Снимая перья

***

Воздух в «La Lune» течёт. Тяжёлый, густой, настоянный на дыме, вишнёвом ликёре и чужом желании. Красный бархат на стенах вбирает свет, не отдаёт, только в пульсации софитов проступает глубокая алая плоть зала. Столики у сцены расставлены тесно — колено касается колена, локоть упирается в чужой локоть, и каждый вдох здесь становится общим. Шу Хуа сидит в третьем ряду. Прямая чёлка спадает на глаза, и она то и дело сдувает её, заправляет за ухо — и прядь снова падает. Длинные светлые волосы собраны на затылке в низкий хвост, но несколько прядок выбились, касаются шеи, щекочут, заставляют её вертеть головой. На ней мужская рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, и брюки с острыми стрелками. Она здесь впервые. Пришла одна. Пришла потому, что в прошлую пятницу увидела афишу и не смогла пройти мимо. Сцена пуста. Занавес — бархатная тьма. Но воздух уже вибрирует. Вспышка. Первая нота баса врезается в грудную клетку, и Шу Хуа чувствует, как по позвоночнику бежит ток. Софиты заливают сцену тёплым янтарём. И тогда появляется она. Миён выходит из-за кулис. Медленно. Будто вода переливается через край. Чёрные волнистые волосы рассыпаны по плечам, падают на спину, закрывают половину лица. На ней корсет из чёрного шёлка, стянутый шнуровкой на спине, и длинные перчатки, доходящие до локтя. В руках — веер из страусиных перьев. Тёмных, почти графитовых, с серебряным напылением на кончиках. Шу Хуа перестаёт дышать. Музыка набирает темп. Миён поднимает веер, распускает его медленным, вязким движением — и перья открываются, как крылья, как цветок, как обещание. Она начинает танец. Каждое движение — плавное, текучее, будто она не идёт по сцене, а плывёт в густом сиропе софитов. Руки поднимаются над головой, веер закрывается, открывается, скользит вдоль тела — по корсету, по бёдрам, по голой коже между краем перчатки и краем чулок. Шу Хуа сжимает пальцами край стола. Кровь стучит в висках. Она не может оторвать взгляд от того, как свет скользит по волосам Миён, как тени от ресниц падают на скулы, как корсет подчёркивает каждый изгиб. Миён поворачивается спиной к залу. Шнуровка спускается от лопаток до поясницы. Кожа под шнуровкой — золотая в этом свете. Миён оглядывается через плечо. Улыбается. Не залу. Ей. Шу Хуа чувствует это кожей. Веер падает. Миён поднимает его в последний момент, закрывает лицо, открывает — и глаза встречаются. Чёрные глаза Миён смотрят прямо на неё, сквозь неё, в самую глубину, куда никто не заглядывал. Трек затихает. Миён исчезает за кулисами так же медленно, как появилась. Занавес смыкается. Зал взрывается аплодисментами, но Шу Хуа не слышит ничего, кроме собственного сердца.

***

Шу Хуа находит чёрную дверь с табличкой «Backstage» не раздумывая. Ноги несут сами. Толкает тяжёлую створку — и воздух меняется. Здесь пахнет гримом, пудрой, потом и чем-то сладким — духами, которые остались на коже Миён после танца. Коридор узкий, тусклый, лампочки под потолком мигают в такт музыке, доносящейся из зала. Шу Хуа идёт, касаясь пальцами стены, чувствуя, как краска шелушится под подушечками. Где-то в глубине слышен смех — низкий, грудной. Заворачивает за угол и останавливается. Миён стоит перед зеркалом в гримёрке. Корсет уже расшнурован, висит на спинке стула. На Миён только чулки, трусики и та самая улыбка, которую Шу Хуа поймала со сцены. Волосы растрёпаны, на лбу блестит пот. Она снимает перчатки — медленно, стягивая с каждого пальца, и Шу Хуа не может оторваться от этого движения. – Заходи, – говорит Миён, не оборачиваясь. – Я ждала. Шу Хуа делает шаг. Второй. Дверь за ней закрывается сама. – Откуда ты знала, что я приду? Миён поворачивается. Вблизи она ещё красивее — скулы острые, губы полные, и в глазах та самая темнота, в которую хочется нырнуть. – Я видела тебя в зале. Ты смотрела так, будто я единственный человек на сцене. – Так и было. Миён смеётся. Тот самый низкий смех, от которого у Шу Хуа подкашиваются колени. – Дерзкая. – Просто честная. Миён делает шаг навстречу. Теперь они в полуметре. Шу Хуа чувствует запах её духов — ирис и амбра, тяжёлый, сладкий, пьянящий. Видит, как расширены зрачки Миён, как подрагивают ресницы. – Я не делаю этого, – шепчет Миён. – Не привожу зрительниц за кулисы. – А сейчас? – А сейчас… – Миён поднимает руку, касается пальцами чёлки Шу Хуа, убирает с глаз. Кончики пальцев горячие, оставляют след. – Сейчас я хочу нарушить правила. Шу Хуа ловит её руку. Не отпускает. Смотрит в глаза. – Я тоже хочу. Поцелуй начинается медленно. Губы Миён пахнут вишнёвым бальзамом, который она нанесла перед выходом. Шу Хуа чувствует этот вкус, растворяется в нём, проводит языком по нижней губе, просит открыться. Миён подчиняется — и поцелуй углубляется, становится жадным, голодным, будто обе ждали этого годами, а не двадцать минут. Руки Шу Хуа скользят по спине Миён — по голой коже, по позвонкам, которые выступают, когда Миён выгибается навстречу. Миён стонет ей в рот — тихо, сдавленно, и этот звук пробирает до костей. – Не здесь, – выдыхает Миён, отрываясь. Глаза блестят. – У меня есть место. Там, где никого нет. – Веди.

***

Квартира Миён находится в старом доме на набережной. Окна выходят на реку, и вода внизу переливается огнями противоположного берега. Здесь тихо. Только звук прибоя и далёкая музыка из ночного клуба где-то за квартал. Миён зажигает свечи. Много свечей. Они расставлены по всей квартире — на подоконнике, на полках, на полу. Пламя колышется от сквозняка, тени пляшут по стенам, и комната превращается в алтарь. – Я люблю свет, – говорит Миён, не оборачиваясь. – В бурлеске всё строится на свете. На том, как он падает, как скользит, как открывает и скрывает. Я хочу, чтобы ты видела. Шу Хуа стоит в дверях. Смотрит. На Миён, которая осталась только в трусиках и чулках, на её спину, на лопатки, на изгиб поясницы. Подходит. Касается губами плеча — там, где кожа самая тонкая. – Я вижу. Миён поворачивается. Обнимает её за шею, притягивает ближе. – Я хочу в воду. Ты не против? Шу Хуа смотрит на ванну. Она стоит посередине комнаты — огромная, чугунная, на львиных лапах. Миён наполнила её заранее. Вода уже остыла, но свечи греют воздух, и пар поднимается над поверхностью. – Я только за. Миён раздевает её. Медленно. Каждая пуговица на рубашке — поцелуй в ключицу. Каждый сантиметр открывающейся кожи — касание языком. Шу Хуа стоит, запрокинув голову, чувствуя, как воздух густеет, как сердце бьётся где-то в горле. Рубашка падает на пол. Брюки следом. Бельё Миён стягивает зубами, опускаясь на колени, и Шу Хуа ловит её взгляд — снизу вверх, горячий, влажный. – Красивая, – шепчет Миён. – Ты говоришь это мне? Ты, которая выходит на сцену в корсете и перьях? – На сцене я играю. Здесь я настоящая. Миён встаёт. Берёт Шу Хуа за руку, ведёт к ванне. Вода тёплая, почти горячая, и когда они погружаются, Шу Хуа чувствует, как мышцы расслабляются, как напряжение уходит, оставляя только желание. Они сидят друг напротив друга. Колени касаются колен. Вода доходит до груди, скрывает тела, оставляет только лица, плечи, руки. Миён тянется, проводит пальцами по чёлке Шу Хуа, убирает с лица. – Я хочу тебя, – говорит тихо. – Но я хочу не просто секса. Я хочу почувствовать каждую часть тебя. Позволишь? Шу Хуа кивает. Слова кончаются. Миён начинает с плеч. Касается их ладонями, гладит, смывает воду, целует. Медленно, благоговейно, будто перед ней не тело, а произведение искусства. Шу Хуа закрывает глаза, отдаётся этому ощущению — быть желанной, быть рассматриваемой, быть любимой. – Ты дрожишь, – шепчет Миён. – От тебя. Миён улыбается. Целует ключицы, яремную ямку, спускается ниже, туда, где вода скрывает грудь. Обводит сосок языком, прикусывает, втягивает в рот. Шу Хуа выгибается, вцепляется в волосы Миён, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. – Пожалуйста… – выдыхает. – Что? – Не останавливайся. Миён не останавливается. Она целует каждую часть тела Шу Хуа, будто запоминает, будто боится забыть. Рёбра, живот, пупок. Вода колышется от их движений, свечи мерцают, тени пляшут по стенам, и этот момент кажется бесконечным. Шу Хуа тянет Миён к себе. Целует жадно, глубоко, переворачивает, укладывает на широкий край ванны. Вода стекает по спине Миён, волосы прилипают к щекам, глаза закрыты. – Теперь моя очередь, – шепчет Шу Хуа. Она целует шею Миён. Там, где бьётся пульс. Спускается к ключицам, к груди, обводит языком сосок, чувствуя, как Миён выгибается, как стонет, как пальцы вцепляются в её плечи. – Какая ты, – шепчет Шу Хуа в кожу. – Какая нежная. Какая красивая. Миён плачет. Тихо, беззвучно, и слёзы смешиваются с водой на её лице. – Ты плачешь? – Я никогда… – голос срывается. – Никто никогда не смотрел на меня так. Будто я драгоценность. – Ты и есть драгоценность. Шу Хуа целует слёзы. Сначала одну щёку, потом другую. Целует веки, нос, уголки губ. Миён обнимает её, притягивает ближе, и вода смыкается над ними, когда они падают обратно в ванну. Руки Шу Хуа скользят ниже. По животу, по внутренней стороне бедра. Миён раздвигает колени, подаётся навстречу, и когда пальцы входят — медленно, осторожно, — она выдыхает так, будто всё это время не дышала. – Смотри на меня, – шепчет Шу Хуа. Миён открывает глаза. В них — свечи, вода, темнота и свет одновременно. – Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. Пальцы движутся в ритме — медленно, глубоко, в такт их дыханию. Вода колышется, касается кожи, обволакивает, и каждое движение отзывается в обеих. – Ещё, – просит Миён. – Пожалуйста, ещё. Шу Хуа добавляет палец. Чувствует, как внутри Миён жарко, как стенки сжимаются, как она раскрывается навстречу. Темп ускоряется. Миён уже не стонет — кричит, выгибается, вцепляется в края ванны, и вода переливается через край, заливает пол, но ни одной это не волнует. – Кончи для меня, – шепчет Шу Хуа. – Я хочу видеть. Миён кончает. Громко, отчаянно, выгибаясь дугой, и вода взрывается вокруг них, как фейерверк. Шу Хуа держит её, не отпускает, чувствует, как дрожь проходит по телу Миён, как пульсация внутри замедляется, как дыхание выравнивается. Они лежат в воде. Переплетённые. Мокрые. Счастливые. Миён приходит в себя первой. Смотрит на Шу Хуа, на её намокшую чёлку, на блестящие глаза. – Ты пришла одна, – говорит тихо. – В бурлеск. Зачем? Шу Хуа улыбается. – Увидела афишу. Не смогла пройти мимо. – Просто так? – Просто так. А потом увидела тебя. Миён молчит. Потом проводит пальцем по щеке Шу Хуа. – И что ты увидела? – Свет, – Шу Хуа ловит её руку, целует пальцы. – Я увидела свет, который хочу видеть каждый день. Миён сглатывает. В глазах снова слёзы. – Ты говоришь такие вещи… мы знакомы два часа. – Достаточно, чтобы понять. Миён садится. Тянет Шу Хуа за собой. Вода стекает с них, оставляя мокрые дорожки на коже. – Останься, – говорит. – Не на ночь. Навсегда. Шу Хуа смотрит на неё. На эту женщину, которая выходит на сцену в перьях и корсете, которая плачет от нежности, которая просит остаться. – Останусь. Они выбираются из ванны. Миён закутывает Шу Хуа в халат, себя — в другой. На полу лужи, свечи догорают, за окном уже светает. Река переливается розовым и золотым. – Я никогда не приводила никого в этот дом, – говорит Миён, стоя у окна. – Это моё убежище. Место, где я снимаю маски. – А сейчас? – А сейчас… – Миён оборачивается. Улыбается. – Сейчас я хочу, чтобы ты была здесь. Без масок. Со мной. Шу Хуа подходит, обнимает её со спины. Целует в плечо. – Я никуда не уйду. Рассвет разливается по комнате. Гаснут последние свечи. И в этом свете, на фоне окна, выходящего на реку, они стоят, обнявшись, и мир замирает.

***

Сцена «La Lune» залита янтарём. В зале — привычный гул, звон бокалов, шёпот. Но сегодня воздух другой. Наэлектризованный. Миён выходит из-за кулис. Корсет — серебряный, переливающийся. Веер — белый, как облако. Она начинает танец, и зал затихает. А в третьем ряду, на том же самом месте, сидит Шу Хуа. Чёлка спадает на глаза. Она сдувает её, заправляет за ухо — и прядь снова падает. На губах — улыбка. В глазах — свет. Миён поворачивается спиной к залу. Шнуровка спускается до поясницы. Она оглядывается через плечо. Улыбается. Одной ей.

***