толкнув альфу в грудину. Воздух в храме загустел от сквернословия и едких феромонов альф. Страх, как холодная грязь, заляпал лица, скрутил члены, заткнул пасти. Мадара размял свои запястья, небрежно скинул перчатки, потом вздёрнул с пояса ремень. Он отработанным движением обернул свою руку ремнём так, чтобы увесистая пряжка точно лежала на костяшках. Мадара кинулся на него чёрной тенью в невероятном, чуть ли не десятиметровом прыжке — опрокидывая легко и бесшумно — беря в жёсткий захват, а техники не использовал: это были не разборки шиноби, а личное; такое решается только на кулаках. Мадара оглушил его, ударив лбом в лицо и не дал очухаться, пригвоздив грузное тело своей тяжёлой массой, он выдавливал из него жизнь вместе с кислородом. Он сжал рукой ему глотку, фиксируя голову, бил его острой пряжкой с размаха по лицу — скулам, носу, брови — выверяя так, чтобы как можно больнее, а не точнее. Тому ничего не оставалось кроме как дышать, пытаться дышать и не задохнуться от собственной крови и чужой ненависти с массивным телом на солнечном сплетении, чья мощность — не только годы тренировок, а дар Богов. Против Мадары земному нет ни единого шанса, только Бог может выстоять против Бога.  А Тобирама застыл, смотрел и пытался достучаться, но всё зря, ибо пламень гнева Мадары может укротить только он сам… — Повтори-ка теперь мне, что сказал ему…глядя в глаза повтори…ну же, я жду. — Мадара взял передышку с застывшим кулаком в воздухе.  — Кха…он так же ласков с твоим членом, как с моим? — зло усмехаясь, он выплюнул кровь.  С голыми костями и видными сухожилиями, с перебитыми челюстями и поломанным носом он явно идиот…или смелый. — Ты смелый. Мне нравятся храбрецы.  Мадара отключился от гнева и водил глазами в абсолютной тьме: душил-душил-душил давя на кадык, а потом и вовсе вдавил до хруста, сломав, но посчитав это недостаточным, он коленом с особенно чудовищной жестокостью надавил ему на пах, выбивая смертельно-болезненный рёв, желая достоверно кастрировать и чтоб даже упоминать свой поганый член рядом с Тобирамой не смел. Не думал о нём и во снах не видел, да чтоб этот самый гадкий член при мыслях о Тобираме не вставал, не вставал вообще никогда и ни на что… И только чей-то тонкий, полный отчаяния и рыдания голос вызволил его из мрака, а чьи-то касания нежно упали на плечи… — Дяденька, не убивай папу, пожалуйста!  — Мадара, довольно, остановись…прошу…  Учиха ничего не помня очнулся с кровавыми руками на чужой шее, они одеревенели и намертво вцепились в чужую глотку. Дышал альфа под ним или нет, он не понимал, но валялся без сознания истекая кровью, а вместо лица одни остатки. Тобираму, гладившего по спине, он не видел, но ощущал всеми клетками, также слышал детский плач навзрыд… — Он отец того мальца, которому ты помог…он потерял мать, не лишай отца. — Тобирама поглаживал его ласково, очень мирно поговаривая.  Мужчина под ним закряхтел, когда Мадара с помощью Тобирамы слез него, и он решил посоветовать ему: — Не смей никогда приближаться к Тобираме, или я клянусь, убью тебя, и ничто меня не остановит, даже твой сын. — Мадара решил напомнить ему, кто он есть на самом деле, пошлёпывая по щеке, — Сенджу Тобирама мой бета, только мой, он принадлежит мне, Учихе Мадаре, понял? Приятно было познакомиться… Когда все разошлись полюбовно, Мадара долго смотрел на храм снаружи. Голова кружилась, сердце ходило в бешеном пульсе, а Тобирама его обнимал со спины и шептал что всё хорошо; он стоял взъерошенный, с лохматой головой, напоминающей одуванчик после ветра… Прохолаживающая чакра Тобирамы дошла до очага, выравнивая чадящую лихорадку, словно анальгетик, и Мадара успокоился. Он сделал шаги к храму, дыхнул огнём, и огненная волна охватила святилище… — Зачем? — тихо спросил Тобирама. — Храм отныне проклят, столько скверны в нём поселилось, только огонь его очистит… — растолковал он спокойно.  — Слишком много грязного про тебя там сказали, — соглашаясь, Тобирама скрестил руки. — Про меня он сказал чистую правду! — Мадара весело, гаркающе рассмеялся. — Он оскорбил тебя, это непростительно, и теперь это место должно сгореть.  — Мадара, он… — начал было Тобирама, чтобы объясниться. — А я вот ни одного бранного слова не сказал. — хвастаясь, он обернулся к Тобираме.  Храм догорал огромными языками пламени, чёрные клубья вздымались к небу, дрова звучно потрескивали, а Мадара на этом фоне кровавый, весь потрёпанный, с красными глазами от лопнутых сосудов, а с кончиков пальцев капало бурое, он улыбнулся Тобираме: тепло, совсем обычно, но почему-то улыбка эта выглядела безумной, но очень по-родному, как улыбаются самые близкие и дорогие люди. Но храм не виноват, что именно внутри него сердце когда-то выбрало того альфу, став местом судьбоносной встречи. Тобирама сложил печати, потушил пламя, вдумчиво посмотрел какое-то время на потухающие угольки и серый пепел, убеждаясь, что всё потухло и не перекинулось на деревья. Огонь, поглощая прежние тревоги, выжег скверну и оставил лишь чистоту, оно не только освободило душу от груза прошлого, оно исцелило, а дым прогнал злых духов, призраков прошлого… Призраки тоже умирают. Догорело, перегорело, пронеслось пеплом мимо куда-то далеко и растворилось. И это не храм. Пламя Мадары переписало целую Вселенную на новую, в которой Тобирама сделал вздох, прикрыв глаза, а в груди только сердце билось мягко да оковы из рёбер теснились, и никогда ему так легко не дышалось, хоть вдохнул сажи с дымом. — Что бы там Хаширама ни ворчал, я встану на твою сторону. — вдруг заговорил Тобирама по пути. — Да неужели? — Мадара сомневался.  — Да, и дам тебе поджопника, вдруг если чего удумаешь опять.   — Это не солидно как-то, я всё таки глава клана. — почти обиделся Мадара.  — У тебя есть роль солиднее. — Какая же? — Ты мой альфа.  Мадара так глупо запнулся об корягу, выругался сквозь зубы и неестественно застыл, сумев сохранить равновесие.  — Могу надрать тебе задницу, мне можно. — Тобирама умилился с этой сцены в глубине души, подходя, он крепко обнял Мадару. — Ну ты тоже мой, давно вообще-то. — Мадара стиснул в ответ его ещё крепче, укладываясь устало на плечо. — Да неужели? — вторил он Мадаре, усмехаясь. — Как только ты занёс мне таблетки, как только уловил твой запах и коснулся тебя…вот тогда ты уже стал моим, не знал? Я тоже…но сейчас уверен. Мой…только мой бета.