Альфа-бета

Хорошенькая омега, непривычная для местного колорита ступала мягким, кошачьим шагом. Она как кошка по весне липла к альфе, чей запах крайне привлекателен от природы, а из-за гона на пороге преступно-соблазнителен. Глубокий вырез форменной юкаты стискивал пышную грудь — она почти выпрыгивала — но вряд ли это её заботило. Грудь мельтешила почти у самого лица Мадары, когда наклоняясь, та любезно размещала тарелки, совершенно перепутав где чьё блюдо. Тобирама не сомневался, что это очередной вызов альфе. Бете, который не мог открыто запретить клеить собственного альфу, так как роман их был сокрытым — по инициативе Тобирамы — но было бы забавным устроить сценку. Оба они слегка помятые и пыльные ввалились в самый пиковый период посадки в выходной; не было и намёка на камерную зону, её в принципе, в этой забегаловке не было.  Омеги пожирали альфу глазами, переливаясь всеми цветами побежалости, гипнотизируя, наверняка щедро испускали  прелестные омежьи феромоны. Сенджу осознал без права голоса, каково это, загонять самого себя в могилу, заживо закапывая, а нутро разъедали черви. Понимал теперь Мадару, и злиться на него было несправедливым, ибо на своей шкуре проживал болезненные, но честные приступы ревности, хотя даже нет инстинктов. Помимо прочего, с ревностью, капало в душу ещё одно состояние — смирение. Что он бета, омеги будут хотеть его альфу, такова суть природы и так будет всегда. Альфа тоже будет желать омегу, но не Мадара, точно не он; Тобирама хотел в это верить. — Куда это ты смотришь? — злое приглушенное ворчание Мадары вышвырнуло из транса; он переставлял тарелки как надо.  Тобирама тактично, не без малого труда отвёл глаза с чарующих полушарий, на что Мадара раздражённо хмыкнул. На самом деле он задумался, анализируя, могла бы эта омега понравиться такому альфе как Мадара, и как бы он отреагировал на неё, если бы Тобирамы не было рядом…она  слишком привлекательна, даже для того, кто не чувствует феромоны.  — Господин, что-нибудь желаете ещё? — зеленоглазая девушка промурлыкала, заглядывая ложбинками грудей в лицо Мадары.  Омега специально игнорировала Тобираму даже с тем фактом, что от него пахло альфой напротив сидящим — вопреки конспирации — она глядела на него с презрением и превосходством, странными для той, кому Мадара не уделил даже вздоха. Травоядным Тобирама близко не был, он точно в пищевой цепочке выше, но брезгующий взгляд омеги принижал до низшего звена. Он вдруг ощутил себя бетой, недостойным такого альфу как Мадара, будто занимал положенное место омеги, с кем они совместимы по природе, а самое гадкое — это логично. Её круглое точёное лицо залило румянцем — не таким какой бывает при смущении — омега прыснула феромонами, судя по её неосторожной улыбочке, целый галлон. Учиха выставил перед ней перевитую венами руку, ограждаясь от липкого внимания. Тобирама заметил, прежде чем ответить, Мадара нервозно заиграл желваками на скулах, подымая грудь вдохнул, потом зачем-то передумал и выцедил воздух обратно сквозь стиснутые зубы и затаил дыхание — на омегу не смотрел — видимо дышать с ней одним воздухом тоже не собирался.  Тобирама восхитился его самообладанием.  Уже в который раз. Мадара невероятен.  — Воду, стылую. — кивнул Учиха на пузатый глиняный чайник, исходящий паром. Запасённая капля воздуха выручила Мадару — он не задохнулся — но исказила голос до недобитого, умирающего зверя. Тобирама разбавлял чай, по словам Учихи — варварским методом: разливал в первую пиалу кипяток чая, во вторую студёную воду, и делал глоток из каждой поочерёдно. Именно за этим ритуалом младший Сенджу просиживал ночами, возведя тактику перед боями, и тогда никто не смел даже колыхать воздух вокруг него. Своего рода сохранение концентрации, ровно как он мог регулировать температуру, ровно настолько он был властен над ситуацией. Военная дисциплина постепенно вписалась в гражданскую жизнь: он правда не любил кипяток. Учиха считал это чудачеством, но без вопросов о происхождении странной привычки, всегда обеспечивал всё необходимое для специфичной чайной церемонии. Девушка уходя разочарованно потеребила ровными зубами полную губу, так как на её прелести смотрел не тот, кого она кадрила. После ухода омеги Мадара наконец-то отмер, скидывая с лица пряди, он задышал через раз, в воздухе ладонью отмахиваясь будто от невидимого ядовитого облака. В какой-то мере ему было противно. — Уйдём? — спросил Тобирама.  — Тебе надо поесть, — он уставился тяжёлым взглядом на него, разрывая клыками цельный кусок, — и по сторонам не глазей.  «Предъявил бы за девку…пялится он на неё…видите ли…» — с превеликим упрямством заел он фразу сочной вырезкой кабанины, — «но думал, Тобирама меня уроет за полигоном…» Мадара был голоден, ел, но вкуса еды не чувствовал, всё восприятие сконцентрировалась на Тобираме: на его дыхании, жестах, на острых углах глаз, чуть приподнятых к внешнему краю.  Тобирама ревновал, и Мадара уловил это воздушно-капельным методом.  Лесть или гордость он не испытал, что-то среднее между беспокойством и тревогой, так как он не хотел чтобы его бета мучился этим чувством. И чуть-чуть беспомощности, впервые в жизни. Он не мог утешить бету запахом, успокоить его, не имел возможности воздействовать на его настроение посредством гормонов, не мог быть просто альфой рядом с ним. Но он мог быть собой: Мадара создал телесный контакт, кладя свою руку на чужую, и чуть нахмурился, кивнув, мол, видишь, я только твой.  В самом-то деле, уводя альфу за полигон, чакра Тобирамы путалась и металась. Мадара ожидал самого худшего: водяные валы, печати, осуждений, поджопников и удивился, когда его бдительность обезоружили агрессивным поцелуем, потом подрезали ведущую ногу, пороняв на землю — бережливо — чтобы Мадара не растерял последних мозгов ударом об грубую брусчатку: Сенджу нравился не только член Мадары, но ум его тоже.  Учиха не поддавался — Тобирама в действительности чертовски быстрый шиноби, потому разложил наземь в краткий миг, распластал по земле, как рулон свитка. Сенджу оседлал ему бёдра, намотал жёсткую смоляную прядь на кулак, на всякий, чтобы дёргать за неё, если допрашиваемый будет лукавить. Верхом на нём, разговор вышел примерно такой: — А ты сдержался, даже не побил…ты имел право, в конце-концов, он оскорбил тебя, главу клана. Я без сарказма.  — Он хочет тебя, Тобирама.  — Ты всё таки ударился?  — Ты его за какие заслуги взял в секретари? За лицо и мускулы?  — Он исполнительный. — Я видел, что он исполняет, исполнительный…ха, уволь его.  — А секретаря найдёшь мне? Или сам будешь возиться с бумагами? Мне некогда играть в канцелярского, я по реформам, техникам. — Найду.  — Он понесёт ответственность за  дерзость… — Да к чёрту его презрение, он же молокосос. Я не трогаю детей. Если эти дети недостаточно выросли, чтобы тыкаться в чужое своими…Ты меня слышал? Он хочет тебя трахнуть. — Ты параноик… — Мы скрываем отношения, к тебе подбивают члены, ты прикидываешься, мол, это не так, а я параноик. Нам надо поговорить. О нас.  Тобирама ни разу не потормошил его за волосы и выпустил пряди. Его ладони заскользили по его груди, мягко, успокаивающе, и Мадара расслаблялся с каждой секундой; напряжение начало таять. Он прижался лбом ко лбу и смотрел в его глаза. Дыхание альфы становилось ровнее, мягче; он буквально лечил его. Его гордость, его эго, его сущность. Они обменялись странными взглядами, немыми, но телепатией делили меж собой особенную близость, интимнее секса, которая зарождалась в тиши искренних чувств. Нарушил её Мадара, схватившись покрепче за бока, вздёргивая бёдрами, горячей, твёрдой плотью отираясь между ягодиц. Тобирама смерил пренебрежительным взглядом и встал с него, закатывая глаза от невозможности Учихи, который нарушил такой трепетный момент развратом. Он давно понял, что Тобирама не любитель тактильностей, а сегодня узнал, что больше всего не любил быть скованным и обездвиженным, так как это его нервировало. Потому как Учиха свалил его подсечкой, навалившись всем весом и удерживая, целовал-целовал-целовал ему лицо, а грубая щетина раздражала бледную кожу. Тобирама беспомощно сопротивлялся под тяжеловесным альфой, пока разозлившись, не начал кусаться и отчаянно пинаться, а вокруг полыхала пыль из дерна и щебня. Альфа бы мог пресечь, выставить блок, но заслужил за тупую ревность, за показную выходку, и он это знал. Бета мог привыкнуть к чему угодно — от различных пошлостей, которые стреляли в голову альфы, до скверности его темперамента — но вот к нежным поцелуям в шею – нет, потому краснея, шипя от досады, угрожая убить из чистой мстительности, шлёпая альфу удар за ударом по ухмылистой роже, Тобирама принимал эти ласки, в ответ глуша собственной чакрой всё ещё обозлённую от стычки с альфой чакру Мадары. Будь иной расклад, всё кончилось бы сексом, грязным и жёстким. Но вдруг он, очень серьёзный, поцеловал Тобираму в скулу, едва касаясь. Очень чувственно. Нежно. Краткий, скорый чмок с молчаливой заботой, и у беты сердце пропустило удар.  Прикосновение губами к выпуклой текстуре шрама на щеке для Мадары оказалось сокровенней любых сексуальных фантазий о нём. — На полигоне, Мадара, о чём ты хотел поговорить? —Тобирама не собирался притрагиваться к еде. Он хотел задобрить гнев Мадары сытным обедом, так как злобная чакра до сих пор обтекала каналы лавовым огнём; тот видел, как Учиха с трудом сдержал рефлексы убийцы на альфе, чей молодой гонор позволил себе лишнего. Тобирама в душе склонялся к поступку Мадары, ибо так дерзить главе клана, сильнейшему альфе в одном лице, закономерно имело последствия, но глупый соклановец отделался малой кровью.  Тобирама знал, что межклановый конфликт не исчез — перешёл в политику и внутренние противоречия — ибо мир был построен быстрее, чем доверие. Но вопреки, все учились уживаться, открытых притирок не возникало, но стоило альфам Сенджу заметить, как Мадара то и дело ошивается возле Тобирамы теснее положенного, слухи возросли, а после того как Учиха заявил о себе и своих правах в открытую, думается, сплетни их оправдались. Недоверие между кланами осталось, и омоют это года или общие кризисы.  — Ты мне снился сегодня, — ответил не по теме Учиха, преспокойно накладывая добавки Тобираме, хотя ему изначальную порцию бы доесть. — Насколько я тебя знаю, сон был непристойный. — охотно подхватил тему Тобирама, разливая саке по пиалам.  Пить за обедом в дни мира, в свой законный выходной — святое дело, но это скорее ради атмосферы. — Думаю, он вещий. — самодовольно оскалился Мадара, но потом как-то напрягся.  — Итак, со вступлением покончено…ты точно не про сон хотел поговорить, что дальше? — прямо спросил Тобирама, любезно перехватывая у работницы, теперь уже другой, тяжёлый чайник. В этом заведении было полно омег, чья вереница по очереди с переизбытком обхаживала только их стол. Все хотели поглазеть на одного из самых эффектных альф. Но среди них были воздыхатели беты. Тобирама не замечал, зато Мадара бдил.  — Не думай, что меня терзает совесть…  — Не подумаю, — подтвердил Тобирама, придвинув Мадаре чарку саке.  Мадара невесомо пригладил каёмку пиалы, от чего сосуд высоко запел, вспоминая, что от пальцев его, длинных и умелых, трепетал не только костяной фарфор… Он лениво поднял чарку, призывая стукнуться, залпом закинул в себя одновременно с Тобирамой, потом отдышался, удобнее устраиваясь на стуле. — Как ты себя чувствуешь…после храма? — начал Мадара, неотрывно глядя прямо в душу чёрными глазами, — если это не тайна, то… Наслаждаясь горячим ртом, Мадара думал только о том, что у Тобирамы в холодной его голове, о чём он думает, что чувствует и что у него на душе… Он желал стать единым целым не только физически, а хотел близости эмоциональной. Делить ложе можно и с проституткой, а вот… Тащить в койку Тобираму, тем более снимать с ним гон Мадара не мог ментально, ибо понимал, что именно после того альфы он стал опаслив к серьёзным отношениям, отторгая близость душевную, так как держал дистанцию и не доверял альфам. Учиха должен был узнать, какой негативный отпечаток он наложил, не навредил ли он ему и удостовериться, порядок ли с Тобирамой, следуя из этого подумает, как убьет его бывшего — мучительно или подарит скорую смерть; он определённо жалел, что пощадил его. А самое главное, ему было важно, доверяет ли ему бета и комфортно ли ему с ним. Мадара был готов ради Тобирамы на всё. Возможно даже никогда не иметь с ним физической связи, если он не хочет. Но это радикальное. Думал обойтись без этого. Надеялся. — Не тайна, мы были союзниками, — оборвал его Тобирама, опережая закономерный вопрос, — таскались рука об руку, пока не наступило перемирие и не возникла Коноха… «Повезло, он первый начал…сам бы я не решился...» — Мадара удивился, но испытал облегчение, ибо вопрос ну никак не мог оставить его голову. — С тех пор я его не видел, — Тобирама бегло оглядел Мадару, — ты понял, что мы были немного больше, чем просто союзники… — И не из-за союза с Учихами вы разошлись.— он немного прозвучал иронично; много, но не мог это контролировать. — У его клана был свой путь. — Кем он был для тебя? — нетерпеливо спросил он.  — Он…был добр, не смотрел на меня свысока, как другие альфы…с ним я переживал горести утраты и он был ласков и заботлив, а мягкий нрав не уступал Хашираме… — Тобирама осёкся, видя сдерживаемую дрожь губ Мадары, — ты всерьёз хочешь обсуждать его? Мадара молча уставился на Тобираму сквозь косые пряди чёрных волос, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. Он определённо ждал продолжения, и хотел чтобы Сенджу сам догадался рассказать дальше, да поподробнее.  — Он очень долго проявлял ко мне интерес, говоря долго… — спокойно продолжил Тобирама, — речь идёт о полутора годах. Всё началось резко, кончилось также. « А разошлись?.. » — чтобы отвлечься, Мадара вытер руки салфеткой из сукна, но ссутулился, а глаза разгорелись.  — Потому что я бета. — усмехнулся Тобирама, дополнив мысли Мадары; он выпил саке разом. — Тупой альфа, не понял этого раньше? — Тобирама впервые слышал незнакомые ноты в его циничной интонации: детская колкость с примесью обиды. « Бета? Это значит…» — Мадара понял, что к чему. Тобирама терпеть не мог альф, которые вызывали отвращение тем, что ревновали как тупые самцы, но в случае с Мадарой это не просто животное собственничество, а что-то волновало его; задолго до стычки на полигоне, но определённо после конфликта в том храме: его касания и поведение переменились, он даже перестал говорить пошлости, про физический контакт и речи нет; стоило разобраться. Он ревновал, и имел на это все основания. — У него был долг, он следовал ему. — Тобирама выпил третью чарку, не закусив ничем. Количество выпитого алкоголя росло, и делясь поверхностной картиной, желания рассказать до мелочей не возникало. — Ты думаешь…из-за него я насторожен к альфам? Или удивлён…что я вообще был с альфой? — Тобирама спокойно посмотрел на него, без никакого смысла, крутя пустую чарку в руке. Мадара заметил, что Тобирама не притрагивался к еде, зато пригубился к горькой выпивке. Не имело смысла говорить это вслух, но он настойчиво придвинул ему остывающую порцию.  Бета бесшумно поставил пиалу на стол, берясь за палочки. — Ну давай, продолжай спрашивать, пока я не отрезвел, — Тобирама пошутил, никаким пьяным он не был; внял его намёки и с вялым аппетитом взялся за трапезу.  — Ха, если что, ещё напою, — оскалился Мадара. Они посмеялись, но после возникла пауза и Мадара коснулся его руки.  — Мне жаль, что твой опыт с альфой был с таким… как этот. И если он тебя обидел, я его… — Какая разница вообще, мне на него всё равно…и то было по юности. Я с тобой и мне хорошо… — Тобирама продемонстрировал свои руки, покрутив их с тыльной стороны до внешней, — я просто трогал его…а с тобой… Он облизнул губы, убирая остатки риса, а Мадара нервно сглотнул.  — Я хочу большего. — посмотрев многозначительно и усмехнувшись, он продолжил есть как ни в чём не бывало, — не принимай сегодня подавители.  Прозвучал как приказ.  Было в Тобираме — в его позе, тембре и движениях что-то невообразимо грациозное — на грани распутства, что-то кошачье, что-то противоречащее его родословной Сенджу, явно не сторонников изящества и чувства прекрасного. Да, бета сидящий напротив был красивым, красивым и честным с острых кончиков серебристых волос, до конца длинных, неприлично соблазнительных ног. Мадара посчитал, и правда, какая разница?  — Тобирама, переночуешь у меня сегодня? 

***

—  Эй, — сначала прорвался ногой пнув дверь, потом запоздало постучался, и зачем-то по столешнице уже под самым носом Тобирамы. — видел Току?  — Видел. — Тобирама не обращая внимания на визитёра, водил глазами по пергаменту.  Работа, как расценил альфа, была чертовски однообразна, но, казалось, поглощала дотошного Сенджу без остатка. Изуна даже поморщился от этой затхлой бумажной атмосферы, ибо скука такая, что в гробу явно интереснее.  — И? — Изуна явно ожидал конкретики, склонившись над столом.  — Я ответил на твой вопрос…это всё?  — Какой же ты…привет. — выдавил он из себя, неестественно дружелюбно улыбаясь, — ты не видел…я ищу её, где она? Хочу поговорить, это важно.  Глухой скрежет кисти прервался. Тобирама не поскупился взять передышку и скривиться ему в лицо. Он рассматривал его с чистым анализом, без личного интереса. Классическая ёршистая учиховость на Изуне отсутствовала, это ввело в замешательство, ибо волосы его своевольные всегда жили своей жизнью: каждая прядь стремилась улететь прочь, словно он так себе владелец, но сейчас… — Что с твоими волосами? — Тобирама вернулся к вычитке бесконечных шифров; почерк Хаширамы…своеобразный. — Комплименты делают не так. — Я не сделал комплимент, я спросил что случилось. — без сарказма, без колкости. — Ничего с ними не случилось. — Изуна отработано взлохматил затылок; теперь походил на самого себя.  — А выглядит, будто случилось… — Я причесался, понятно, отцепись! — обиженно, — То-ока, Тобирама, помнишь? Как ты с такой концентрацией живёшь вообще… Изуна…в нём кроме брата — ничего святого. — Она на границе по делам клана, вернётся не меньше чем через неделю. — Вот чёрт! — Изуна пнул ножку стула, кажется, он искренне переживал. Тобирама захотел поддержать альфу. — Не драматизируй, дождёшься. — приободрил твёрдым голосом. А бета дожидался, пока альфа благополучно отчалит, но вдруг он, незнающий никаких правил приличий, притиснулся слишком близко к его лицу. Пялился на бету, изучая каждую чёрточку. Тобирама чувствовал его дыхание на себе, но с безразличной миной не глядя на него дышал через раз и продолжал вести чернилами. Своими в доску пацанами они не стали, конфликт меж ними не исчез; он просто перешёл из поля боя в колкие противоречия — хотя таковые имелись и на поле боя, более откровенные — но обоюдная субординация соблюдалась в любом случае; оба представители высоких родов, у них в крови блюсти межличностную и воинскую этику, с молоком матери привито.  — Ты с кем-то встречаешься? — Изуна был очень близко, а его суждение ещё ближе к истине. — Что с ним не так?  Тобирама замер. Его разум, привыкший к логике и границам возможного, впервые столкнулся с чем-то…абсолютно немыслимым. Как он угадал? Или…шутит? Он поднял на него взгляд и они встретились глазами. На его узком, с чётким овалом лице горели чёрные глаза искренним любопытством. Каковым горят сплетники.  Тобирама подметил про себя, что его ресницы подрагивали: прямые, густые, не закрученные; Изуна был красивый, с очень тонкими пропорциональными чертами.  Тобирама такое вообще не думал о альфах, меньше всего думал о Изуне — никогда — но сейчас это лишь констатация факта.  Он напрягся, но не подал виду, ибо Изуна обладал странно-пугающими свойствами: он слышал шум облаков, ощущал запах дней недели и говорил правдивые вещи просто ляпнув наугад.  Однажды он бестактно спросил у мимо проходящей куноичи, до этого долго на неё поглазев, не беременна ли она, а потом засмеялся и сказал, что он так пошутил. Спустя девять месяцев куноичи шутку не оценила.  Шутка родилась, и была не одна, а сразу две — мальчик и девочка. Но Изуна был ошарашен больше всех. — Что…не так? Только отсталый быть может со мной? — просто так уточнил Тобирама.  — Вопрос в степени, он может быть просто слабоумным, кретином или идиотом, у отсталых самый высокий интеллект из умственно-обделённых, так что если с ним что-то не так, сперва можно не заметить.  — Я думаю, вы плюс-минус на одном уровне… — Хочешь сказать, я отсталый? — Учиха младший непонимающе поднял брови.  — Изуна… — Да я пошутил, — прервал он, — я не знаю, почему брат пригласил тебя...но пожалуйста, не будь собой.  Это было просьбой, вежливой и почти наивной. Как быстро принёс себя хаотично в кабинет, так же быстро он ушёл.  Тобирама никогда не мог привыкнуть к его чудаковатой, но до простецкого очаровательной — для кого-то — в своём роде натуре.  Мадара столкнулся с младшим в коридоре, и не то что бы он подслушивал — просто у Учих острый слух — и пасти своего бету, когда подле него в радиусе пяти метров ошивается альфа, обычное его дело; с порога он почти возмущённый уставился на Тобираму.  — Я отсталый? — Мадара медленно скрестил руки на груди и произнёс, с едва уловимой усмешкой: — Ты брат своего брата, Мадара. — закатил глаза.  Тобирама безобидно улыбнулся. Грубо затянув растерянного любовника внутрь, он запер дверь и оттеснил к стене. Поймал его руки, не боясь вреда и больно сжал запястья, но Мадаре нравилось: в нём живая страсть, кипучая ревность и какое-то горячее собственничество — у столь холодного беты — и это сводит с ума. Тобирама ласково потёрся щекой об его скулу, невесомо чмокнул в губы, потом вспомнил, как днём омеги засматривались на Мадару… Днём, ночью, с ним или без него. Везде. Всегда. На чёрт возьми его альфу.  — Держи феромоны при себе… Он резко поцеловал альфу — уже без нежности — а с диким, первобытным желанием доказать его принадлежность себе: телесно, ощутимо, что только он так может с ним; это был жёсткий, почти болезненный захват территории. Тобирама целовал так, будто хотел стереть всю память о других омегах, которые когда-то были у Мадары, чтобы их не было больше никогда; как будто это могло что-то изменить.  Альфа не против такого расклада, но он недоумевал, а прерывать это было б грешно. — Я показываю… — оторвавшись от губ, прошипел Сенджу, — чей ты… — Твой. — Мадара сам прижался к его губам, как магнит к магниту.  Альфа вдруг резко поднял голову на бету, его губы на мгновение дрогнули — почти как улыбка — а губы Тобирамы задрожали, и он отступил от поцелуя. Он вжался в Мадару, стискивая удавкой в удушающих объятиях. Его накрыло после всех накопленных взглядов искоса, сказанных вслед и в лицо слов, что он бета, неравный альфе. Что он не даст ему ни потомства, ни удовлетворения, ни счастья, и вообще не тот, не такой, другой. Будто занимал чужое место омеги, которой положено делать добро миру, распространяя его чудесные, вместе с тем пугающие гены. Это всё заставляло ощущать себя тем, кто переводит столь примечательного альфу, и в такие моменты он желал и не желал ему счастья. Но только с ним.  Эгоистично. Но впервые в жизни он что-то захотел лично для себя. — И если ты посмотришь на кого-то другого…Мадара, — Тобирама нежно поцеловал ему шею, где шумно билась артерия, говоря спокойно, — я убью тебя.  Мадара не моргнул. Даже когда он с хрустом сильнее сжал его запястья, он остался абсолютно спокойным. Боль? Страх? Ничего. Напротив, в уголке губ снова дрогнула та самая едва уловимая улыбка. Почти... восхищение? Он даже не попытался освободиться. Просто смотрел ему прямо в глаза, не пытаясь вырваться из захвата, как будто это часть ритуала. — А ты опасный… беспощадный… и действительно невозмутимый... — тихо произнёс он. Учиха выдержал паузу. — Идеальный. 

Был выходной, но всех пригвоздило к резиденции. В кабинете Хокаге они, все трое, отсиделись за бумагами: Хаширама и Мадара по-детски пинались под столом, и последний очень нежно, словно у того хрустальные суставы, поглаживал Тобираме колено. — Выпьем? На сегодня всё. Выходной всё таки. — спросил Хаширама, занятой возведением бумажного домика. Мадара глянул — во взгляде которого только нежность — на Тобираму: он делал вид, что ничего не происходит, и только неровное дыхание выдавало его истинные эмоции; они свидетели происходящего под столом.  — Я пас. — безучастно ответил Тобирама, — у меня дела. Он ласково гладил пальцами альфу, просто так, чтобы чувствовать его. — Я тоже занят, — сказал Учиха. Они молча переглянулись, как мальчишки, затеявшие шалость после уроков; усмехаясь, оба понимали, что их ждёт вечером… Хаширама ничего и никого не замечал, сконцентрированный на оригами. — Иди с Изуной, — предложил Мадара. — Эх… — выдохнул Хаширама.

***

Тобираме нравился дом Мадары. Он просторный, тёмный и в нём очень много воздуха; сенсорное восприятие и все рецепторы уходили в пассивный режим. Здесь пахнет древесиной, чаем и чем-то едва уловимым — его запахом: сталью, лесом…мужчиной. Здесь всё пропитано Мадарой… И уже это сводило с ума. Он чувствовал это не навыками шиноби, а как человек своего человека чувствует кожей, дыханием, сердцем… После горячей воды тело было воздушным; оно плыло. Тобирама прогуливался по тёмным коридорам, покончив размокать в одиночестве, так как до этого Мадара сославшись на плохое самочувствие, покинул купальню первый. Из-за несовместимости температур, они не могли принимать водные процедуры вместе, особенно перед гоном… Потому нашёл Учиху на заднем дворе, с веранды которого Тобирама наблюдал за ним, упав плечом к косяку. Мадара отмокал в спасительном пруду — не без наслаждения — в практически ледяной воде. Он уверен, что альфа настолько не привередлив и диковат, что в обиходе мог бы обитать в пещере, а спал бы на каменной глыбе.  Открытая после водяного пара кожа, почти болезненно реагировала на промёрзший воздух; у Учихи не кровь — магма в жилах, не иначе. Впрочем, в этом было что-то трогательное.  Мадара выбрался из воды, стоило Сенджу явиться на горизонте. Не потрудившись накинуть на себя хаори, он подхватил его со скамьи и направился к Тобираме. Капли, стекая с поджарого тела, на краткий миг охладили пыл, и бета уверен, что они почти шипели на разгоряченной коже, как масло на раскалённой железной жаровне, а вокруг парили клубья пара.  Восхищение его наготой, как всегда, отозвалось дрожью вдоль хребта, мурашки побежали по пальцам электрическим разрядом.  Слишком широкий Мадара, а размах рук его равный росту и дутые бицепсы со жгутами рельефных вен были столь выразительными, будто обрисованные тушью, а всё что ниже…всё это лишало рассудка… Слишком горячо-о… К такому нельзя привыкнуть. Или насытиться. — Ты… — замолк Тобирама.  Тело к телу, не имело смысла задавать ему вопрос не замёрз ли он, так как честно говоря, Тобирама почти что обжёгся его кожей. Мадара не принимал подавителей, не разбавлял свою чакру чужой стылой чакрой, и он больше себя не держал… Ему хватило остатков разума нежно, но боясь, будто он что-то испортит, обнять и невесомо касаясь провести носом по линии челюсти беты, и заглянув в глаза, спросить: — Мы можем этого не делать…можем…потом… — пониженным до болезненной хрипотцы голосом, Мадара сказал с трудом, будто снова учился говорить, — …сегодня или…сейчас… Тобирама всерьёз задумался. У него был выбор. Иллюзия выбора? Такая, флиртующая… Растущий серп луны скупо серебрил их силуэты; ушло за полночь, сегодня уже кончилось…а значит… — Сейчас. — уверенно произнёс Тобирама, а рука ласково, почтительно легла альфе на шею. Зрачки Мадары резко расширились со вспышкой, обозначая, что рассудок утрачен — его место занял гон. Его взгляд был тяжёлым…не голодным, а напряжённым от сдерживания. Месяцы железной выдержки и накопленной страсти дали о себе знать знакомым лихорадочным блеском в глазах, тот самый типичный азарт Мадары перед смертельным ударом и это последнее, что видели враги.  Он покрыл Тобираму собственным хаори, не ожидая ни возражений, ни знаков, стремительно перехватил поперек торса и закинул его на плечо. Учиха хозяйской походкой с необременительным грузом, направился в глубины мрачного дома. Сенджу поперхнулся воздухом, но не возражал, так как повис вдоль спины альфы, а на собственной спине замелькал чужой герб.  По пути бета нежно гладил его рельефную спину, пересчитывал застаревшие шрамы и смахивал остаточные капли воды… В спальне Мадары разум цеплялся за детали: деликатный полумрак, нет ни стола, ни стула, ничего лишнего кроме шкафа — возможно альфа здесь только отсыпался — на деревянном подоконнике колотые следы от острия куная, футон серел в углу комнаты, значит Учиха предпочитал занимать наблюдающую позицию и бдил даже во время сна.  И занавесок не было.  Наверное, он ложился когда темнело, просыпался на восходе, а спать днём привычки не было. Чисто военный сон ради подпитки организма. Это не разведка территории, и Тобирама сейчас не был стратегом… Это простое человеческое желание узнать своего альфу, своего мужчину, который небезразличен, через такие бытовые мелочи.  Стать ближе. Роднее. Здесь был настоящий Мадара, в этой комнате, в этих предметах и рутинных привычках, он видел его обнажённым не только телесно, но и духовно…такой интимный момент.  Его альфа. В груди стало трепетно-тепло.  До этого Сенджу умолял не переодевать постельное на свежее, так как оно пропахло Мадарой; он жадно тянул запах соли, пота и усталости….безумно сладко, ароматно, пусть не феромоны, хотя бы так, ему это было очень важно. Чувствовать его тёплый, человеческий, безопасный запах. Мадара так сильно нравился Тобираме. Сердце от чего-то забилось очень быстро, хотя такое состояние было чуждо для него.  Ткани слетели с беты быстро. Когда Учиха выгрузил его обнажённого на футон, бережно накрыл собой, еле касаясь поцеловал в надбровную дугу, Тобирама понял, что сильно, пьяно, безнадёжно обожал его…и не мог с этим ничего поделать; не хотел.  — Это…всё ещё я, — успокоительно убеждал Мадара шёпотом. Последнее что Мадара хотел, так это потерять себя и слиться с Тобирамой во время гона. Он до одури боялся сорваться, забыться, утратить контроль и причинить ему боль. Однако… Альфа лиц партнёров омег-то не помнил, как и процесса, но сейчас так чётко, чисто осознавал всю важность и чудесность этого момента, и гон почему-то его не накрыл с головой как раньше… Хоть и было дикое возбуждение, животный порыв сношаться, но разум был на месте. — Я знаю, — прикусил губу Тобирама, будто Учиха выкинул глупость; конечно это он, кто ещё.  Тобирама был напряжён, но глаза его светились как у кошки в темноте и желание там было что и прежде. Что-то ещё… Покорность? Доверие? Принятие?  Благодетели, которые Учихе бы он никогда не посвятил. Раньше.  Кто бы мог подумать что между ними такое будет… — Я так хочу тебя, Тобирама… — у Мадары всё внутри него сжалось от нежности.  Он понимал, что с бетой всё иначе, и подготовка должна быть соответствующей.  Но откровенно говоря, Учиха вряд ли вообще обратил бы внимание на бету, тем более так нежно готовил, чего не было даже с омегами, и он понял, что тут дело опять только в самом Тобираме. — Если станет неприятно, скажи.  Мадара словил его руки, почмокал костяшки на каждой, закинул себе на плечи и осторожно обрамив ему лицо ладонями, очень нежно, попеременно поцеловал веки, нос, щёки и вкусные его губы. Языком он трогал сухие чешуйки кожи, но не сдирал, а зализывал и не стал углублять поцелуй. Он потёрся об него щекой, и очертив носом линию челюсти, чмокнув острый угол, мягкими, мокрыми поцелуями ласкал шею, особенно задержавшись на любимом месте — с пульсирующей жилкой — и неспешно спускался ниже. Поцелуи были нежные, голодные, с мольбой перезревшего возбуждения… Бета был упругим, очень тёплым, альфа следил за его дыханием, грудная клетка умеренно вздымалась и опускалась под поцелуями.  У альфы нежно укололо в районе сердца. Учиха прошёлся языком по кости ключиц, с ямки затянулся ароматом, так как он там особенно нежный, робкий и беззащитный, такой пудровый, молочный, уже давно родной…  Было восхитительно, так горячо, сладко и невыносимо одновременно. От Тобирамы безумно кружилась голова, его запах пьянил, а собственные гормоны предавали.  — Ты мне нравишься Тобирама…так нравишься… — на повторе как в бреду бурчал Мадара, — свёл меня с ума давно…но почему я в таком ясном уме?  Он вшёптывал это в гладкую, очень нежную кожу, и чуть ниже, на груди, голубые вены, чьи ветви-корни ветвились, там Учиха осмелел, забываясь, лизал, кусал, кружа кончиком языка вокруг соска, он поставил собственную багровую метку. Уже можно было, и делал он это на невидимых чужому глазу участках кожи; так, чтобы Сенджу потом не возникал, что люди увидят, лишь бы не прикопался.  Он помечал его как любящий человек любимого, а не метил как альфа бету. Чистое доказательство любви, а не попытка овладеть как собственностью. И ставил он засосы так, чтобы никто не увидел. Мадара сам себе удивился, что думал о таком сейчас, учитывал Тобираму, ибо между ними близость не одной ночи, далеко не одной, а начало совместной, долгой жизни, где пристало бы жить мирно и идти на компромиссы. Параллельно он проверял состояние беты — нравится ли ему — и подавленные стоны, поощряющее давление на затылке давали понимать, что Мадара делал всё правильно; они подхлёстывали действовать дальше.  Альфа целовал медленно... будто хотел запомнить вкус каждой части его тела. Бета всегда скромно реагировал на ласки, и такая бурная отдача сжирала все последние границы контроля, но альфа должен был держаться. Хотя терпеть это было даже больно. Обхватывая ему ласковые рёбра, пересчитывая пальцами косточку за косточкой, он цеплялся за это как за якорь, чтобы не наброситься на Тобираму… Каждое касание как обещание. Обещание безопасности, любви и защиты. А ртом он ставил одну, вторую, третью метку, ещё-ещё -ещё, в этом было всё — привязанность, трепет, нежность, накопившаяся страсть, и что-то темнее…желание владеть, дикая ревность, животное собственничество и вседозволенность по праву обладания.  — Мадара… — низко, гулко протянул Тобирама не своим голосом, зарываясь пальцами ему в волосы.  Учиха посмотрел на него и его сердце чуть не остановилось от восторга и трепета. Тобирама был прекрасен… Сиял, как лунный свет на воде... Распалённый, заведённый, с мокрыми ресницами, он весь взмок с испариной на ровной коже, и Мадара словил языком эти капли.  — Перевернись, родной, — нежно шепнул он ему на ухо. Инициатива была полностью на стороне Мадары, и Тобираме было впервой пассивно отдавать себя другому, но это не означало, что ему не нравилось. Мадара стоил того, чтобы подчиняться ему; он стоил много большего. Его упруго перекатили на живот, и тело простёрлось на футоне — немного не по росту — а подбородок на предплечьях. Он взволнованно вздохнул в ожидании и подумал, что наверное Мадара будет брать его со спины, но ход мыслей нарушило что-то невообразимо мокрое, горячее и чертовски приятное между ягодиц. Бета отчаянно всхлипнул, так как это было ново, остро, безумно и абсолютно бесстыдно!  — А-ах, кха…да ты…издеваешься… Тобирама вцепился замертво в простыни и прикусил больно предплечье, ибо выносить такое в здравом уме было невозможно; с ума с концами он ещё не сошёл. Впрочем, он себя так успокаивал, а на деле подставлялся не стыдясь, но стоны свои гасил, так как со скользящими, дразнящими, глубокими ласками накрывало полным осознанием собственной открытости. Уязвимости. Мадара играючи надкусывал крепкие полушария, смягчая после поцелуями, а широкие его ладони не позволяли сомкнуться, но опять возвращался на положенное место и наглый, умелый язык вытворял безобразие, и было по-странному приятно, очень тепло и так нежно… Он давил языком упрямое сопротивление, широкими мазками исследуя тугие края и особенно серьёзно взялся за дело, когда Тобирама вымученно заскулил… Учиха усмехнулся прямо в сжатое кольцо, и толкнулся внутрь, будто распечатывая языком столь сокрытое место, и этим же языком, словно калёным железом, помечал Тобираму изнутри, запечатывая жгучими поцелуями от чужих.  Мадара специально перемежает глубокие проникновения с жарким вылизыванием, с такой жадностью, будто голодный зверь, дорвавшийся до добычи после недельной голодовки, и от самой мысли собственная плоть болезненными импульсами тяжелела… Это не только физическое наслаждение, чувство хрупкой уязвимости, непоколебимого доверия и глубокой, эмоциональной привязанности… — Ах, чёрт, Мадара, — зашипел Тобирама. К его радости, именно затронутой части гордости, ибо бете понравилось…слишком понравилось, это продлилось не долго. Язык пропал, и раскалённое нежное место садануло прохладой. Туда полилось липкое масло, с запахом Мадары; укрыв собой со спины, удерживаясь на локте, он ласково целовал ему шею и припал шумным дыханием к уху, едва губами касаясь хрящика, а пальцы бережно, осторожно начали проникать, раскрывать.  Не неприятно, но странные ощущение распространились по телу. Долго, методично, терпеливо, выгибаясь под определённым чувствительным углом, пальцы альфы готовили до онемения суставов. Импровизированный кляп уже не сдерживал стонов, и выпустив руку, Тобирама рвано потянулся воздухом, а всё тело содрогалось дикой тряской. — Это не всё… — прохрипел Мадара откуда-то снизу. Его сразу перевернули, не дав прийти в себя; покорно лёжа, Тобирама поглаживал хлопок под руками, будто проверял текстуру или температуру ткани. На самом деле силы выбило уже на каком-то круге неистового, страстного вылизывания и он не понимал, как выдержит остальное…сердце бешено колотилось, но не было ни доли сомнения. Только он выровнял дыхание и эмоциональное состояние после такого стресса… Тобирама резко вскрикнул, будто в него ударила шаровая молния в открытом поле. Только кровь осела, как его захватили в рот. Подло, внезапно и глубоко. Слишком глубоко, и Сенджу взвыл, пальцами вплетаясь в слегка влажные волосы Мадары, не то отодрать, не то насадить на себя глубже. Его тело, всегда такое контролируемое, подчинилось чистой биологии — стонам, конвульсиям — и странному ощущению блаженства. На самом деле оральных ласк у него было в избытке в прошлых связях: беты, омеги, но Учиха Мадара… На секунду ему показалось, что он потеряет сознание, так как такой властный, непримиримый альфа, человек с кровавой репутацией и вообще-то бывший враг! Так просто взял его в рот — мокро, жадно, с вызовом, чёрт возьми. Это осознание крыло с головой. Когда они столкнулись взглядами, Учиха смотрел на него. Его взгляд был дикий, почти безумный и животный. Его глаза сияли в темноте, таким властным, собственническим, как у самого опасного  в мире хищника блеском, и Тобирама на краткие три секунды задержал дыхание, так как сработали инстинкты самосохранения; кулаки сжались в его прядях, хотя до этого сбивал. Потому что Мадара дорвался до своей добычи, и пробовал её на вкус…но забьёт, сожрёт ли?  Тобирама проиграл телепатическую связь, чьи последствия словно искра катона, взорвались, опаляя и ослепляя; он смежил веки, откинул голову назад, и просто отдался ощущениям, удовольствию, Мадаре.  Каждый его лизок был как огонь. Каждое движение языка... Безжалостный дикий голод, словно хищник после долгой зимы, и Тобирама не ожидал такого напора. Никто ещё — никогда — не обращался с ним так обожаемо, желанно и одновременно бережно. Без стеснения и с настоящей страстью, никогда он не ощущал себя столь желанным и…любимым? — Мада…ра..я…сейчас… Предупреждение было искренним, но хотел ли он остановить его?  Нет. Хотел ли сказать «остановись»?  Никогда. Тобирама почувствовал его улыбку всеми клетками нервной плоти. Мадара был плотоядным по природе и атаковал как подобает своей натуре.  Жёстко. Уверенно. Смачно. И он делал своё: пускал за щёку, выпускал, и снова втягивал полностью на всю длину с  такими непристойными звуками, но чистым взглядом, мол, это святость.  И Тобирама понял: если он продолжит так сосать ещё минуту — он кончит. Минута прошла. Сенджу чрезвычайно пунктуален во всех жизненных аспектах, и стон вырвался у него сам собой — тихий, долгоиграющий, вымученный... Пальцы в волосах сжались сильнее, но не  остановить, а чтобы держаться как утопающий цепляется за спасательный круг. Его бёдра мощно вздёрнулись навстречу, следуя ритму его рта. Медленно... Инстинктивно... Без сознания. И впервые в жизни Тобирама Сенджу перестал быть бетой, младшим братом, советником Хокаге и шиноби. Он стал просто собой... Надёжно зафиксировав голову Мадары, намотав на кулак его волосы — тот не отстранился — он стиснул веки, взревел, с откинутой назад головой, вздрогнул в чужой рот. Учиха крепко держал ему колени, принимая каждый импульс без колебаний, до последней капли. Сенджу открыл глаза и увидел голый потолок. Казалось, на нём плясали цветные пятна. Сердце истерично бросалось из клетки ребёр вон, дыхание путалось в трахеях, совсем перестав качать воздух, так как вдохнуть сил не было, но он опустил взгляд вниз, чтобы увидеть альфу через муть наслаждения и…тот облизнул губы деловито, с таким невозмутимым видом, будто это в порядке вещей; остатки блестели в уголках его рта, которые он слизал, как последний глоток вина после застолья. Тобирама перестал дышать.  Мадара потянулся к нему, сминая по обе стороны от него простыню, поцеловал его в губы с нежностью, заботой, со вкусом Тобирамы.  — Родной, потрогай меня. Мадара навис над ним; его кончики волос щекотали кожу, он гладил, целовал ему лицо и поймав слегка влажные, прохладные ладони беты, провёл ими вдоль своих косых мышц. Он словно знакомил с собой, проводил сенсорную адаптацию, перед тем как раствориться в Тобираме целиком, из чего только мог состоять. Бета его гладил, альфа схватил его рот в поцелуе. Он длился вечность, полный чувств. Мадара целовал так, будто хотел сказать всё без слов. Всё своё обожание.  Все свои чувства. Про любовь. — Тобирама… — его сердце билось так чисто. Мадара вдруг остановился, отстранился на секунду и посмотрел ему в глаза. В его взгляде — целая Вселенная любви.Потом он снова уволок в поцелуй.  Его руки дрожали.  — Ты..готов?  Зрачки Тобирамы были широко распахнуты, а в них — незащищённая нежность и уязвимость, которую он обычно скрывал. Они смотрели друг на друга... и вдруг бета осторожно коснулся его лица пальцами, будто проверяя, реален ли Мадара?  — Ты великолепен... Голос Тобирамы тихий. Тёплый. Искренний. Не как похвала за силу или страсть. А как признание — человека, который вдруг показал нечто большее, чем от него ожидали.  Сердце Мадары остановилось. Он вдруг взял его руку... и поцеловал тыльную сторону ладони, запястье, потом ниже — к локтю, он целовал каждый сустав, каждую вену благовейно.  Потом прижал её к своей груди — прямо над сердцем. Тобирама почувствовал его сердцебиение под ладонью сильное, живое, оно билось ровно, но очень быстро. Они поцеловались снова, их дыхания смешались и пульсы совпадали.  И они слились.  Мадара ломал тесноту, но больше ломал себя. Каждый его толчок вглубь — как удар в самое сердце, но приятный, жгучий... Альфа целовал ему лицо, часто-часто, без перерыва, но было очень сложно пробиваться через невыносимую тесноту.  Болезненно. Кулон на цепи покачивался над лицом Тобирамы, и он подхватил его ртом, чтобы не мешал. Казалось, что у него бесконечный, но не из-за длины или размера, настолько он медленно проникал. В какой-то момент, от сильного сдерживания в глазах потемнело, и когда он оказался полностью внутри, Мадара сломался. Он хотел сорваться до дикого темпа, вбивать себя в такое тёплое тело как сумасшедший. Это было самое убийственное и жестокое испытание его самоконтроля. В висках густо забилось, сосуды сдавило, капилляры глазниц полопались, он прорычал громко, как раненый зверь, сжимая веки, прокусил зубами толстую цепь. Она разломилась как тростинка. Тобирама почувствовал на лице прохладу металла, цепь змеей скатилась по подбородку, но дальше покапало что-то мокрое, тёплое… — Мадара, у тебя кровь из носа… —  испуганно прошептал Тобирама, пальцами оттирая кровь.  — Чёрт… — прошипел Мадара, облизываясь от крови и зажав её простынёй. Тобирама притянул его лбом к своему и сказал: — Не сдерживайся, мне приятно… Мадара переплёл их пальцы, твёрдо сжал ему ладонь, закрыл глаза и почувствовал его чакру, легкую, как дыхание, игривую, совсем непохожую на ту мощную разрушительную силу одного из сильнейших шиноби. Теперь это было просто утешение, успокоение и полное принятие его. Нежное. Как альфу. Как мужчину. Как любимого?  И он начал движения, без грубости, но со страстью, осторожные, но уверенные; он вгонял себя с любовью. — Мой. — Мадара замер на секунду, его сердце переполнилось.  — Твой. — Дыхнул ему в рот Тобирама и их дыхания сплелись. Да, полностью. Всё его тело, душа... даже дрожь в теле сейчас принадлежали Мадаре. Учихе было недостаточно целовать его, быть внутри него, ему хотелось распаться на атомы и раствориться в Тобираме, стать одним целым, единым организмом.  Мадара открыл глаза и увидел Тобираму.  Он судорожно дышал, его ресницы светлые, длинные дрожали, и влага в них застряла; его тёплое, родное дыхание чувствовалось тонкой сластью, напоминая уютный домашний очаг.  Запах Тобирамы ассоциировался любовью.  Его тело пахло молоком, чем-то родным и домашним, касаясь кожей кожу, вдруг Мадара понял, что никогда не забудет этого аромата, понял, что никогда уже не сможет сравнить их с другими запахами и другими прикосновениями. Тобирама протяжно застонал, и он понял, что ни один голос не сможет его сводить с ума, он поцеловал его и понял, что никогда не пожелает других, кроме этих с чётко-выраженным контуром губ, с формой мягкого полумесяца, медовых и покусанных. Он вдруг понял, что с этой секунды для него есть только Тобирама: его выпуклые ключицы, его бледные засечки, глаза оттенка красного под ярким солнцем, смотрящие из-под светлых ресниц, его тонкая, прохладная кожа, не сравнимая ни с одной из тех, что он касался. Тобирама стал для него таким родным, таким… …всем. Он понял это.

***

Он вошёл в зал совещаний, до этого побывав в резиденции Хокаге. Там он решил судьбу секретаря, повысив Фушиму до руководителя его личной картотеки, несмотря на личную неприязнь и конфликт, так как просто увольнять его было бы бесчестно. Знак обоюдного примирения, но по большей части всё это только из-за корыстных побуждений — Учиха принципиально бы не мог терпеть альфу возле своего беты. Заместил его своим человеком, единственным бетой в своем клане, самым исполнительным и надёжным — Учихой Хикаку — он был его личной правой рукой.  Бету, к тому же своего приближенного видеть рядом с Тобирамой было легче. Спокойнее и менее ревниво.   Хотя бы контролируемо. Все старейшины уже сидели за столом, как только он занял место во главе стола, разговоры умолкли. Мадара слушал их, кивал, но мысли были только о Тобираме. Он сел, положив папку перед собой, и его лицо стало каменным, никаких эмоций, лишь сосредоточенность главы клана. Он не спал вообще; до восхода солнца они с Тобирамой были близки, и бета отрубился после какого-то там раза оргазма, шестого, может седьмого, но он потерял сознание ещё когда Мадара был в нём. Альфа посторожил его сон, час - другой, прижимая к груди так, словно если он его отпустит, Тобирама исчезнет, потом пошёл по делам, так как спать не хотелось вообще, хотелось светиться, жить и любить Тобираму. Столько энергии и сил не было со времён начала боевого пути. А может никогда. Может это счастье хлестало, а не жизненные силы. Старейшины начали докладывать: о налоговых сборах, пограничных конфликтах…всё было скучно и формально, но он слушал внимательно, каждое слово.  Совещание длилось два часа.  Мадара редко вмешивался, только если решалось что-то принципиально важное, тогда его низкий голос звучал чётко, без колебаний. Когда обсудили последнюю тему, старейшины начали прощаться, а Мадара уже думал, в какую лавку по пути зайдёт, что возьмёт на обед и проснулся ли Тобирама.  — Вы сегодня…спокойнее обычного. — заметил один из старейшин.  Обычно Мадара был злобный и разговаривал на повышенных тонах. — Да, утро хорошее. — Мадара лишь слегка поднял бровь.  Он ответил гладко, без никаких подробностей. Старейшины переглянулись, они знали, если Учиха Мадара в приподнятом настроении, это значит либо победа на поле боя…либо личное счастье.  Боёв не было.  Побед тоже. Мадара выходя из зала совещаний, бросил через плечо, как неоспоримый факт: — С этих пор никаких браков по расчёту, только по любви.  Солнце через окно падало на глаза, освещая лицо. Тобирама определил по его высоте, что уже неприлично поздно, точно время обеда. В комнате было тихо, спокойно.  Спальня Мадары. Он был в его доме.  Стоило попробовать присесть, как он взвизгнул, тут же упал ничком. Тело, мышцы, все болело будто его растащили по частям. Но то была приятная боль, трепетная… В памяти всплыло вчерашнее событие… О, их первая ночь с Мадарой. Где-то в голове явилась мысль, что для первого раза они перестарались: занимались любовью до рассвета, потом сознание накрыло темнотой, Тобирама даже не помнил, как уснул. Альфы не было, но рядом с футоном стоял поднос с густым, ароматным бульоном, а в нём аппетитно плавал сочный кусок говядины на кости, рядом графин холодной воды, ещё не остывший кипяток и записка чётко в форме квадрата. Тобирама развернул и прочитал: Прости, что не давал тебе спать всю ночь. Это повторится.

Твой Мадара.

Тобирама согнулся, застонал, как уставший зверь, лицо залило эмоциями, казалось, он покраснел до кончиков светлых волос, их же теребя пальцами, он проклял тот день, когда связался с Учихой, но потом поднеся к губам, нежно поцеловал записку и улыбнулся.