Альфа-бета

Хищная птица парила, выписывая правильные, плавные круги, потом резко падала и тут же взмывала, трепеща крыльями. Юноша спрыгнул со склона, поросшего густым орешником, перекрытого иссохшими ветками, и, нырнул щукой в остров жёлтой осоки сквозь затаившийся туман. Технично приземлился на полусогнутых, опираясь руками о почву, застыл, возведя взор на небо: оценил время и погоду, а птице присвистнул. Птица само собой, отозвалась, круто пикируя с пронзительным клекотом, послушная привычному голосу, хоть и не хозяина. Он подставил левую руку когтям сокола, облачённую в перчатку из плотной, жёсткой, замшевой кожи.  — Тоже без добычи? Рю, я рассчитывал на тебя, эх… — усмехаясь по-грустному, он потёр птицу по клюву и угостил сырым мясом, — …домой.  Учиха Изуна не вникал в соколиную охоту, не разделяя страстного увлечения старшего брата; его душа тяготела к охоте из лука, являясь стрелком метким и азартным, любил выслеживать дичь на своих двоих. Но вдруг утром захотелось чего-то нового, когда алкоголь уже не глушил, раня глотку и внутренности, но на сердце немело — чуть не помнилось, о чём там болело. Болело Сенджу Токой, с которой они в разладе — но доподлинно не в разлуке — стоило увидеть, как та плыла под руку с другим альфой, прямо как приличная женщина… Изуна был влюблён, нет, уже любил, так как впервые в жизни поступил не по масти Учихе: увидел своё у чужого, но не стал публично заявлять права — она бы взбесилась — он бы потерял её без возврата, пришлось закрыть глаза и пуститься куда-то в леса, сберегая остатки гордости…. …сердца. По пути домой Изуна запетлял через вересковую полянку до бурелома, где расставил силки пару дней назад. Знакомые тропы вились изломами, нашёптывая кривые пути, чьи усилия пускали по ложному следу, так как что-то там внутри разбилось осколками снаружи, рассыпаясь под ногами, опутывало, и, теперь этот лабиринт доконал, вынуждая бродить скитальцем в собственных землях.  Изуна охотился, но сам пал жертвой. — Пусто-о…пусто, пусто…и тут пусто. Будь я твоим хозяином, подох бы от голода, а, Рю? — птица ничего не ответила, но моргнула, безмолвно разделяя беседу.  Никогда Учиха Изуна не возвращался без добычи и трофея.  Ни с охоты, ни с войны.  Силки Изуна не любил. Когда мать умерла, отец был в долгих походах, исходя от голода, капризничая, он доставал старшего брата. Юный Мадара, на которого легла вся ответственность за рутину клана, измождённый от быта, тренировок и признаков первого гона, впервые в жизни наорал на Изуну, швыряя ему под ноги катушку проволоки.  «Мне некогда, Изуна, хоть силков что ли наставь! Сам!» Изуна без должных навыков угодил сам в ловушку, так как выпутаться из коварной проволоки было невмоготу. Мадара, напуганный до смерти, отыскал его в глуши искусанного в туче гнуса, и больше никогда свой темперамент об родного брата не точил, а всю ночь прижимал к груди. На Изуну вообще никто никогда не орал, даже Сенджу Тобирама, как бы Изуна ни выплясывал на его характере, он никогда не прыскал на него тоном громче презрительного вздоха, просто складывал печати и выпадал мечом, а Сенджу Тока орала… Изуна возвращался звериными тропками, напоследок выпустив Рю для разминки крыльев. Он заметил клин диких гусей, тянущихся к югу болезненным сентябрьским утром. Зима подпирает.

***

«Кончаются…и не в том беда. Толку нет уже. Больше терпеть не могу. Не хочу.» — Мадара зловеще клацнул зубами по таблеткам, подсовывая последний блистер за ворот.  После трёх горластых соседских петухов, он пробудился потухая от голода — физического, сексуального, телесного, морального всех видов и форм — хотелось этих самых петухов пустить на завтрак. Но снился сон, в котором Тобирама делал неприличные вещи, так что он почувствовал собственный стояк через дрёму, а младший Сенджу разливаясь мягким стыдом на прекрасных линиях, багровел и стонал как при жизни…спалось просто блаженно.  Мадара после утренней разминки, включающих в себя отжимания да планки, сидел на веранде угрюмый, с перекошенным лицом жуя не такие уж горькие таблетки. Мадара тренировался часто. Каждую свободную минуту тренировался, разминаясь, изгонял из мускулов мерзкое, вредное онемение, застой крови и дикое желание убивать наравне с порывом совокупляться. Два дня после поджога храма, целых два дня Хаширама приседал на уши, весьма искренне беспокоясь о друге, что тот навлёк на себя божескую кару, а после смерти адские муки… Потревожился денёк, умасливая духов всеми существующими и выдуманными молитвами, то есть подкупая щедрыми подношениями, а на следующий день возвёл на руинах новый, слишком величавый для обитающего на отшибе континента храм. Впрочем, без доумок на то от Тобирамы, Хокаге бы палец о палец не ударил, ловя лишь панику.  Тобирама обещал вступиться, и своё обещание сдержал.  Но хорошего в этих днях было больше: они чудесно насладились обществом друг друга, сбегая от посторонних взглядов в их места. Ныкаясь на веранде Мадары, сокрытые усталой ночью играли в го, а после выпивали сливовое вино, даже один раз сидр Изуны — во вкусе которого ничего подозрительного не было — и, шальные от головокружительной хмели, брались за игры более азартного характера как кости или карты, потом обнимаясь, часами целовались… Днём они рыбачили, в том самом ручье за яблоневыми садами, пользуясь сезоном, когда форель мечет икру. Но Тобирама рыбачил грамотно-чисто, держась мимо нерестилища на мелководье, когда как Мадара — далеко нерыбак, близко браконьер — закидывал крючок в самую сердцевину плодящихся единым организмом рыб, чьи бока вспыхивая радужными боками, напоминали живое серебро. Тобирама осуждал взглядом, не одобряя неэтичную рыбалку, а Мадара не оправдываясь говорил, что вовсе это не браконьерство, а выигрышная стратегия, и с точки зрения морали Учиха вообще-то слеп. Но то если драматизировать; он просто не любил рыбалку, скучную и бесстрастную, так как азарт загривок не трепал, а терпением пока клюнет, он не располагал. Да и подписался на это ради поцелуев, чисто позажимать у бережка Тобираму, но тот был слишком серьёзно увлечён процессом, больно хлестая по рукам и губам… О нет, Тобираму не отталкивала безнравственность Учихи, который снижал популяцию форелей.  Вот уж точно нет… Учиха эти самые форели пережаривал до черноты и пересаливал до конца, поговаривая, мол, рыба сама впитывает столько, сколько надо, а заправлял розмарином, который сочетался с мясом, а к рыбе бы лимон, но Тобирама молчал, хотя предпочитал только тушёную и пресную, понимая, что вкуснее ничего не ел.  Тобираме очень хотелось Мадару, и тот это знал. Видно по чакре, которая замирала на краткий миг, не текла и не билась, восторженная до обморока. Учиха мог просто смотреть на него, а Тобирама который выдерживал раньше шаринган, отводил глаза от взгляда бархатной бездны, в которой растворяясь, не чувствовал дна и собственных ног, и стоило горячими ладонями повести по самым скромным частям тела, он достигал пика сенсорного оргазма — даже если не признавал тактильностей — Тобирама льнул плотнее, забываясь, подставлял свои самые чувствительные, потайные места, сминая чужие губы своими, касался их языком и дурел-дурел-дурел с каждой секундой всё сильнее, даже не силясь поймать ускользающий рассудок.  Рассудок это фундамент личности Тобирамы; он доверил всего себя Мадаре. Так дурел, что падал на колени, сходя с ума от запаха плоти и вкуса смазки на языке, отсасывая часто и сочно, а потом дышал, вылизывая остатки, глотал до последней капли, что Мадара уже не помнил, кто он такой. Уже не глава клана и не сильнейший воин, обнимая Тобираму, переплетаясь чакрами в одно, имея его в горячий рот, изливаясь туда же, он всего лишь альфа, безумно влюблённый в бету, который сводил с ума робким неумелым минетом. Мадара был уверен — Тобирама придумал так много техник — уж технику глубокого минета он как-нибудь да усвоит. Впрочем, грех жаловаться, было и так прекрасно. Это согревало, возбуждало, пробуждало трепет и гордость одновременно, что такой особенный бета как Тобирама, принадлежал ему. И ловя малейший его вздох, Мадара  болезненно ревновал, так как дурацкие слова того альфы заели, возрождаясь каждый раз, когда они с Тобирамой делили близость, и тогда он жалел: паскудника надо было убить. Кем этот альфа для него был? Когда-то давно, в гуще противостояния меж кланами, отдаваясь горячке боя, Мадара иногда замечал их вместе. Ничего такого в этом не было, союзники как союзники, они действовали рука об руку. Но однажды Мадара искренне удивился, увидев, как Тобирама обрабатывал пустяковое ранение альфе: тонкие пальцы вибрируя от трепета, заботливо касались чужого тела, а бледные губы поджимаясь в невидимой улыбке, дрожали; столь чувственный арсенал эмоций не адресуется простому соратнику. Так смотрят на тех, в кого влюблены. Или любят. Тобирама больше никогда ни на кого так не смотрел.  Что же этот альфа ему сделал, какую боль причинил, каким проступком он что-то в нём надломил, что эти самые нежные взгляды в нём потухли, и отныне гордый дикий океан обернулся тихим прудом без течения, чья поверхность напоминала зеркально-гладкий штиль… Любил ли Тобирама, целовал, ублажал ртом и принимал его в себя? Это его не касается, но мысли в которых Тобирама отдавал своё тело и сердце другому — убивали. Он задыхался в припадке от дичайшей ревности — и почему-то бессилия — он уже хотел спросить в лицо, но каждый раз казалось неуместным, а носить в себе это наравне с гоном уже не моглось. Мадара никогда ничего такого не испытывал, не влюблялся и не любил, что такое он это не знал, но зато считал себя слепым кровожадным орудием, кем-то таким, кто бездумно и беспощадно убивает — наёмником — который оттирает кровь с клинка и пересчитывает деньги за вражеские тела, но вдруг он прозрел. Стал другим. Ласковым. Нежным. Внимательным.  Отныне шаринган сопутствовал ему не чтобы предвидеть атаки, а распознать тайные и невидимые эмоции на холодно-строгом лице Тобирамы. Он тайно сохранял самые сокровенные моменты с ним. Если переносица пропаханная глубокими бороздами от тяжкого мышления разгладилась, значит Тобирама отпустил контроль — что бывало крайне редко — исключительно на груди Мадары. Чем тяжелее его рука и строже голос, тем сильнее смущался и этим говорил «да», и если когда-нибудь Сенджу Тобирама перейдёт с грозного тона на тихий шёпот, то он серьёзнее некуда. Мадара выучил наизусть Тобираму целиком, и очень хотел быть первым у него во всём. Это не желание оправдать свою значимость или потешить эго. Вернись он в прошлое и будь Мадара первым, он бы показал ему, каково это — любить Тобираму — сберегать, защищать, отдавать ему всё и никогда не причинять боли; он бы показал ему правильную любовь — любовь-безопасность — наполнять, а не забирать, может тогда он не был бы столь подозрителен к миру и строг к себе… — О мать моя, — Изуна скривил свою красивую физиономию, — брат, ты щедро феромонами распылился, аж глаза слезятся…гон? Мне уйти?  Изуна зажал краями балахона нос, тем самым обнажив крепкий торс, вторгся через парадный вход, но застрял в коридоре, разделяющий гостиную от столовой. — Близко, но пока нет. Только недавно принял подавители, — Мадара откинувшись назад на ладонях, обернулся на брата, улыбаясь, — иди сюда, садись рядом, давно тебя не видел.  Учиха презирал собственный гон и природу альфы и ненавидел, когда это брало вверх над ним, считая слабостью, поэтому научился контролировать и не поддаваться омегам, инстинктам, паршивым обстоятельствам и даже роковой судьбе, а будучи доминантным, это требовало большей ответственности и усилий, так как его феромоны подавляли любого альфу — кроме Хаширамы, такой же по сути доминант — а нечаянно хапнув ядрёный концентрат, омега могла истечь не по циклу. Но с Тобирамой эта система сломалась.  Он никогда не оставлял запаха на партнёрах и никого не метил, но с Тобирамой организм вспыхивал самостоятельно, и его запах неосознанно так по-родному ложился на нём… Потому что сердце контролировать невозможно. — Я завёл Рю в клетку, на охоту ходил. Ты на подавителях? Сколько уже? — Изуна прошёл по чистому полу босыми ногами, ощущая прохладу; присаживаясь на досках веранды, совсем не рядом с братом, он кинул в Мадару тревожный прищур, — брат, у тебя проблемы какие-то? Почему ты сидишь на них? Ты будешь готов к равноденствию? Скоро уже. — Я бы не назвал это проблемой, но твоя забота обо мне из солидарности альфы греет меня…чего так далеко уселся? Ближе давай. Как охота? Сто лет тебя не видел. Я буду готов. И пойдёт с нами Тобирама. — Я как брат о брате. Мы ничего не добыли, — Изуна убрал края одежды с лица, позволив себе пофыркать на брата, но тут же пожалел, попёрхиваясь, — нет уж, я не могу дышать…и что ты сказал…Тобирама?  «Изуна и без добычи?» — удивился Мадара. — Опережая твои вопросы, Изуна, уметь сотрудничать, помнишь основу перемирия? — Мадара напомнил ему, так, на всякий случай.  — Я и сотрудничаю, мы с Хаширамой отлично ладим! Это потому что мы забыли о тебе? После ритуала? На это обиделся?  — Изуна то, что ему понравился твой сидр, а потом вы догонялись чем покрепче, это не сотрудничество… — Учиха старший запихивая руки в широкие рукава, ворчал как старик, — вы оба знатно прикладываясь к бутылке не просто забыли меня…а все дни проторчали за азартными играми.  — В этот раз будет невыносимо скучно, а если этот нудный Сенджу начнёт говорить… — Изуна укрывая лицо ладонями, страдальчески застонал.  — Ты сам как? — спросил он, игнорируя кривляния брата, охотно желая сменить тему, — хочешь поесть? Изуна помимо тоскливой скорбящей ауры, носил на мине неестественную бледноту и отёки мучительного похмелья, полёгших на добротных чертах глубокими штрихами недосыпа и бороздами вдоль щёк. Впрочем, эти мелкие нюансы не портили общей картинки — Изуна отличался изящной красотой, исключительной даже для Учих, и пара-тройка морщинок придавали ему более оригинальную, загадочную привлекательность. Сам Мадара по возможности избегал алкогольных приключений, по опыту попоек с бездонным Хаширамой, чьи гены моментально заживляли не только раны, но и с чудовищной скоростью перерабатывали какую только можно выпивку, даже самую палёную— перебродившего сидра его же брата — но состояние, в котором пребывал Изуна, не было ему совсем уж чуждо. — Ну как я…единственное, что я хочу делать, это мастурбировать десятку раз за день до судорог в ногах и лежать как труп на своём грязном футоне. — Изуна выложил на одном дыхании, потом тяжело вздохнул. Мадара точно не станет ему говорить о том, что восьмой месяц на таблетках. Изуна этого не поймёт, так как такое надо только пережить, но судя по его меланхоличному настроению, он уже готов разделить ту же братскую участь… — Интересное использование свободы воли… — Мадара сложил руки на груди, хмыкая, — таковы прелести мирной жизни. Засиделся в селении? Или вы окончательно расстались?  — Она любезно провела со мной гон, а потом знаешь, что сказала? — Изуна отхлебнул из фляжки, прищурился, тяжко вздохнул. — Что не хватило? — уверенно предположил Мадара. Сенджу Тока являлась особой темпераментной и очень требовательной, так что Мадара допустил не с воздуха такой расклад. — Перед тем как бросить, она таким образом пожалела меня…так я и полюбил жалость. — Изуна нервно рассмеялся, бархатным и мягким тоном, но всем мрачным видом выражал печаль, — а сказала что бете и альфе смысла нет быть вместе…что я наследник рода, мне бы своего уже завести, а в нашем союзе…сам знаешь, ребёнок это очень редкое явление…а сама уже с другим ходит, представляешь?  Мадара мог представить. Но не хотел.  Все примеры сводились к Тобираме. — Изуна, — Мадара очень внимательно посмотрел на брата, — ты не веришь её словам и действиям, так в чём именно дело?  Изуна громко выругался, рыча, упал на пол, распластываясь корпусом на уже прогретом уличном полу, так как сейчас солнечная сторона. Оба они помалкивали каждый о своём некоторое время. Изуна отстукивал бешеный ритм внешней костяшкой указательного по доске; он так делал ночью перед битвой, покончив смазывать оружие, точно так же откинувшись на веранде, делил сам с собой молчание и не терпел когда его нарушал даже Мадара. И так до утра. О чём он думал, и что за всем этим стояло — известно только ему одному. Однако перед последним боем, он пропустил этот ритуал, ибо Мадара уговорил его всё же лечь спать.  Он проиграл впервые в жизни, чуть не погиб, а Мадара винил себя и больше никогда не лез в чужие традиции, но с тех пор не замечал за Изуной устаревшей привычки.  Боёв уже не было, или же он что-то вместе с этой привычкой отпустил.  И вот она вернулась вновь.  — Сенджу же всегда брали первые инициативу и обходили нас? Знали заранее нашу тактику, захватывали стратегически важные объекты, первые предлагали союз…пока мы думали — они действовали. Я не знаю, женская ли интуиция, а может работа шпионов, но она бросила меня первая…знала ли? Не знаю. Она Сенджу. С ними всегда всё так сложно…воевать с ними было в разы легче, а жить в миру порой невыносимо… — Мадара заметил белеющие фаланги пальцев Изуны, стиснутые на краю досок веранды, — …старики велели мне жениться. На омеге. Мадара без слов прошёл в столовую и наложил остатки вчерашнего ужина: рыбу и тушёные овощи.  — Поешь, — он вручил тарелку Изуне, садясь чуть поодаль, заложил ногу на ногу и с интересом стал рассматривать ковырявшего палочками рыбу брата. — Ты же не ешь рыбу? Тьфу, да ты пересолил! Не думал, что рыбу можно превратить в подошву…ужас брат, ужас, решил меня добить этой парашей? — Изуна совсем забыл про свои заботы, ребячливо оплёвываясь. — С каких пор ты вообще готовишь? Ты мне в детстве не готовил! Тётушка кормила нас после мамы, помнишь…о, вот овощи очень даже ничего…съедобно.  — Параша? Мне сказали вкусно, — Мадара бесцеремонно полез рукой в тарелку и оттяпал кусок рыбы, запуская себе в рот, — прилично… Мадара был чрезвычайно простым в хозяйстве, со скромными запросами в еде и других элементах быта для человека его происхождения. Исключение — высокоточное оружие, быть может хороший алкоголь и высочайшего качества снаряжение для экипировки, что являлось по сути общностью всех шиноби. «Тобираме понравилось…» — теплом отозвалось в груди. — «А вот овощи тушил он, ха, Изуна знал бы ты чью стряпню нахваливаешь.» Он подумал о Тобираме, и глотку полило невероятной нежностью, а в паху болезненно запульсировало тугим узлом, и Мадара закинулся подавителями, параллельно вслушиваясь в Изуну и пытаясь усмирить стояк. — Кто сказал? Ты сказал? Розмарин, чёрная корка, тмин и ещё всякий специфический букет отравы…гадость, брат, гадость, ты горазд на грязные фантазии, это совершенно не вкусно… —  морщась, Изуна вынес свой безжалостный вердикт. Мадара заметил, что Изуна прикончил все овощи, а вот кинзу аккуратненько горкой оттеснил к «гадкой рыбе». Как и в детстве. Как и всегда. Изуна что до войны, что после, был таким же младшим братом.  Бесценным, много долюбленным, оттого знающим себе цену и немного надменным, обретя веру в себя, не давал он маху никому. В детстве он только и делал что таскал сирых и больных зверушек, и даже Мадара прикипел к птенцу сокола, выхаживая да так и оставил себе. Именно это зародило в нём увлечение соколиной охотой. Вопреки тому, что Изуна безжалостный с врагами, он самый мирный и преданный из Учих, с добрым и мягким нравом. Он очень хотел жить мирно, любить и быть любимым. Никто об этом не знал, а Мадара это знал и помнил. Мечта Мадары давно сбылась в этой самой Конохе, где брат его был как на ладони, живой и здоровый, а какая мечта у Изуны?  У старшего брата потянуло где-то под сердцем. — Изуна, — Мадара положил руку на плечо брата, — ты собирался уйти от неё?  — Я люблю её.  Любовь и кровь. В них сила клана Учиха.  Первое — обретённое, второе — родное. Проклятие или дар, но ломали себе над этим головы только чужаки, чьи умы желали раскрыть секрет их силы и сокрушить, но вот сами Учихи над этим не думают. И властителями ради правления они никогда не хотели бывать, это лишь доумки злых, завистливых языков, а Учихи просто любят, просто живут, просто убивают за эти два фундамента основы их клана.  — Давно тебя окучивают?  «Мне они не могут ничего такого предъявить, потому накинулись на тебя…» — подумал Мадара.  — Месяц… — Велели, говоришь…тебе, Учихе Изуне, моему младшему брату никто не имеет права велеть, — Мадара злобно ощетинился, грубо плюнув себе под ноги, — ты сам знаешь что она так поступила ради тебя…поговори с ней и живи свою жизнь.  — Но они же старейшины? Брат? — Изуна с проблеском надежды глянул на брата.  — Не слушай их, тем более не подражай этим немощным старикам, все они как один спились и скоро отправятся к праотцам, вот и лезут в чужую постель, ибо своей нет давно. — Мадара расхохотался во всё горло, потом внезапно умолк, сжимая челюсти клык о клык, произнёс, — я глава клана, твой старший брат и это моя ответственность. Я всё решу. Он покрутил шеей, разминая позвонки, а потом потянулся к небу. Воздух на улице завис тёплый, парной, а облака напоминали пенку молока. Мадара думал о Тобираме.

***

В детские крики, без того раздражающие, врезался ещё более горький плач. Тобирама мял кости на полигоне с сокланавцами, элементарно испытывая новые приёмы, как налетели мальчишки примерно одного возраста, орущие и неугомонные, просясь попрактиковаться тоже. Младший Сенджу спарринговался с альфой, но не закончив приём, направился в сторону шума. — Тобирама, только не нянчись с ним, — подходя к эпицентру хаоса за Тобирамой, молодой альфа набочинился, сунув руки в карманы. Сенджу подобрал ревущего с грунтовой земли ребёнка. Малыш лет пяти, на руках сильного и высокого мужчины, угомонился сразу, только икота осталась, напоминая о плаче навзрыд. — Самый маленький, обижают тебя? — спросил Тобирама осторожной интонацией, потом обратился к альфе, — Фушима, пока что перерыв, иди к остальным. Фушима безнадёжно вздохнул, так как предсказуемая реакция Тобирамы сорвала спарринг в самом разгаре. Но винил конечно не чуткого Тобираму, а орущего сопляка.  — Со мной никто не хочет…сражаться, говорят я бестолочь пузатая, — чёткой дикцией пролепетал малыш, несмотря на отсутствие двух-трёх передних зубов. — Ты один тут? — Тобирама поочерёдно смахнул с пухлых щёк смесь грязи со слезами, а с золотистых волос вытряхнул палые листья с сухими веточками, — хочешь, научу кое-чему? — Мои братья там, — указал он пухлым пальцем в сторону альф, дружелюбных, которые в шутку дурачились с более рослыми мальчишками, — да-да-да, ура-а!  Хаширама и Мадара проходили вдоль полигона, собираясь потрошить толстенную папку бумаг, несмотря на выходной нужно было отштамповать символически парочку ненужных, но просроченных бланков.  Мадара, которого вчера Тобирама баловал своими прогрессирующими умениями в минете, усмирив его ровно до первых не благостных новостей от Изуны, кипел от гнева; за зря его бета так старался… Для пережравшего до гладкого донышка пару бочонков сидра Изуны, Хаширама был очень бодр, просто зевал и нудел, а волосы его гладкие и блестящие, практически идеальные, были ладнее волос половины населения омег Конохи — если не страны — и сияние локонов его на солнце слепило Мадару, до больного зуда и белёсых пятен в глазах слепило, дико бесило тем самым.  Повыдирать ему патлы. — Что за сопля прилипла к груди Тобирамы. — Мадара остановился, щурясь, напряг зрение.  — О, Тобирама-а! — рупором он сложил руки ко рту и громко заорал, шугая в округе птиц и малых детей. Тобирама кивнул ему, на Мадару посмотрел невзначай, остальные кратко поклонились Хокаге, главе собственного клана, в первую очередь.  — Ну он как всегда, носится с детьми…знаешь, Тобирама всегда был старшим братом куда лучше меня. Наши младшие обращались за поддержкой только к нему, да что там, я тоже… — Хаширама тепло улыбаясь, махнул рукой брату, — вот бы ему семью и детей своих.. Но Хаширама знал, что натура его брата совсем иная, сам говорил, что семье вряд ли бывать — в угоду своим целям и во благо селении — и старшему брату оставалось только вздыхать на уровне пожеланий о племянниках и невестке. — Дурак Хаши, твой брат наигрался в родителя пока с тобой нянчился, наверное своих детей никогда не заведёт. — буркнул Учиха, больно ткнув его в бочину. Мадара пассивно агрессировал, хотя он и пассивность рядом не стояли. — Ты опять без настроения? — обиделся Хаширама,  — у меня стресс, не ворчи ты… — Стресс, Хаширама? У тебя замечательный друг, ты Хокаге в лучшем селении, у тебя прекрасные подчинённые… — Учиха взорвался, — это у меня должен быть стресс, это у меня друг полуидиот, это я живу в чёртовом болоте где бумаги валом и меньше не становится, это я работаю с дегенератами…и вообще у тебя лучший младший брат, лучше просто не бывает, стресс у тебя, ну конечно! Заткни морду, нытик, вали работай, а то по жопе наваляю!  Неизвестно кто зачинщик, но следующие несколько минут ушли на дёргания волос, возню кулаками, обмен оскорблениями и пинками. Мадара если мог чему-то радоваться, так исключительно тому, что они успели мелькнуть за пышную полосу деревьев не успевших к осени растерять свою листву, и никто его не видит с полигона — слава богу особенно Тобирама — ибо сценка была воистину кретинская. — Хватит! — заорал Учиха, очередным пинком, крайне сильным откинув Хашираму на приличное расстояние; нелепость низкосортной разборки настигла где-то на шестом пинке по пятой точке, — господи, что за идиотизм…это заразно, всё из-за тебя!  — Чёрт тебя побери! Что с тобой? Мадара? — крикнул на него Хаширама, держась за побитое лицо; обиженно кинул в него кусок земли, от которой друг легко увернулся. Учиха в ответ со всей дури пнул по камешку, который со свистом полетел прямо на Хашираму.  — Ты совсем? Чуть в лоб мне не попал! — возмутился Хаширама, вовремя подорвавшись на ноги.  — Переживёшь. Учиха, оттирая лицо рукавом, нервной походкой взял курс к полигону, взметая за собой пыль с сухой травой. Откровенно говоря Мадару всё бесило, начиная от жмущих в тисках яйца гона, заканчивая старыми хрычами-старейшинами, а нытьё Хаширамы осью вклинилось в этой ситуации — рыча, воя, психуя хотелось в пух и прах снести всё к чёртовой матери на чём свет белый стоял, да так, чтобы после карту пришлось перерисовать, так как инфраструктура минимум на одном континенте бы исказилась. А Мадара мог так, если бы очень сильно себя не держал. Однако спровоцировал Хашираму специально — только он мог выдержать эти самые нападки — на нём Учиха немного душу успокоил, хотя бы за это ему благодарен, но вслух не скажет.  — Да тебе гон на мозг давят, сходи уже на блядки! И не срывайся на моего брата, иначе не пущу с тобой! Ты обещал!  Хаширама вытирая окровавленный нос, крикнул вдогонку удаляющейся злой спине Мадары, потом шлёпнул себя по губам, так как согрешил бранными словами, чего не позволял себе даже в мыслях и никогда в сторону друга. Хаширама ему не побил лицо, а Мадара целился исключительно в нос, но камушком видимо хотел доприкончить. Люди не меняются. Хотя полуидиотом назвал, уже не идиот, это тепло погладило по сердцу; Хаширама улыбнулся, стеная от боли. Хокаге раздражал болтливостью и легкомыслием, но Учиха пользовался его благородством и отзывчивостью, в самом деле прислушивался к советам друга, спорил-спорил, по мордасам бил, а потом прислушивался. Хаширама прав, он обещал ему, надо сдержать своё слово.  Чертыхаясь себе под нос, Мадара протиснулся сквозь кучку бесячих малолетних шкетов. Он пересёк полигон, обходя мелочь под ногами; как бы не поддать им по пути к Тобираме. — Проклятие, — прошипел Мадара, — откуда столько детей… — Мадара? — до сих пор укачивая хнычущего малыша, Тобирама поднял брови и уставился на злую гримасу. Вся злость куда-то делась, стоило услышать этот голос. — Тобирама? Ты учитель теперь? Воспитатель? — Мадара не очень дружелюбно глянул на мальчика, который ручонками своими вцепился бете в грудь, прямо не отодрать; сопляк ответил Мадаре тоже не очень-то сердечным взглядом, — послушай меня мальчик, ты уже большой, иди покидай сюрикены, буду благодарен, если попадёшь во-он в тех альф.  Мадара небрежно махнул в сторону альф Сенджу, которые открыто неприязненно пялились на него, даже прекратили всевозможные выкрутасы и техники, словно Учиха польстился на них и непременно украдёт своим жуликоватым шаринганом.  — Кадзу, не слушай его, хорошо? — прежде чем выпустить ребёнка, покачивая, он немного подбросил его в руках и поймав звонкий смех, углы его губ чуть натянулись в улыбке.  Мадара не мог не согласиться с банальной истиной — Тобираме чертовски идёт ребёнок. Может дело именно в малыше, так как он пухловато-милый, весь такой с волосами цвета пшеницы и слишком голубыми глазами, но думается Тобираме пойдёт любой ребёнок — не как атрибут по типу сумки или веера — просто потому что Мадара внезапно понял, что с этим человеком он бы хотел провести свою жизнь — вообще любую — главное совместную, и возможно даже взять на воспитание какого-нибудь ребёнка… — Дети иногда приходят на мои спарринги, никто их всерьёз не воспринимает, а я тренирую иногда. — Тобирама улыбнулся Кадзу, махнув ему рукой.  — Ещё бы всерьёз воспринимать, мелкотню эту, им бы носиться да играть, животы себе конфетами набивать…или что там делают в таком возрасте… — Мадара скрестил руки на груди и резко умолк, будто задумался.  Мадара категорично был против того, чтобы давать детям в руки оружие и обучать их техникам, ибо хотел обеспечить мир, в котором бы детям не пришлось воевать. Тобирама же тактически был за то, что детей надо учить защищать себя — оружием и техниками — что сделает их готовыми к любой реальности. Сами же они прошли сквозь сито первой  кровавой мясорубки, выжили и прежними уже не были, но способы добычи порядка у них разнились, хотя суть общая — мир. — В таком возрасте мы уже воевали друг с другом. — равнодушно напомнил Тобирама.  — Ты и я совсем другой сорт, не сравнивай…— криво усмехнулся Мадара, подходя к Тобираме вплотную, — считаешь, я ублюдок такой, ребёнка распугал, тренировки ваши сорвал?  На нахально-красивом лице Мадары чёрные его глаза горели, а опадающие на широченные плечи волосы цвета воронова крыла буйно развевались в беспорядке, и весь он был опасным, страшно привлекательным, стоило бы ему кинуться в объятия и горячо поцеловать… Много диковато он выглядел, совсем небрежно, словно перевалялся на земле как собака, носом роя землю и желая распустить колтуны подшёрстка, а клык на клык от ярости постукивал зловеще… Впрочем, он и правда почти что извалялся в грязи, только вертикально, так как Хаширама — будь он не ладен — вместе с пинками подымал такую тучу сухой земли и в лицо, и в глаза, и в рот ему…Мадара никогда не глотал. Так много грязи.  —Нет, — покачал головой Тобирама, глянув на него совершенно спокойно, — считаю ты зловредный, наглый, скверный…и почему такой неряшливый?  Какой же Тобирама невозмутимый, постоянно осуждающий, вечно занятой.  Красивый.  Всегда умел остудить или возбудить одним взглядом, полутоном низкого голоса и хотелось валяться у него на коленях пересчитывая звёзды до бесконечности и просто забыться… Публика и тайные отношения обременяли, но Учиха поддался вперёд. Вдыхая потрясающий аромат сливочно-пудрового у кромки волос, глаза по-голодному блеснули, лишь благодаря маленькому остатку разума, сохранившийся пинком Хаширамы по пятой точке, он удержался чтобы не растерзать Тобираму неприличным поцелуем. Но утолить хотя бы тактильный голод надо было… Мадара выправил цепочку на шее Тобирамы, чей кулон съехал назад, проведя по стальному сплетению, погрузился пальцем в круглую полость, игриво проведя по всей окружности, невесомо погладил ему крепкую, разгорячённую грудь, спускаясь ниже… Белой изморозью серебрились волосы Тобирамы, а лицо у него было трогательно-припухлым, как будто только что проснулся и ополоснулся предрассветной росой, и блеском бурого моря глаза его бурлили не юностью, а зрелостью данной жизненным опытом прожитых лет. Мадара хотел вжаться губами, слизистой стороной, пробуя на вкус прозрачную кожу, чья белоснежность переливалась перламутром жемчужной раковины…милый, совершенно красивый и всецело принадлежавший ему одному. Но озвучить красноречивости хватило только так:  — Ты опухший, не выспался? — кокетливо он дотронулся пальцем до пальца Тобирамы, — мы с Хаши немного размялись… Рука Тобирамы не дрогнула, не ускользнула, не оттолкнула. «Благодаря твоей пересоленной рыбе опух...» — подумал он, почёсывая пальцем отёкшие веки. Вспомнил, как вчера он несколько раз в перерывах от тактильных ласк, ублажал своего альфу ртом, желая при том большего, но когда дело доходило до этого большего, Мадара смотрел ему в глаза долго, очень взвешенно, вдумчиво, будто его что-то останавливало. Беспокоило.  Учиха молча продолжительно обнимал, грея прохладные ступни Тобирамы в своих широких рукавах, потом проводил домой. Пришлось нахмуриться и прочистить горло, потом покашлять, мол, покраснел из-за напряжения связок. — Неплохо выспался, даже доспал норму, а вот сидр Изуны всё же палёный.  Мадара ласково улыбнулся ему, как только умел, и опустившись на колено, расчётливо медленными движениями смахивая с бёдер Тобирамы листву с землёй и прочий сорняк, намеренно мацал сочные изгибы под видом благого дела, а со сбитых его волос на макушке невесомая рука едва касаясь выхватила травинки. Когда Учиха оказался на ногах, собственные колени были в пыли, но себя отряхивать он не стал. Тобирама не отстранился, даже в ответ дотронулся, а значит Мадаре очень рад и публика его не волнует…это много значит. Очень много. Фушима напрягся, поморщился, изображая отвращение, когда увидел как Учиха коснулся Тобираму. — Принёс себя любимого сюда, трётся постоянно возле Тобирамы, — выдавил он грубо, — оставляет на нём свой запах. Типичный альфа Учиха, вульгарный и без манер… это он так унижает Тобираму?  — Я ничего такого не замечал, — отозвался другой альфа, — но кажется у него скоро гон…лучше бы он конечно так не ходил, мне тяжко такое выдерживать. Весь полигон заполнил феромонами… — Не знаю в каких они отношениях, но вроде как Учиха славится контролем своих феромонов, якобы такой крутой, а на Тобираму реагирует как малолетний альфа…заперся как-то раз с ним в кабинете, такой густой концентрат там стоял, а когда я пытался выяснить, какого чёрта он себе позволяет, послал меня, гад. Через запертую дверь послал, трус,  — враждебно поглядывая на него, Фушима встал с насиженного места.  — Мало ли, высокопоставленным положено хранить конфиденциальную информацию по делу, но если у них что-то личное, нас это обходит стороной… — Глупец! Светлую руку? В его псиную лапу? Наш лучший Сенджу и этот чурбан Учиха? С этим похотливым животным? Никогда! — рявкнул он альфе, потом обратился к Тобираме, жестом подзывая и громко крича, — Тобирама! Давай дальше приёмы ставить! — Этот Мадара более сумасшедший чем три псины с бешенством. — угрюмо согласился самый молодой из ребят. — Поддерживаю. Учиха Мадара — альфа, потакающий низменным вкусам низших, шлюховатых омег. — морщась, очень содержательно пояснил единственный среди них омега, державшийся в стороне до этого, — мне плохо от его феромонов, свалить бы ему… — А разве это не со слов омег, на которых он не глянул... — продолжал альфа, пытаясь вразумить враждебно настроенных соклановцев не быть предвзятыми.  — Думаешь, на тебя глянет… — усмехаясь, омега насмешливо произнёс, — …нижний альфа? — Вы оба заткнулись, — властно буркнул на них Фушима, продолжая попытки докричаться, — …эй, Тобирама!  Тобирама запоздало отреагировал на зов, обернулся и махнул, мол, сейчас подойду.  — Мне не нравится его тон, — процедил Мадара сквозь зубы, чувствуя вздымающуюся где-то внутри кипучую ярость. Учиха нарочно притянул настойчивым взглядом глаза Фушимы полные неприязни на себя. — Я должен идти, — Тобирама слитным движением, чисто как умели шиноби, стянул с себя намокшую от детских слюней и соплей водолазку, оставаясь по пояс обнажённым, откинул её на тренировочные брусья, — ты же хотел поговорить. Подождёт?  У Мадары в голове немного всего-то было на самом деле: чуточку безумства, пара-тройка желаний и уйма ревности.  — Это обязательно? — Мадара ревностно, очень собственнически посмотрел на слишком статную фигуру своего беты, но при том восхищаясь, — и…ты очень красивый. Инстинкты? Гон? Гормоны? Обычная химия организма — влюблённость, а следствие этого — ревность.  Тобирама молодец, проницательный, угадал касаемо желания потолковать, но очень легкомысленно относился к выдержке Мадары — очень крепкой, но не бесконечной.  — Поговорить? Я по глазам вижу, что важно. Подожди меня, — Тобирама прикинулся, что суть вопроса в ином, потом посмотрел на него странно, спустя секунды добавил, — я…самый обычный.  Этот взгляд Мадаре не понравился больше того факта, что его полуголый бета собирался кувыркаться с другими альфами у него на глазах, пусть в рамках компетенции шиноби. Попросил же ещё не уходить, подождать…смотреть. Смотреть было на что. Вот и смотрел. Очень широкие плечи, узкая грудная клетка и слишком тонкая — неприлично тонкая талия — а обтянут шёлковой, почти прозрачной кожей, но под ней дутые мышцы, такие выразительные, словно каллиграфически обведённые тушью: не для чужих глаз совершенно. Тобирама не понимал, какой он чертовски привлекательный, а все комплименты отрицал, что могло быть хуже?  Он метнулся к другим альфам, чёрт бы их побрал высоким, с такими же обнажёнными торсами, на которых играли мускулы, чья кожа лоснилась от пота, с горячей кровью и вонючими феромонами. Ветер задувал эту мерзотную смесь прямо к ноздрям. Вот это хуже. Мадара остался воевать с самим собой. — Мальчуган, ты…да, подойди, — окликнул Учиха самого рослого парнишку среди всех, прикинув его возраст где-то к семи годам, — давай поиграем… Тобирама давно обещал попрактиковаться с альфами из клана, но его ждал тот, кто в принципе не любил ждать, поэтому собирался закончить быстро, не снижая качества демонстрации приёмов. Может поэтому размахнулся так, что в воздухе резко просвистел его кулак и тараном врезался альфе точно в смык рёбер прямо в солнечное сплетение, откинув сильно далеко. Фушима рухнул как подкошенный, согнулся, хватаясь за грудь и насильно выдохнул воздух с булькающей кровью.  — Так ему, — с превеликим удовлетворением усмехнулся Мадара, сверкнув острыми клыками, — умничка, Тобирама…а ты малой держишь неправильно, бери чётко за рукоятку не касаясь рабочей стороны… Мадара бы даже зааплодировал стоя, но оба они с мальчиком маялись чем-то своим, пока Тобирама дубасил своего напарника по спаррингу. Впрочем, к Фушиме подбежали все как один с обеспокоенными выражениями.  — Ты чего зеваешь? — Тобирама упрекнул его, наклонившись, опустился на одно колено, помогая присесть альфе, — за скоростью не поспеваешь…ты как?  — Порядок, а кровь… — Фушима уселся, широко раскинув ноги, шипя, харкнул, — язык прикусил. Знаю, сам виноват. — На сегодня всё, — строго распорядился Тобирама, — расход.  Фушима положил руки на плечи Тобираме, ухватившись, чтобы встать, но вместо этого ладони заскользили ниже, ощупывая гладкость и упругость мышц. Учиха скорый на ревность, а его рефлексы ещё быстрее. Надо было послушаться гласа рассудка, но… Он не послушался. Альфа потянулся к щеке беты, но что-то очень острое пронеслось между его рукой и лицом Тобирамы, не дав возможности прикоснуться. Оба они механически отстранились друг от друга, ведя головы за пролетевшим предметом: кунай торчал из деревянной балки, а с кончиков пальцев Фушимы капала кровь.  — Он мой.  Мадара уверенно ступая, играючи крутил на пальце кунай, а толпа — из альф и омеги — расступилась, попятилась, заволновалась; детишки подрапали, даже не пискнули. Многих скрутило из-за вредной, физической плотности феромонов, чей концентрат парализовал волю слабых, но сам Учиха выглядел катастрофически спокойным. Очень плохой признак. Опасный. Он отработано уместил оружие за поясницу в подсумок, а на них не глянул, зато щурясь, осмотрел только двоих: на миг задержал мрачный взгляд на Тобираме, чью обнажённую грудь гладила поганая рука альфы. В этот момент мир в глазах Учихи потемнел. Сердце болезненно пропустило удар, глотка запульсировала от обиды, вены бешено вздулись на шее и открытой полоске предплечий, а перчатки  заскрипели сжатые в кулаках. Мадара не мог в обществе так откровенно ни потрогать, ни поцеловать, ни обнять Тобираму, собственного бету, а чужой сопливый альфа который, ещё даже бриться не начал, специально его провоцировал… — Это твой кунай пролетел!? — разъярённый альфа сорвался к Мадаре, смахнув кровотечение с руки. — Кунай тоже мой. — холодно прокомментировал Учиха голосом потерявший оттенок, так как больше похоже было на утробный рык, но посмотрел на Фушиму как на шутку какую-то, со скукой и презрением.  Сенджу младший поднялся, потом застыл согнувшись и опёршись руками о собственные колени. Дыхание спёрло, а в груди заклокотало. Он прекрасно понял, о какой «собственности» говорит Учиха. — Да ты спятил?! Ты мог попасть в Тобираму! Ненормальный, да ты тут беспорядок!.. — Фушима болезненно скривился, затыкая нос предплечьем из-за гущи феромонов.  Мадара безразлично пожал плечами, мол, да, вот такой самый что ни на есть отвратный гад: на всех подряд огнём пышет, красивых бет вероломно похищает, но только одного. А вот чужого он никогда не берёт, умеет безвозмездно отдавать, а своё никогда ни с кем не делит. — Паршивой лапой тянешься к чужому, это порядок? — прохрипел он угрожающе, рукой в перчатке деловито прикрывая глаза от солнца.  Он мог подчинить феромонами — всех бы на колени уложил — но Учиха не был сторонником подобных извращений, а вот попинаться да кулаками помахать просто обожал. Жить без этого не мог. Учиха качнулся на широко расставленных ногах и круто развернулся, так как показательное хладнокровие оказалась обманкой, но удар с ноги с разворота не дали завершить. Тобирама встал между ними и оттолкнул Мадару в сторону, заслоняя собой и неуместно для ситуации успев нежно погладить по груди. — Вы начинаете меня злить, оба. — сурово отозвался Тобирама, поглядывая на обоих с жутеньким остервенением. — Фушима, тебе выговор. Мадара надеялся что Тобирама сложит губы бантиком, подмигнёт, чмокнет, но вдруг он злобно нахмурился, а яростная вспышка бурых глаз почти ослепила. — Учиха, за мной. — властным тоном приказал ему Тобирама, разворачиваясь и щёлкнув пальцами перед лицом. Когда Учиха зловещий оскал смягчил до наивной, почти нежной улыбки, толпа перешепталась, мол, бешеная псина теперь походит на бездомную бродягу, которую разочек потрепали за ухом и теперь пресмыкаясь, он от этого человека не отстанет. Он хрипло вдохнул, тепло наблюдая за удаляющимся силуэтом беты, дотронулся до своей груди, которую недавно ласково погладил Тобирама, и понял, что готов идти за ним куда угодно, пусть даже ловушка или ждёт его наказание. Мадара непринуждённо поскрёб затылок, вынимая оттуда прутики, листья, всякое такое, потом сунул руки в карманы и величавой походкой последовал за Тобирамой, а в загривок подули шепотки и проклятия.