«В сумраке памяти»

Глава 1.

Где‑то далеко, в альтернативной Вселенной, события, знакомые нам, разворачивались совершенно иначе. Что, если то, что мы привыкли считать злом, где‑то стало добром? А то, что мы любим и называем добром, — напротив, обернулось злом? Что, если всё зависит не от света и тьмы, а от того, чью руку ты держишь, когда вокруг сгущаются сумерки? В Великобритании, в многоэтажном доме из светлого камня, жила необычная семья. Снаружи самая обыкновенная дверь, аккуратный коврик, почтовая щель, в которую по утрам падали газеты. Но стоило переступить порог, как воздух становился иным, насыщенным магией, уютом и тихим, невидимым счастьем. Глава семейства был не только весьма привлекателен, но и умён, наделён глубокой мудростью, врождённым лидерством, а порой — лёгким юмором и тонким сарказмом. Именно за эти качества его и полюбила самая милая бунтарка с их общего факультета, где они когда‑то вместе учились, хоть и с небольшой разницей в несколько лет. Их пара казалась по‑настоящему гармоничной и счастливой, и даже самые ярые сплетники вынуждены были признать, что рядом с ним она расцветала, а рядом с ней он становился мягче. Том Реддл, некогда лучший ученик и староста Гриффиндора, теперь занимает весьма влиятельную должность в Визенгамоте. Ну, как влиятельную… Всего‑навсего Верховный Чародей — пустяки, не стоит и внимания. Он носил эту должность так же естественно, как другие носят мантию. В его взгляде читалась не жажда власти, а желание удержать хрупкий порядок, который так легко рассыпается, стоит лишь ослабить хватку. Его супруга, Гермиона Джин Грейнджер-Реддл, прежде активно представлявшая интересы британской молодёжи в магическом мире, недавно ушла в декретный отпуск и теперь с радостью посвящает время домашним заботам. Ожидание рождения ребёнка и бытовые хлопоты приносят ей неподдельное удовольствие. В этом было что-то удивительно земное и настоящее: выбирать детские пеленки с чарами самонагрева, заранее спорить с домовиком о правильной температуре водички для купания, раскладывать крошечные носочки по цветам в новом маленьком комоде. Том всячески поддерживает жену. Он никогда не задерживается на службе и, если требуется, по возможности переносит встречи и дела, чтобы проводить как можно больше времени с любимой женщиной, к которой испытывает глубокую привязанность. Порой, глядя на неё, он не верил, что в мире, полном интриг и угроз, существует это тихое пристанище, где его ждут не как Верховного Чародея, а как мужа. Любимого мужа. — Я вернусь, как только завершится суд, — тихо произнёс он, оставляя на её губах невесомый поцелуй. — Удача на твоей стороне. Сегодня всё закончится. Гермиона ответила мягкой улыбкой и осторожно поправила тот самый галстук, который она выбирала сама. Тёмно-бордовый, с едва видимым золотым узором. Её пальцы на мгновение задержались у узла, словно пытаясь продлить это короткое утреннее прощание. Мужчина нежно провёл рукой по её уже заметно округлившемуся животу и тут же ощутил ответный толчок изнутри. Этот крошечный знак жизни всегда обезоруживал его сильнее, чем любой аргумент в зале суда. Улыбка стала ещё теплее, а в глазах заиграли счастливые искорки. — Малыш уже скучает, — прошептал он. — Чувствует, что папочка уходит… — Но папочка ведь вернётся, — тихо напомнила Гермиона, глядя на него с нежностью и лёгкой укоризной. Мужчина вновь прижался губами к её виску, вдохнул запах кудрявых волос, которые пахли лавандой и пергаментом, а затем шагнул к двери и повернул ручку. — Папочка всегда возвращается, — уверенно произнёс он, обернувшись. Том подмигнул ей с привычной лукавинкой, на мгновение задержал взгляд на любимом лице и закрыл дверь, оставив за спиной тепло домашнего очага. Гермиона направилась на кухню, шаркая домашними тапочками по полу. За окном царила пасмурная погода — мелкий дождь тихонько накрапывал, барабаня по подоконнику. Серое небо нависало низко, и город казался задумчивым. Она слегка приоткрыла окно, впуская в помещение свежий, влажный воздух, наполненный запахом дождя и мокрого камня. Собрав остатки завтрака лёгким взмахом палочки, Гермиона включила радио. Из динамиков донеслись новости о суде над опасным преступником. — Гарри Поттер, — вещал диктор, — волшебник без родословных корней, не обучавшийся в магической школе, предположительно страдающий нарушениями психики. Несколько раз предпринимал попытки покушения на жизнь Верховного Чародея. Устроил нападения на Хогвартс и Министерство магии. Личность до сих пор остаётся загадкой — никто не видел его прежде. Имя стало известно лишь после задержания, в стенах допросной камеры, под присмотром главного аврора Драко Малфоя. Гермиона резко щёлкнула выключателем радио, обрывая голос диктора. Слушать дальше о преступнике, из‑за которого её нервы были на пределе уже несколько месяцев, она просто не могла. Каждый раз, когда она слышала это имя, в груди неприятно сжималось от тревоги за Тома. Волшебница знала, что он неуязвим не потому, что силён магией, а потому что твёрд в убеждениях. Но даже самых твёрдых можно попытаться сломать. Девушка прошла в кабинет мужа. Здесь всё дышало его присутствием: лёгкий аромат бергамота и старых бумаг, строгий порядок на столе, аккуратно разложенные перья и свитки. Книжные полки уходили вверх до самого потолка, и казалось, что стены сами хранят его мысли. Это пространство было продолжением его холодного и ясного разума, но удивительно заботливого к тем, кого он впускал внутрь. Она машинально достала книгу, которую перечитывала не раз, взяла тёплый плед и устроилась на небольшом кожаном диванчике. Рука сама потянулась к выключателю бра. Муж когда‑то повесил его именно здесь, предугадав, что в его отсутствие она будет искать утешения в этом уголке. Свет мягко разлился по комнате, и тени от книжных корешков легли на стены ровными полосами. Гермиона провела ладонью по животу, будто делясь с ребёнком своими мыслями. — Всё будет хорошо, — прошептала она больше себе, чем ему. Гермиона слишком сильно переживала за Тома. В присутствии мужа она оставалась спокойной и рассудительной. Такой, какой её привык видеть магический мир. Но стоило ей остаться одной, как тревога поднималась изнутри. Каждый раз, когда всплывали новости о новом покушении, внутри всё холодело. Этот мальчишка, обезумевший и неуловимый, ворвался в их мир, как разрушительный ураган, сметая покой и безмятежность, которые они так бережно выстраивали годами. Никто до сих пор не знал ни его мотивов, ни его прошлого. И, что тревожило больше всего, никто не мог сказать, что именно сделал ему Том, чтобы вызвать такую слепую, исступлённую ненависть. А сделал ли? Эта мысль иногда закрадывалась к ней, но Гермиона неизменно гасила её. Она знала своего мужа. Знала его принципы. И если кто-то и объявил ему войну, то точно не потому что Том искал её первым. Девушка зевнула, невольно потянувшись, ощущая, как ноет поясница. Беременность делала её одновременно сильнее и уязвимее. Она вновь ласково погладила свой животик, едва заметно улыбаясь. — Скоро всё закончится, малыш, — тихо прошептала она. — Наш папочка накажет страшного дядю, и мы снова будем жить спокойно. Он сильный, он со всем справится. В кабинете было тихо. Мягкий свет бра создавал уютный полумрак, кожаный диванчик хранил тепло её тела, а аромат бергамота всё ещё витал в воздухе, напоминая о Томе. Укутавшись поудобней в плед, она прикрыла глаза, дыхание стало ровным, и вскоре Гермиона мягко провалилась в сон, убаюканная тишиной пространства и тихой надеждой на лучшее. Резкий стук в окно вырвал её из сна. Она вздрогнула так сильно, что сердце болезненно ударилось о рёбра. Несколько секунд Гермиона не понимала где находится. Стук повторился. Кто‑то с упорством, граничащим с одержимостью, выдалбливал стекло, будто решил непременно его разбить. Громовой раскат бесцеремонно добавил хаоса в и без того тревожную картину, врываясь в тишину их уютного дома. Она стянула плед, медленно села, откладывая книгу, стараясь унять бешеный ритм сердца. Потянулась, разминая затёкшие мышцы, и встала, слегка потирая поясницу. Подойдя к окну, Гермиона разглядела в раме почтовую сову. Птица сидела, вцепившись когтями в подоконник, и смотрела на неё с холодным терпением, присущим всем посланцам, которым безразлично содержание писем. По шее пробежали мурашки, поднимая волоски дыбом. Внутри что‑то сжалось. Это был не просто страх, а глубокое, интуитивное предчувствие беды, которое редко ошибается. Гермиона всегда доверяла логике, но иногда тело знает раньше разума. — Только не это…— ели слышно выдохнула она. Девушка открыла окно. Ветер тут же ворвался внутрь, растрепав её волосы и заставив поёжиться. Сова протянула лапу, к которой был привязан свёрнутый пергамент с печатью главного аврора. Сердце пропустило удар. Гермиона приняла письмо. Невольно она положила одну руку на живот, словно защищая малыша от невидимой угрозы, а другой сжала бумагу так, что побелели костяшки. — Спокойно, — приказала она себе. — Ты должна быть спокойной. Волшебница развернула письмо. В глазах на мгновение потемнело. Буквы поплыли, как если бы чернила не высохли и растекались прямо у неё на глазах. Мысли закружились вихрем: что случилось? Ранен? Жив? Это ловушка? Почему Малфой, а не сам Том? Мир сузился до шуршания пергамента в её руках и гулкого стука сердца в ушах. Даже гром за окном стал далёким и нереальным.