Шторм в его глазах

      Грохот пушечных залпов, еще недавно разрывавший барабанные перепонки, внезапно сменился протяжным, мучительным скрежетом дерева. Итэр, всё ещё стоящий на коленях на залитом кровью ковре, почувствовал, как палуба под ним резко накренилась. «Полярная Звезда» рванулась вперед с такой чудовищной силой, что картографа отбросило в сторону.              Сквозь звон в ушах он услышал далекий, истеричный смех Скарамуччи и рев неестественного, магического шквала, рвущего снасти. Пиратскому галеону, израненному и истекающему кровью, каким-то немыслимым чудом удалось вырваться из смертельных объятий фонтейнских крейсеров. Они уходили.              Но здесь, в полумраке разрушенной каюты, победа ощущалась как пепел на губах.              Итэр судорожно подполз обратно к лежащему без сознания Тарталье. Синий капитанский камзол и остатки белой рубашки превратились в сплошное багровое месиво. Итэр с силой прижал скомканный кусок черного шелка – всё, что осталось от его собственной сухой одежды, – к глубокой, зияющей ране на боку пирата. Длинный сабельный порез тянулся от ребер до самого бедра, и кровь продолжала толчками просачиваться сквозь пальцы юноши.              – Помогите! – голос Итэра сорвался на хриплый, отчаянный крик. Он оглянулся на дверной проем, от которого остались лишь щепки. В коридоре, затянутом едким пороховым дымом, лежали обугленные тела морских пехотинцев. – Сюда! Кто-нибудь!              Прошло, казалось, целое бесконечное количество времени, прежде чем в проеме возникла фигура. Розария влетела в каюту, сжимая в руках окровавленные кинжалы. За ней, тяжело припадая на деревянную ногу, спешил грузный мужчина с седой бородой и перепачканным сажей кожаным фартуком – Сайлас, корабельный врач.              Взгляд Розарии мгновенно оценил катастрофу: труп Варгаса с неестественно вывернутой шеей в луже крови на ковре, и Итэра, отчаянно зажимающего раны умирающего капитана.              – Какого Архонта здесь произошло... – выдохнула квартирмейстер, но врач уже оттолкнул ее в сторону.              – С дороги, девчонка! – рявкнул Сайлас, бросая на пол свой тяжелый саквояж. Он рухнул на здоровое колено рядом с Итэром, грубо отпихнув скованные морской сталью руки картографа. – Убери руки, пацан, дай мне посмотреть!              Врач сорвал остатки пропитанной кровью одежды Тартальи. Итэр, которого отбросило к ножке разбитого стола, с ужасом наблюдал, как лицо Сайласа мрачнеет с каждой секундой.              – Сабельный порез глубокий, но кишки не задеты, – быстро бормотал врач, доставая из саквояжа мотки бинтов, жгуты и пузатую бутылку с мутным спиртом. – А вот это...              Он перевернул бесчувственного капитана на бок. На правой лопатке зияла аккуратная, но смертоносная дыра.              – Тяжелая свинцовая пуля, – процедил Сайлас. – Пробила мышцы, застряла в кости. Если я не вытащу ее прямо сейчас, начнется заражение, и к утру наш бесстрашный капитан отправится кормить левиафанов. Розария! Поднимай его на кровать!              – Он слишком тяжелый, мы вдвоем... – начала квартирмейстер.              – Я помогу! – Итэр бросился к ним, игнорируя пульсирующую боль в собственных коленях, отбитых свинцовой дубинкой еще на Тортуге.              Розария бросила на него странный, нечитаемый взгляд, но спорить не стала. Втроем, поскальзываясь в крови, они подняли обмякшее тело Тартальи и перенесли его на широкую кровать, застеленную темным бархатом. Ткань мгновенно пропиталась багровым.              – Держи его! – скомандовал врач Итэру, кивнув на здоровое левое плечо капитана. – Розария, держи ноги. Когда я начну ковыряться в кости, он может дернуться даже без сознания. Если он дернется – лезвие перережет артерию.              Итэр навалился всем весом на плечо Тартальи. Картограф тяжело дышал, его золотистые волосы слиплись от пота и копоти. Всего несколько дней назад этот человек казался ему воплощением неуязвимого зла, разрушительной стихией, не знающей боли. Сейчас же под его скованными руками лежало горячее, уязвимое, изломанное тело.              Сайлас щедро плеснул спиртом прямо в рану на лопатке. Тарталья, находившийся в глубоком обмороке, глухо застонал, его спина выгнулась дугой. Мышцы под руками Итэра окаменели от рефлекторной боли.              – Держи крепче, Архонт тебя дери! – рявкнул врач, вонзая длинные металлические щипцы прямо в рану.              Итэр зажмурился, отворачиваясь. Звук скрежещущего по кости металла вызвал у него острую тошноту. Он до боли стиснул челюсти, вжимая Тарталью в матрас. Тяжелые стальные браслеты на его запястьях звонко бились друг о друга, выдавая неконтролируемую дрожь.              «Он сделал это ради тебя», – билась в голове отчаянная мысль. – «Он подставился под дуло мушкета, чтобы защитить тебя».              С тошнотворным чавкающим звуком Сайлас выдернул щипцы. На пол с глухим стуком упал деформированный кусок окровавленного свинца.              – Половина дела, – врач утер пот со лба тыльной стороной грязной ладони. – Теперь штопать.              Следующий час превратился для Итэра в испытание на прочность. Он помогал Сайласу переворачивать капитана, подавал чистые тряпки, смывал кровь. Врач действовал грубо, но профессионально, стягивая края страшного сабельного пореза суровыми нитками и туго бинтуя грудь и торс Тартальи.              Когда последний узел был завязан, Сайлас тяжело опустился в кресло у стола.              – Жить будет? – хрипло спросила Розария, вытирая окровавленные руки о свои черные чулки.              – Зависит не от меня, – мрачно отозвался врач, укладывая инструменты обратно в саквояж. – Он потерял столько крови, что любой другой уже остыл бы. К ночи поднимется лихорадка. Если переживет ее до рассвета – выкарабкается. Если нет... готовьте саван.              Сайлас поднялся, закинув ремень саквояжа на плечо.              – На палубе больше двадцати тяжелораненых после абордажа. Мне нужно идти резать руки и ноги, пока не началась гангрена. Пригляди за ним, Розария.              – Я не сиделка, – холодно отрезала квартирмейстер. – Половина команды готова поднять мятеж после предательства Варгаса. Мне нужно быть на мостике со Скарамуччей и держать этих псов в узде, иначе мы перережем друг друга раньше, чем нас догонит Флот.              Ее холодный, расчетливый взгляд, лишенный всякого выражения, остановился на Итэре. Юноша сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к деревянному каркасу. Его руки, всё еще скованные морской сталью, безвольно лежали на коленях.              – Оставим это на него, – Розария кивнула в сторону картографа. – Раз уж капитан решил поймать спиной пулю ради спасения этой птички... пусть птичка теперь отрабатывает свой долг.              Итэр поднял голову. В глазах квартирмейстера не было ненависти, только сухой, безжалостный прагматизм.              – Я... я сделаю всё, что нужно, – тихо, но твердо ответил он.              Розария задержала на нем взгляд на секунду дольше обычного, словно пытаясь понять, что именно изменилось в этом сломленном пленнике. Затем она резко развернулась и вышла из каюты, увлекая за собой врача и плотно прикрыв за собой чудом уцелевшие створки разбитой двери.              Итэр остался один на один с умирающим капитаном.              Тишина, наступившая в каюте, казалась оглушительной. Единственным звуком было тяжелое, хриплое дыхание Тартальи, с трудом прорывающееся сквозь тугие бинты. За кормовыми окнами сгущались ранние сумерки.              Картограф с трудом поднялся на ноги. Его тело протестовало против каждого движения, но Итэр заставил себя подойти к массивному умывальнику. Он выплеснул остатки грязной воды в тазу и налил чистой из запасного кувшина. Взяв чистое льняное полотенце, он вернулся к кровати.              Смена ролей произошла так стремительно, что Итэр еще не до конца осознал ее масштаб.              Тот, кто сломал его жизнь, тот, кто заставил его дрожать от страха, теперь лежал перед ним абсолютно беззащитный. Тарталья был бледен как полотно, его рыжие волосы разметались по подушкам, а на лбу уже блестели крупные капли нездорового пота – лихорадка, как и предсказывал Сайлас, вступала в свои права. Гидро Глаз Бога, обычно пульсирующий ярким сапфировым светом, теперь лежал на прикроватной тумбочке тусклым, безжизненным камнем.              Итэр опустился на край кровати. Он выжал прохладное влажное полотенце и осторожно, едва касаясь, начал стирать засохшую кровь и копоть с лица пирата.              Его пальцы, затянутые в сталь, скользили по острым скулам, по линии упрямого подбородка, по закрытым векам. Впервые Итэр мог рассмотреть Тарталью так близко, не опасаясь встретить в ответ насмешливый, ледяной взгляд или нарваться на грубую хватку. Без маски самоуверенного, безжалостного убийцы капитан казался пугающе молодым.              – Зачем ты это сделал? – прошептал Итэр в пустоту каюты. Его голос дрогнул. – Я был просто ключом к твоему компасу. Я был вещью...              Он перевел взгляд на пол, где возле перевернутого стола всё еще лежал тяжелый матовый артефакт с рунами – Компас Бездны. Тот самый предмет, из-за которого погибла команда «Странствующего альбатроса», из-за которого Варгас продал их Фонтейну.              Итэр медленно поднялся, подошел к компасу и поднял его с окровавленного ковра. Металл холодил ладонь.              Сейчас, когда Тарталья был без сознания, а команда занята выживанием, Итэр мог бы попытаться сбежать. Он мог бы забрать компас, дождаться ночи, спустить шлюпку и раствориться в темноте. Океан был огромен.              Но он не сделал ни шагу к двери.              Вместо этого он подошел к письменному столу, аккуратно положил артефакт рядом со свернутыми картами, и вернулся к постели раненого.              Золотая клетка больше не была заперта снаружи. Итэр сам, добровольно, захлопнул ее за собой. Вчерашний отчаянный, грязный поцелуй, вкус крови на губах и эта пуля, принятая ради него, связали их невидимыми, но неразрывными цепями, которые оказались прочнее морской стали на его запястьях.              Тарталья внезапно застонал, заметавшись на подушках. Жар стремительно охватывал его тело. Его здоровая левая рука судорожно сжалась в кулак, цепляясь за простыни.              – Пташка... – сорвалось с его пересохших, потрескавшихся губ бессвязное бормотание. Бредовый морок тянул его на дно. – Не трогать... мое...              Итэр подался вперед. Он снова смочил полотенце и приложил его к пылающему лбу капитана.              – Я здесь, – тихо ответил картограф. Он не знал, слышит ли его Тарталья, но ему самому нужно было произнести эти слова.              Итэр нерешительно протянул руку и накрыл своей ладонью сжатый кулак пирата. Контраст между ледяным металлом браслетов и пылающей кожей больного был разительным. Пальцы Тартальи, почувствовав прикосновение, мгновенно разжались и инстинктивно, намертво переплелись с пальцами Итэра, словно утопающий вцепился в спасательный трос.              В этой хватке не было грубости или агрессии. Только отчаянная, слепая нужда.              – Ты не умрешь, – прошептал Итэр, сжимая горячую ладонь в ответ. Золотистые глаза картографа потемнели от упрямой решимости. – Слышишь меня, Чайльд? Ты не смеешь умирать после того, как втащил меня в этот ад. Ты обещал показать мне, что в конце пути.              Ночь тянулась бесконечно, превратившись в вязкую, удушливую бесконечность, измеряемую не ударами корабельного колокола, а хриплыми, тяжелыми вдохами раненого капитана.              Разбитую дверь каюты по приказу Розарии наспех заколотили грубыми досками и завесили плотной парусиной, отрезав помещение от остального корабля. Труп Варгаса унесли, но на роскошном ковре осталось огромное, жуткое темное пятно, впитавшееся в самые нити. Итэр старался не смотреть в ту сторону. Его мир сейчас сузился до размеров широкой кровати, на которой метался в жару Тарталья.              Предсказание корабельного врача сбылось с пугающей точностью. Лихорадка обрушилась на пирата не постепенно, а ударила наотмашь, как та самая волна-убийца в водах Инадзумы.              К полуночи кожа Чайльда пылала так, словно внутри его грудной клетки, под слоями тугих, пропитанных кровью и сукровицей бинтов, разожгли кузнечный горн. Ледяной пот крупными каплями выступал на его бледном лбу. Итэр, забыв о собственных разбитых коленях, ссадинах и болезненных синяках на шее, непрерывно смачивал льняное полотенце в воде, отжимал его дрожащими руками и протирал лицо, шею и здоровое плечо капитана. Звон тяжелых браслетов из морской стали стал единственной колыбельной в этой погруженной во мрак каюте.              В какой-то момент Тарталья опять начал метаться.              Его здоровое тело, привыкшее к постоянному движению и битвам, даже в бессознательном состоянии отказывалось сдаваться слабости. Он глухо зарычал, выгибая спину дугой, и его правая рука судорожно дернулась, грозя разорвать свежие швы на сабельном порезе и потревожить пробитую лопатку.              – Нет, стой, нельзя! – Итэр бросился вперед, наваливаясь всем своим легким весом на грудь и здоровое левое плечо пирата, прижимая его обратно к пропитанному потом матрасу.              Картограф закусил губу до металлического привкуса крови. Разница в их комплекции была колоссальной. Удержать бредящего, мускулистого воина стоило Итэру титанических усилий. Тяжелые стальные кольца на его запястьях больно врезались в горячую кожу Тартальи, но юноша не смел ослабить хватку.              – Тише... умоляю тебя, тише, – отчаянно шептал Итэр, склоняясь над самым лицом пирата. Его рассыпанные золотистые волосы касались пылающих щек Чайльда. – Ты разорвешь швы. Ты истечешь кровью, если не перестанешь дергаться! Слушай мой голос!              Внезапно метания прекратились, но не потому, что Тарталья пришел в себя. Лихорадка утянула его на самое дно подсознания, туда, где не было ни капитанского мостика «Полярной Звезды», ни масок, ни кровавых абордажей.              Бред сорвал с него броню рыжего дьявола, обнажив то, что пряталось глубоко внутри.              – Снег... – сорвалось с потрескавшихся губ Тартальи. Его голос был слабым, надломленным, совершенно не похожим на тот властный баритон, которым он отдавал приказы. Он дышал мелко и часто. – Слишком много снега... я не могу... не могу найти дорогу...              Итэр замер, всё ещё нависая над ним. Он затаил дыхание, боясь спугнуть это пугающе уязвимое откровение.              – Холодно... – Чайльд судорожно сглотнул, его брови сошлись на переносице в гримасе детского, первобытного страха. Он отчаянно замотал головой по подушке. – Тоня... Тоня, не смотри. Закрой глаза, слышишь? Не смотри на кровь. Это просто... просто краска... я обещаю, я отмою...              Итэр почувствовал, как невидимая ледяная рука сжала его собственное сердце. Тоня. Сестра?              У этого безжалостного мясника, который хладнокровно топил торговые галеоны, была семья. Он защищал кого-то там, в далекой, холодной Снежной. Слова Тартальи, сказанные им накануне на юте, внезапно обрели оглушительный, кристально ясный смысл.              Вся его жестокость, вся эта кровавая бравада и маска чудовища были лишь панцирем. Броней, которую он выковал сам для себя, чтобы выжить в безжалостном мире и защитить тех, кто стоял у него за спиной.              – Тевкр... Антон... – продолжал бормотать в бреду пират. Его левая рука, которую Итэр больше не прижимал к кровати, судорожно зашарила по смятым простыням в поисках опоры. – Не уходите... темно... в Бездне так темно... я падаю...              Он задыхался от фантомного ужаса. Этот страх был настолько осязаемым, что Итэр физически ощутил ледяное дыхание той самой Бездны, о которой читал лишь в древних свитках Академии. Тарталья был там. Он смотрел в эту тьму, и тьма навсегда оставила в нем свой след.              Картограф не выдержал. Повинуясь импульсу, который был сильнее любых логических запретов, Итэр перехватил мечущуюся по постели горячую, мозолистую ладонь пирата обеими своими руками.              – Ты не падаешь. Ты здесь, – голос Итэра задрожал от подступающих слез, но он заставил себя говорить четко и уверенно. Он гладил костяшки пальцев пирата, крепко сжимая его руку. – Ты на своем корабле. Я держу тебя. Ты в безопасности.              Прикосновение подействовало. Тарталья судорожно выдохнул, и его напряженное тело обмякло. Он не открыл глаз, но его пальцы с невероятной, отчаянной силой сжались на руках Итэра, переплетаясь с ними.              Пират сглотнул, и с его губ сорвался тихий, надломленный шепот, который навсегда разрушил стену между ними:              – Я не чудовище... Тоня, скажи им... я всё еще Аякс. Я просто Аякс...              Аякс.              Это имя, произнесенное в бреду, ударило Итэра под дых сильнее, чем любая физическая боль. Оно разрушило последнюю линию обороны в его сознании.              Перед ним лежал не грозный капитан Тарталья. Не Вангард Бездны. Перед ним лежал изломанный, насмерть перепуганный мальчишка по имени Аякс, который взял на свои плечи слишком тяжелый груз. Мальчишка, который прятал свой страх за кровавыми клинками и насмешливой улыбкой. Мальчишка, который сегодня не раздумывая бросился под пулю фонтейнского мушкета, чтобы защитить того, кого сам же взял в плен.              Аякс потянул переплетенные руки на себя. Движение было слепым, неосознанным, продиктованным лихорадочной жаждой тепла. Он прижал скованные сталью запястья Итэра и его мягкие ладони к своей пылающей щеке, зарываясь носом в рукав черной шелковой рубашки юноши.              – Тепло... – едва слышно выдохнул Аякс, и его напряженные черты лица впервые за эту страшную ночь разгладились. Дыхание стало чуть ровнее.              Итэр замер, не смея пошевелиться. Он стоял на коленях у кровати, наполовину нависая над матрасом, и смотрел на умиротворенное лицо спящего пирата. Его собственные руки были в плену чужой хватки, прижатые к чужой щеке.              Именно в эту секунду, в окружении запаха крови, камфоры и пороха, в полумраке растерзанной каюты, Итэр наконец-то позволил себе взглянуть правде в глаза.              Его мозг ученого долгие дни пытался рационализировать то, что происходило между ними. Он называл это стокгольмским синдромом. Называл это вынужденной сделкой. Объяснял свой ответ на дикий, грязный поцелуй у двери шоком и выбросом адреналина. Он возводил вокруг себя баррикады из логики, уверяя себя, что ненавидит этого убийцу.              Но логика всегда бессильна перед истиной сердца.              Итэр смотрел на слипшиеся рыжие ресницы Аякса, на бледные шрамы, пересекающие его кожу, на эти упрямые, искусанные губы, которые дарили ему вкус морской соли и безумия. Он вспомнил, как эта широкая спина заслонила его от смерти. Вспомнил, как бережно светилась магия Гидро, залечивая синяк на его плече.              Итэр понял, что его больше не пугает эта золотая клетка. Его пугала лишь мысль о том, что сердце этого человека может остановиться.              Это не была благодарность за спасенную жизнь. Благодарность не заставляет задыхаться от нежности при виде чужой уязвимости.              То, что расцветало сейчас в груди картографа, было пугающим, колоссальным и абсолютно необратимым.              Он влюбился.              Влюбился глубоко, отчаянно и безнадежно. Влюбился в чудовище, которое топило корабли. Влюбился в капитана, который командовал толпой отбросов. Влюбился в сломленного мальчика Аякса, который в бреду звал сестру и искал спасения в руках своего пленника.              Это была темная, неправильная любовь, рожденная в крови и пепле, пропитанная солеными брызгами шторма и скованная морской сталью. Идеально чистой, невинной любви из романов не было места на Тортуге или в Темном Архипелаге. Эта любовь была под стать им обоим – дикая, собственническая и выжженная на подкорке.              Слезы, которые Итэр так долго сдерживал, наконец-то прорвали плотину. Они беззвучно покатились по его щекам, падая на переплетенные пальцы.              Он не стал вырывать свои руки. Наоборот, Итэр осторожно высвободил одну ладонь, чтобы не потревожить спящего, и невесомо, с трепетной нежностью провел пальцами по растрепанным рыжим волосам Аякса, откидывая мокрые пряди с его горячего лба.              – Я здесь, Аякс, – прошептал Итэр в тишину каюты. Его голос был полон такой пронзительной, обнаженной искренности, что у него самого перехватило дыхание. – Я никуда не уйду. Я буду твоим навигатором. Я проведу твой корабль через Бездну, если потребуется. Только, умоляю тебя... не смей оставлять меня одного.              Ответом ему было лишь ровное, глубокое дыхание пирата. Кризис миновал. Жар всё еще держался, но метания и бред отступили, уступив место тяжелому, исцеляющему сну.              Итэр не сомкнул глаз до самого рассвета.              Он так и остался сидеть на полу у кровати, прижавшись щекой к краю матраса, рядом с их переплетенными руками. Его тело затекло и болело, но он не чувствовал дискомфорта. Внутри него царила абсолютная, звенящая ясность.              Когда первые, робкие лучи серого утреннего света пробились сквозь свинцовые переплеты кормовых окон, освещая разрушенную каюту, Итэр позволил себе прикрыть глаза.              Он принял свою новую реальность. Он больше не был просто картографом «Странствующего альбатроса», ищущим разгадку древнего артефакта. Он стал неотъемлемой частью этого корабля. Частью человека, который спал сейчас рядом с ним. И если для того, чтобы Аякс жил, Итэру нужно будет стать демоном, стоящим по правую руку от Вангарда Бездны – он сделает это без малейших колебаний.              Потому что океан не прощает слабости. А любовь на пиратском корабле выковывается только в огне.              

***

             Бледно-серый утренний свет, робко пробивавшийся сквозь свинцовые переплеты кормовых окон, постепенно наливался густым, теплым золотом. «Полярная Звезда» мерно, успокаивающе покачивалась на волнах. Шторм, битва, предательство и смерть остались во вчерашнем дне, смытые бескрайними водами нейтральных территорий.              Итэр проснулся от того, что его затекшие ноги, подогнутые под себя на жестком полу, пронзила тысяча невидимых игл. Он резко распахнул глаза, выныривая из короткой, тревожной полудремы, в которую провалился всего на пару часов, так и не выпустив чужую ладонь из своих рук.              Первым делом его взгляд метнулся к лицу Тартальи.              Лихорадочный румянец, полыхавший на щеках пирата всю ночь, исчез. Бледная кожа приобрела свой привычный, более здоровый оттенок, а дыхание, до этого со свистом вырывавшееся из пробитой груди, стало ровным и глубоким. Испарина на лбу высохла. Кризис действительно миновал. Организм, натренированный годами жестоких схваток и усиленный нечеловеческой магией, начал брать свое, отвоевывая жизнь у бездны.              Итэр облегченно выдохнул, прикрыв глаза на секунду. Только сейчас он осознал, насколько сильно у него болит всё тело. Разбитые колени ныли, ребра саднили от малейшего движения, а тяжелые стальные браслеты, казалось, втерлись в запястья до самых костей. Но всё это не имело никакого значения.              Пальцы Тартальи, переплетенные с пальцами картографа, внезапно дрогнули.              Итэр затаил дыхание.              Пират сделал резкий, судорожный вдох, словно выныривая из-под толщи воды. Его грудная клетка, туго замотанная бинтами, высоко поднялась, и по каюте разнесся глухой, сдавленный рык – тело мгновенно отозвалось ослепительной болью на движение пробитой лопатки и стянутых суровыми нитками краев сабельного пореза.              Сапфировые глаза резко распахнулись.              Несколько секунд взгляд Тартальи был мутным, расфокусированным. Зрачки сузились от ударившего в них солнечного света. Зверь просыпался, дезориентированный, раненый, но всё еще смертоносно опасный. Капитан инстинктивно попытался дернуться, его правая рука напряглась, чтобы нащупать несуществующее оружие, но боль мгновенно пригвоздила его обратно к окровавленным простыням.              – Не двигайся, – хрипло, но твердо произнес Итэр, сжимая его левую ладонь обеими руками, чтобы привлечь внимание. – Сайлас зашил тебя. Если ты сейчас начнешь рваться в бой, то распорешь себе бок заново.              Голос юноши подействовал на Тарталью лучше ледяной воды. Пират замер, часто и тяжело дыша. Его взгляд метнулся к источнику звука и, наконец, сфокусировался.              Он увидел Итэра. Растрепанного, с темными кругами от недосыпа под глазами, с наливающимся багровым синяком на скуле и с тем самым следом от его собственного укуса над ключицей. Картограф сидел на полу, прислонившись головой к краю матраса, и его руки бережно, почти трепетно сжимали ладонь пирата.              Тарталья медленно обвел взглядом разгромленную каюту. Заколоченная грубыми досками дверь. Темное пятно крови Варгаса, впитавшееся в ковер. Письменный стол, на котором, среди стопок пергаментов, спокойно лежал тяжелый, матовый Компас Бездны.              В голове пирата со щелчком встали на место фрагменты вчерашнего безумия. Предательство. Выстрел мушкета. Взрыв магии Порчи. А затем – темнота, сквозь которую пробивался лишь один голос, умоляющий его не закрывать глаза.              – Ты... – голос Чайльда прозвучал так тихо и надломленно, словно принадлежал призраку. Он с трудом сглотнул, поморщившись от сухости в горле. – Ты всё еще здесь.              – А где мне еще быть? – Итэр попытался усмехнуться, но губы дрогнули. Он потянулся свободной рукой к серебряному кувшину, стоявшему на прикроватной тумбочке, налил немного пресной воды в чашу и, приподняв голову капитана за здоровое плечо, осторожно поднес край к его разбитым губам.              Тарталья сделал несколько жадных глотков. Вода обожгла пересохшее горло, но прояснила разум. Он откинулся обратно на подушки, не сводя пронзительного, тяжелого взгляда с юноши.              – Ты мог уйти, – медленно произнес пират. Каждое слово давалось ему с трудом, но он упрямо продолжал говорить. Его глаза изучали лицо Итэра так, словно пытались найти подвох. – Дверь была выбита. Компас лежал на полу. Команда была занята боем. Никто бы не заметил, как ты спустил шлюпку. Почему ты не сбежал, Итэр?              Картограф опустил пустую чашу. Вопрос повис в воздухе, густой и осязаемый.              Итэр посмотрел на свои запястья, отягощенные сталью. Еще недавно он готов был рискнуть жизнью в лабиринте Тортуги, лишь бы избавиться от этого человека. А сегодня ночью он сам вытирал пот с его лица и молился всем Архонтам, чтобы этот безжалостный убийца продолжал дышать.              – Потому что я больше не хочу убегать, – голос Итэра прозвучал на удивление ровно. В нем не было ни страха, ни вызова – только обнаженная, пугающая обоих искренность. Он поднял глаза и встретился с сапфировым взглядом капитана. – Ты закрыл меня собой. Ты принял пулю, которая предназначалась мне. Никто никогда... никто в моей жизни не делал для меня ничего подобного.              Тарталья стиснул зубы. Воспоминание о том моменте, когда он увидел дуло мушкета, нацеленное в грудь картографа, отозвалось фантомной болью не в пробитой лопатке, а где-то гораздо глубже.              – Ты – моя ответственность, – упрямо прохрипел Чайльд, пытаясь натянуть на себя привычную маску циничного владельца. – Ты навигатор моего корабля. Мое имущество. Я не отдаю то, что принадлежит мне.              – Перестань, – мягко, но властно оборвал его Итэр.              Он больше не боялся этого рычания. Он видел, что скрывается за ним.              – Перестань прикрываться этим, – продолжил юноша, и его пальцы сильнее сжали руку пирата. – Имущество можно заменить. Карты можно перерисовать. Из-за вещи не подставляют спину под картечь, зная, что это верная смерть.              Тарталья замер. Его ледяная броня, которой он так отчаянно пытался отгородиться от собственных чувств, дала трещину. Он смотрел на этого хрупкого, избитого мальчишку из Академии Сумеру, который сейчас выглядел сильнее и решительнее любого головореза на «Полярной Звезде».              – Ты нес бред ночью, – тихо добавил Итэр. Золотистые глаза картографа потемнели, наполнившись такой концентрированной нежностью, что Тарталье стало физически больно смотреть в них. – Лихорадка была слишком сильной. Ты думал, что снова падаешь во тьму. Ты звал Тоню... звал Тевкра и Антона.              Зрачки пирата расширились, почти полностью поглотив синюю радужку. Дыхание перехватило. Это был его самый сокровенный, самый глубокий секрет, запертый за семью печатями на дне его израненной души. Никто. Ни одна живая душа на этом проклятом корабле не знала этих имен.              – Откуда... – выдохнул Чайльд, и его голос сорвался, выдав абсолютную, пугающую уязвимость.              – Я держал твою руку, Аякс, – произнес Итэр.              Имя, словно магическое заклинание, разрушило последние преграды. Тарталья судорожно втянул воздух. Услышать это имя, свое настоящее, похороненное под слоями крови и морской соли имя, из уст человека, ради которого он вчера пошел на верную смерть... Это было равносильно тому, чтобы получить еще одну пулю, но на этот раз прямо в сердце.              Зверь внутри пирата капитулировал окончательно. Вся его властность, вся агрессия и контроль, которыми он упивался, рассыпались в прах перед этой спокойной, принимающей правдой.              Здоровая левая рука Тартальи выскользнула из пальцев картографа и медленно, дрожа от слабости, потянулась к лицу Итэра. Жесткие, покрытые мозолями пальцы коснулись бледной щеки, зарылись в золотистые волосы у виска.              – Ты не должен был этого слышать, – прошептал Аякс, и в его глазах блеснуло что-то подозрительно похожее на влагу. Его большой палец невесомо погладил синяк на скуле юноши. – Ты должен ненавидеть меня. Я сжег твой корабль. Я надел на тебя эти проклятые железки. Я утащил тебя в ад.              – Ад оказался не таким уж плохим местом, раз в нем есть тот, кто готов закрыть меня своей спиной, – ответил Итэр.              В груди картографа разгорался пожар, плавящий последние сомнения. Он больше не был жертвой. Он не был просто пленником, вынужденным подчиняться из страха.              Опираясь руками о матрас, Итэр медленно, превозмогая ломоту в затекших мышцах, поднялся с пола.              Он не стал отстраняться от руки пирата. Наоборот. Картограф аккуратно, стараясь не задеть окровавленные бинты на боку и груди Тартальи, сел на самый край широкой кровати. Бархат простыней, жесткий от засохшей крови, неприятно скрипнул под его весом.              Расстояние между ними сократилось до ничтожного минимума. Итэр навис над раненым капитаном.              Аякс смотрел на него снизу вверх. В его глазах полыхало такое откровенное, голодное желание и такая безграничная, ломающая ребра благодарность, что Итэр почувствовал, как у него кружится голова. Маска рыжего дьявола исчезла. Перед ним лежал мужчина, который отдал ему свою жизнь, свою тайну и свое настоящее имя.              – Что ты делаешь, пташка? – хрипло выдохнул Тарталья. Его рука скользнула с щеки Итэра на его затылок, пальцы запутались в светлых прядях. В этом жесте больше не было грубого принуждения, только отчаянная потребность удержать.              – Делаю то, что должен был сделать еще вчера, – тихо ответил Итэр.              Он склонился ниже. Золотистые пряди упали, создавая завесу между ними и остальным разрушенным миром каюты.              Итэр сам прижался своими губами к губам капитана.              В этом поцелуе не было той животной, адреналиновой агрессии, которая захлестнула их накануне у дверей. Не было лязга зубов и привкуса крови врагов. Этот поцелуй был другим – глубоким, осознанным, полным осторожной, но обжигающей нежности. Итэр целовал его так, словно пытался передать через это прикосновение всю ту боль, страх и абсолютную преданность, которые скопились в его душе за эту бесконечную ночь.              Он чувствовал, как напряглось израненное тело Аякса под ним. Пират глухо, рвано выдохнул прямо в его губы. Несмотря на чудовищную слабость и кровопотерю, собственнический инстинкт капитана взял свое. Здоровая рука Тартальи железным кольцом обхватила талию картографа, сминая рубашку, которую Итэр нашёл в шкафу капитана, и властно притянула блондина к себе, заставляя его лечь почти вплотную к неповрежденной стороне своего торса.              Аякс ответил на поцелуй с той жадной, иссушающей потребностью человека, который долго умирал от жажды и наконец-то нашел источник. Он приоткрыл губы Итэра, вторгаясь языком, углубляя поцелуй, заставляя картографа тихо, сбивчиво застонать.              Тяжелые браслеты из морской стали негромко звякнули, когда Итэр оперся руками о подушки по обе стороны от головы пирата, чтобы не переносить на него свой вес. Он отвечал на каждое движение губ Аякса, позволяя ему вести, отдаваясь этому властному, голодному ритму полностью и без остатка.              Вкус морской соли, лекарственных трав и чего-то невероятно теплого, искреннего заполнил сознание картографа. Он забыл о Королевском флоте, о Компасе Бездны. Существовал только этот человек, его сбивчивое дыхание и его руки, удерживающие Итэра так крепко, словно он был самым ценным сокровищем в Тейвате.              Когда недостаток кислорода стал невыносимым, Итэр медленно, неохотно оторвался от губ капитана.              Они тяжело дышали, их лбы соприкасались. Щеки Итэра пылали, а губы покраснели и припухли от жестких поцелуев пирата. Аякс смотрел на него затуманенным, темным взглядом, в котором светилось абсолютное, безоговорочное обожание.              – Если ты думаешь, – прохрипел Тарталья, и на его губах вновь заиграла знакомая, но теперь совершенно лишенная издевки хищная ухмылка, – что после этого я когда-нибудь позволю тебе покинуть этот корабль... ты сильно ошибаешься, Итэр. Ты намертво прикован ко мне. И не только этой сталью.              Большой палец пирата скользнул по холодному металлу браслета на запястье юноши.              Итэр улыбнулся в ответ. Искренне, светло и с легким оттенком обреченного понимания.              – Я знаю, Аякс, – прошептал картограф, невесомо целуя его в уголок губ. – Я знаю. И я никуда не собираюсь уходить.       Тарталья снова поймал губы блондина. Поцелуй, начавшийся как трепетное признание, стремительно менял свою тональность. Искры, скопившиеся в спертом воздухе разрушенной каюты, наконец-то вспыхнули, превращаясь в неконтролируемый пожар.              Тарталья, несмотря на тяжелейшие раны и потерю крови, всё ещё оставался хищником. Его губы стали требовательнее, горячее. Здоровая левая рука, обнимающая Итэра за талию, напряглась, сминая гладкий шелк новой рубашки, и пират властно потянул картографа на себя, пытаясь перевернуть его и подмять под свое тяжелое тело.              Это было инстинктивное, собственническое движение. Но измученное тело Аякса немедленно отозвалось на этот рывок.              С губ капитана сорвался глухой, болезненный стон прямо в поцелуй. Лицо Тартальи исказилось, когда тугие бинты на боку и пробитой лопатке натянулись до предела, грозя разойтись кровавыми швами. Он содрогнулся, его хватка на талии юноши рефлекторно ослабла.              Итэр мгновенно отстранился. Золотистые глаза картографа, потемневшие от нахлынувшей страсти, расширились от тревоги.              – Аякс, стой! – Итэр уперся ладонями в неповрежденную часть груди пирата, мягко, но непреклонно вдавливая его обратно в подушки. – Ты разорвешь швы. Тебе нельзя двигаться.              Тарталья тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Его сапфировые глаза, затуманенные лихорадкой и жгучим вожделением, неотрывно смотрели на нависающего над ним юношу. Пират ненавидел свою слабость. Он ненавидел то, что сейчас был прикован к этой постели, не в силах взять то, что наконец-то, после стольких мучений, добровольно принадлежало ему.              – Иди ко мне, пташка... – хрипло, упрямо выдохнул Чайльд. Его пальцы снова потянулись к Итэру, пытаясь притянуть его ближе. – Я... я справлюсь.              – Нет, – Итэр покачал головой.              Впервые с момента их встречи на палубе горящего «Альбатроса» голос картографа прозвучал с такой спокойной, абсолютной властью. Страх перед этим чудовищем окончательно исчез, сгорев в огне прошедшей ночи. Итэр понял, что сейчас, в эту секунду, контроль над ситуацией находится в его руках.              – Лежи смирно, капитан, – тихо, почти гипнотически произнес юноша. – Сегодня я буду твоим навигатором.              Итэр грациозно, стараясь не задеть перебинтованный торс, перекинул ногу через бедра Тартальи. Он сел на него сверху, осторожно опираясь коленями о край матраса. Мягкий бархат простыней скользнул под его кожей.              Взгляд Аякса потемнел до черноты. Зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. Он смотрел на Итэра снизу вверх, жадно впитывая каждую деталь: растрепанные золотые волосы, горящие румянцем щеки, искусанные губы.              Итэр медленно поднял руки к вороту рубашки. Пальцы картографа расстегнули первую пуговицу.              Движения Итэра были немного неуверенными, полными смущения – он никогда прежде ни с кем не делал ничего подобного, тем более с мужчиной, тем более с пиратом, который еще вчера держал в страхе весь океан. Но желание подарить Аяксу тепло, стереть боль с его лица было сильнее любых сомнений.       Итэр дрожал всем телом, сидя верхом на бёдрах Аякса. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Рубашка уже лежала на полу тёмной бесформенной лужей. Кожа горела. Каждый вдох отдавался лёгкой болью в синяках на рёбрах, но это было ничто по сравнению с тем, как Аякс смотрел на него. Глаза пирата – тёмно-голубые, почти чёрные от желания – пожирали каждую открывшуюся деталь: бледную кожу, испещрённую мелкими царапинами, свежие синяки от вчерашней драки… и тот самый багровый след от укуса над ключицей, который Тарталья оставил ему, когда они впервые поцеловались по-настоящему.              Итэр наклонился. Длинные светлые волосы скользнули вперёд, словно шёлковая завеса, и коснулись горячей, влажной от пота кожи груди Аякса. Губы картографа дрожали, когда он прижался ими к левой стороне груди пирата – той, что не была замотана пропитанными кровью бинтами. Поцелуй получился робким, почти благоговейным. Он целовал медленно, ощущая под губами, как быстро и неровно бьётся сердце Тартальи. Каждый поцелуй был тихим, влажным звуком, спускающимся ниже, к рёбрам, к напряжённым кубикам пресса, где кожа была горячее.              Аякс выдохнул резко, почти рычаще. Его пальцы на здоровой левой руке уже лежали на бедре Итэра, но пока не сжимались – он терпел. Терпел эту невыносимую нежность, которую никто и никогда ему не дарил.              – Итэр… – голос Тартальи был низким, хриплым, будто его горло драли когтями. – Ты… чёрт, ты убиваешь меня.              Итэр поднял глаза. Его щёки пылали алым. Он никогда не видел Аякса таким – растерянным, почти уязвимым. Это придало ему смелости. Он спустился ещё ниже, языком провёл по линии волос под пупком, чувствуя, как мышцы Аякса подрагивают под его губами. Запах – солёный, мужской, с примесью крови и моря – ударил в голову. Итэр тихо, почти беззвучно застонал, когда почувствовал, как его собственный член, уже твёрдый до боли, прижимается к бедру пирата сквозь тонкую ткань штанов.              Терпение Тартальи лопнуло, словно тетива арбалета.              Здоровая рука взметнулась вверх с пугающей скоростью. Широкая, грубая ладонь с мозолями от меча и канатов мертвой хваткой сомкнулась на бедре Итэра – прямо под ягодицей. Пальцы впились так глубоко, что кажется кожа мгновенно побелела под ними, а потом вспыхнула багровыми отпечатками.              – Достаточно, – прорычал Аякс прямо в приоткрытые губы юноши. – Достаточно нежностей, пташка.              Он резко потянул Итэра вниз. Тела столкнулись. Губы Тартальи врезались в губы картографа – жадно, влажно, безжалостно. Язык пирата ворвался внутрь, требуя подчинения, слизывая каждый тихий, удивлённый стон. Итэр задохнулся, глаза широко распахнулись. Поцелуй был не нежным. Он был голодным. Аякс кусал нижнюю губу юноши, тянул её зубами, потом снова врывался языком, заставляя Итэра дышать только через него.              Рука на бедре задавала ритм. Жёстко. Безжалостно. Тарталья приподнимал и опускал Итэра, заставляя его тёрться членом о свой собственный, уже полностью стоящий и горячий, даже сквозь ткань. Каждое движение отзывалось вспышкой острого, почти болезненного удовольствия внизу живота Итэра. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Всё было слишком ярко. Слишком много. Слишком быстро.              – Аякс… – выдохнул он в поцелуй, голос сорвался. – Я… я никогда… это…              – Знаю, – рыкнул Тарталья, не отрываясь от его губ. – Знаю, что первый раз. И ты будешь помнить его всю жизнь.              Он оторвался от губ Итэра и сразу же впился зубами в шею – прямо под ухом. Горячее, влажное дыхание обожгло кожу. Итэр запрокинул голову, из горла вырвался громкий, дрожащий стон. Цепи на запястьях звякнули громче, когда он инстинктивно схватился за плечи Аякса, стараясь не надавить на раны.              Тарталья не останавливался. Свободной рукой он рванул завязки на штанах Итэра, стянул их вниз одним резким движением до середины бёдер. Холодный воздух комнаты коснулся открывшейся кожи. Итэр вздрогнул – член вырвался на свободу, тяжёлый, мокрый от предэякулята, пульсирующий. Аякс обхватил его своей большой ладонью – грубо, уверенно – и провёл большим пальцем по головке, размазывая влагу.              – Смотри, какой ты уже мокрый… – хрипло прошептал он, прижимаясь лбом к лбу Итэра. Глаза пирата горели. – Только от моих поцелуев. От моей руки. Мой.              Итэр всхлипнул. Слёзы выступили в уголках глаз – не от боли, а от переизбытка ощущений. Он никогда не думал, что можно так хотеть. Так сильно. Так отчаянно.              Тарталья отпустил его член и потянулся ниже. Пальцы, скользкие от предэякулята, коснулись входа между ягодицами Итэра. Картограф напрягся всем телом.              – Расслабься, – тихо, почти ласково проговорил Аякс, хотя голос всё ещё дрожал от сдерживаемого голода. – Я не буду рвать тебя. Не сегодня. Но ты примешь меня. Весь.              Один палец медленно, но настойчиво вошёл внутрь. Итэр ахнул, вцепившись в волосы Тартальи. Ощущение было странным – полным, давящим, немного жгучим. Второй палец присоединился почти сразу, растягивая, готовя. Тарталья шевелил ими умело, искал ту самую точку внутри и, когда нашёл, нажал.              Ноги Итэра задрожали. Из горла вырвался громкий, непристойный стон.              – Вот так… – удовлетворённо прорычал Аякс. – Кричи громче, пташка. Я хочу слышать, как ты ломаешься для меня.              Он добавил третий палец. Движения стали быстрее, глубже. Итэр уже не контролировал себя – он двигался навстречу пальцам, тёрся членом о твёрдый живот Тартальи, оставляя влажные следы. Цепи звенели в такт. Кожа горела. В комнате пахло потом, кровью, солью и чистым, животным желанием.              Когда Аякс наконец вытащил пальцы, Итэр всхлипнул от потери. Пират быстро приспустил одной рукой свои штаны. И уже через секунду блондин почувствовал, как к его входу прижимается горячая, толстая головка члена Тартальи. Он был огромным. Даже просто на ощупь Итэр понимал – это будет больно. И сладко. И невозможно.              – Смотри на меня, – приказал Аякс, хватая Итэра за подбородок здоровой рукой. – Хочу видеть твои глаза, когда буду входить.              Итэр послушно поднял взгляд. Зрачки Тартальи были полностью расширены.              Тарталья толкнулся вперёд. Медленно. Очень медленно. Головка раздвинула кольцо мышц, и Итэр закусил губу до крови. Боль была острой, жгучей, но за ней сразу пришла волна такого глубокого, тёмного удовольствия, что у него потемнело в глазах.              – Аякс… слишком… большой… – выдохнул он дрожащим голосом.              – Знаю, – прошипел Тарталья сквозь зубы. Пот стекал по его вискам. – Терпи. Ты справишься. Для меня.              Он продолжал входить – миллиметр за миллиметром, пока не вошёл до конца. Итэр задыхался, прижимаясь лбом к плечу пирата. Полностью заполнен. Полностью принадлежащий. Слёзы катились по щекам, но он не хотел останавливаться. Никогда.              Тарталья замер на секунду, давая ему привыкнуть. Потом начал двигать Итэра на себе.              Сначала медленно. Глубоко. Каждый толчок заставлял Итэра стонать громче. Потом быстрее. Жёстче. Рука на бедре снова задавала ритм – резкий, безжалостный. Кровать скрипела. Цепи звенели. Итэр уже не понимал, где заканчивается боль и начинается удовольствие. Он просто кричал имя Аякса, как молитву.              Тарталья прижался губами к старому укусу над ключицей и укусил снова – сильнее, глубже. Обновил метку.              – Мой, – рычал он при каждом толчке. – Мой. Мой. Только мой.              Итэр кончил первым – резко, сильно, без предупреждения. Семя выплеснулось между их телами, пачкая живот Тартальи. Тело юноши содрогнулось, мышцы внутри сжались так, что Аякс зарычал и последовал за ним почти сразу – горячо, глубоко, заполняя Итэра до краёв.              Они замерли, тяжело дыша. Тарталья всё ещё был внутри. Рука на бедре Итэра ослабла, но осталась на месте. Пальцы нежно гладили кожу.              Итэр, дрожа, прижался лицом к шее Аякса. Губы коснулись мокрой кожи.              – Я… люблю тебя, – прошептал он едва слышно.              Тарталья тихо, хрипло рассмеялся, целуя его в висок.              – Знаю, пташка. И теперь ты никуда не денешься. Никогда.       «Полярная Звезда» продолжала свой путь к Темному Архипелагу. Но Итэру больше не было страшно. Потому что теперь он знал: что бы ни скрывалось во тьме на краю океана, этот рыжеволосый дьявол разорвет это голыми руками, прежде чем позволит упасть хотя бы одному волосу с головы своего навигатора.