Глава 2
20 марта 2026 г., 21:21
Эндрю четырнадцать, или почти четырнадцать, когда они вместе идут в старшую школу.
Не в ту, что в их районе. Та закрывается, когда они заканчивают восьмой класс; это огромное плоское здание смиряется со своей судьбой задолго до официального признания его непригодным для использования. После государственной инспекции его признают небезопасным, и финансирования на ремонт не хватает. Школы в соседних округах обязуются принять избыток учеников. Такова официальная версия.
Но на практике эти школы быстро заполняются. И Нилу с Эндрю приходится тратить почти час на дорогу в одну сторону — в отдалённый городок с тем же разбитым зимним небом, только с бóльшим количеством зданий и людей. В их классе в среднем тридцать учеников.
Эндрю проводит время в автобусе, заглушая свои мысли, а школьные часы — перебегая из одного кабинета в другой, теряясь в толпе, где каждому похуй на него.
Ему это нравится. Он наслаждается временным побегом из своего города, от тех же лиц, преследующих его ежедневно.
Нил пробуется в школьную команду экси. Меняет позицию с защитника на нападающего, потому что это единственное свободное место.
Он просит Эндрю попробовать себя в команде лишь однажды, без особой уверенности или надежды. Хотя это желание он вынашивал годами. Это услуга, которая никогда не была секретом.
Эндрю даже не утруждает себя ответом.
Но когда он наконец присоединяется к команде, Эндрю подтверждает то, что всегда подозревал: экси вблизи так же скучен, как и издалека.
И всё же, есть определённое удовлетворение, в котором он не признаётся. От того, как быстро он всё осваивает. От того, как легко закрывает ворота после всего нескольких тренировок.
Его сокомандники по большей части некомпетентны, но дело не только в этом. Дело в траектории мяча и его ощущении. В том, как меняется гравитация с частотой, которую Эндрю может слышать, — как мяч практически сам ложится ему в руки, словно живой организм. Словно трепещущее маленькое существо, приземлившееся на его ладони и впивающееся когтями в кожу.
Долгие часы тренировок почти стоят того ради одного: выражения лица Нила, когда он впервые мчится по корту к Эндрю и пытается забить.
Его глаза яркие даже за шлемом — настолько яркие, что могут обжечь издалека, щурятся в решимости. Он спотыкается, делает широкий замах, промахивается…
Затем смеётся, дёргая Эндрю за край джерси, словно на корте только они вдвоём. Как будто пол площадки раскололся на кусочки и унёс всех остальных в другие миры. Как будто им больше никто не нужен.
Он не говорит об этом вслух, но именно это подталкивает Эндрю присоединиться к команде. Это общеизвестно. То, что не нужно анализировать или трогать.
Нил — девятиклассник, и он быстрый. Слишком быстрый. Он лучше справляется с позицией, которая должна быть ему незнакома, чем старший нападающий — который сам не из задир, но у него есть задиры-друзья.
Это неизбежно. Просто закон статистики.
И Нил, как всегда, не может держать язык за зубами. Ему не хватает умения не провоцировать тех, кто больше всего выигрывает от его страданий.
Поэтому, когда однажды вечером после тренировки он садится в машину с Эндрю и Мэри, с лицом в синяках, разбитой губой и кровоточащей раной, Эндрю не спрашивает, что случилось. Даже когда спрашивает Мэри, в ответ она получает натянутое молчание.
Он просто знает. Знает, что следующие четыре года проведёт, играя в тупой спорт с клюшками и мячами, потея в раздевалках с невыносимыми качками.
Не явно защищая Нила.
Эта часть оказывается лёгкой, как только задиры понимают, что Эндрю, на первый взгляд ничем не примечательный, на голову ниже большинства своих сверстников, пойдёт на всё ради него. Что он пронесёт в школу ножи и не побоится их достать. Что ему будет всё равно на отстранение от занятий. Что, вероятно, ему следовало бы переживать, но он не станет, когда к делу привлекают тренера, что только подтверждает то, что Эндрю и так знает: здесь слишком много внимания уделяется важности джерси.
От этого воротит. Но это позволяет ему быстрее вернуться на корт. Туда, где он может наблюдать за Нилом.
Нилом, которого в конце концов перестают так сильно толкать в игре, намереваясь сделать его калекой. Которого перестают загонять в угол в раздевалках после тренировок.
Нет. Нилу он больше не нужен.
Но Эндрю остаётся в команде, на всякий случай.
Он — единственная причина, по которой их жалкая команда доходит до четвертьфинала. Они слишком довольны его способностью предотвращать голы. Поэтому ему дают больше свободы действий, чем большинству. И он использует это, чтобы пропускать тренировки и вообще не делать нихуя.
Он слушает музыку в своей комнате. Наигрывает невнятные аккорды на подержанной гитаре, купленной на распродаже. По ночам тайком выбирается из дома целоваться со своим соседом Ли — долговязым парнем с одутловатым лицом и слишком большими губами.
Парнем, который настаивает, что он не педик или ещё кто, просто у Эндрю красивые ресницы. Ресницы, которые делают его немного похожим на девушку. И, может быть, — просто может быть, — он влюбляется в него.
Эндрю реагирует с презрением. Говорит ему заткнуться, сжимает кулаки в ткани футболки Ли и целует его так напористо, что остаются синяки.
Эндрю одиннадцать, когда он с уверенностью понимает, что ему нравятся мальчики.
Эндрю тринадцать, когда он целуется впервые, в ночь выпускного бала в средней школе, после того, как пришёл туда с девушкой, которая пригласила его быть её парой. Он тайком убегает из переоборудованного спортзала и от ужасной поп-музыки, чтобы поцеловать всеобщего любимца выпускного класса: Майкла. Он так красив со своими уложенными гелем черными кудрями и белоснежной кожей, усеянной бледными веснушками, что это разрывает сущность Эндрю на две части…
Одна половина переполнена ненасытным, неутолимым голодом. Другая пропитана сильным желанием сломить ту робкую нежность, которую ему даровали.
Только позже Эндрю учится снова сшивать эти две части себя, чтобы обрести хоть какое-то подобие контроля.
Эндрю четырнадцать, когда он выкуривает свою первую сигарету, украденную из запасов Мэри.
Они находятся в ангаре покоящегося самолета на заброшенной авиабазе. Весенний дождь льётся сквозь прорезь в небе, окропляя обломки потоком священной воды, смывая с них пыль и древность, грех и время. Самолёт расправляет свои металлические крылья, испуская тёплый воздух, и наблюдает, как мальчики закуривают.
Эндрю оглядывается. Чувствует, как прощение стекает по его коже, словно липкий сладкий пот. Запечатлевает минуты — вне времени — в своих руках. Благодарен, что это не станет одним из тех воспоминаний. Тех, что отказываются его покидать. Которые невозможно вырвать из колеи его разума.
Нил выхватывает сигарету из его пальцев, не для того, чтобы выбросить её, а чтобы поднести к губам и затянуться с чрезмерной силой от нехватки опыта. Он задерживает дым во рту, пока не сможет больше, пока тот не хлынет из него, словно мощный поток, скрывая его лицо за завесой смога.
— Верни, — говорит Эндрю с лёгким раздражением. — Ты даже не затягиваешься.
— Затягиваюсь, — протестует Нил, кашляя.
Эндрю тринадцать. Двадцать. Семьдесят. Он — всё это и ничего одновременно. Вечный и бессмертный. Ещё не родившийся. Давно умерший. Обернувшийся прахом. Всегда — и никогда — бремя вселенной.
Эндрю шестнадцать, когда он обнаруживает, что у него есть близнец. Родной брат.
Эндрю десять. Тринадцать. Шестнадцать. А потом — нисколько.
Ему приходится сделать глубокий вдох, чтобы просто продолжать жить. Приходится заново всё воспроизводить по памяти, снова и снова…
Что сама по себе — враг, который не подчинится, по крайней мере, не по своей воле. Судьбе, которая сформировалась за эти несколько лет с Нилом. И Мэри. Но Нил прежде всего. Всегда Нил. Все остальные — второстепенны.
Приговорённый к побегу,
А затем изгнанный обратно в дом:
Призрачный дом.
Разваливающийся город.
Запутанные нити, которые омрачают его разум.
Море, которое он не сможет пересечь, как бы глубоко ни тонул.
⟡
Эндрю пятнадцать, когда он, как всегда, едет в школу на автобусе с Нилом, закутавшись в зимнюю одежду, с гитарой в футляре за спиной. Они доходят до верхней ступеньки школьной лестницы, и тут Эндрю небрежно бросает в сторону Нила: — Иди вперёд. Нил тут же поворачивается к нему с подозрением. — Опять прогуливаешь? Эндрю поджимает губы. Нил допрашивает его, словно он старше. С таким самодовольным тоном, будто у него есть хоть какие-то основания читать нотации праведным тоном. Но Эндрю не готов бороться с этим до победного — особенно в пронизывающий холод зимнего утра. — Да, — коротко отвечает он. — Куда ты? — настаивает Нил, его щёки уже обветрены и раскрасневшиеся. — На вечеринку к Коннору, — говорит Эндрю, поправляя ремень футляра. — Оу, — отвечает Нил, подражая ему и поправляя лямку школьного рюкзака, точно послушная обезьянка. — Нет, — говорит Эндрю, прежде чем Нил успевает продолжить. — Ты слишком мелкий. За это он получает закатанные глаза и быстрый толчок плечом, после чего Нил устраивается рядом с Эндрю. — Я всего на год младше. Пошли, — говорит он, а затем спускается по лестнице, как будто всё уже решено, как будто разрешение Эндрю — всего лишь формальность. Затем Нил сворачивает на улицу, едва взглянув, чёрный лёд сверкает под лучами солнца, и этот идиот норовит навернуться на ебаной гололедице, да и к тому же идёт не в ту сторону. Эндрю неохотно следует за Нилом, не до конца веря, что ему досталась обязанность нянчиться с ним в день, который обещал быть, если не чудесным, то хотя бы беспроблемным. Тем утром он чувствовал себя легко и непринуждённо, несмотря на вес гитары, в футляре которой продуманно лежали несколько пакетиков марихуаны и одна плоская бутылка водки. — Сюда, — говорит Эндрю, дёргая Нила за край куртки. До дома Коннора, крошечного особняка для местной элиты, которой он и является, идти недолго, но им приходится петлять, как можно скорее уходя с дороги, ведущей к школе. — Почему ты не рассказал мне о Конноре? — спрашивает Нил спокойным голосом, но Эндрю слышит обвинительный тон. — О вечеринке? — спрашивает Эндрю, не сводя глаз с тротуара и многодневных сугробов. — Нет, — отвечает Нил, издавая прерывистый вздох. Эндрю поднимает взгляд, едва избегая скользкого участка впереди, который мог бы его убить. — О вас с ним, — уточняет Нил, голос слегка дрожит. Он откашливается, словно это сгладит острые углы. Чтобы прийти в себя Эндрю требуется долгий выдох в холод, что превращает его дыхание в облачка. До Нила никогда не доходили подобные слухи. Или, может, его это никогда не волновало. До сих пор. — Не понимаю, с чего бы, — ровно отвечает Эндрю. Нил замирает. Эндрю замечает это краем глаза и останавливается, слегка поворачиваясь к нему. — Не думаешь, что стоило бы сказать мне, что тебе нравятся парни?— спрашивает Нил, нахмурившись — не осуждая, а просто в смятении. Порыв ветра поднимает листовки по тротуару. Эндрю вздрагивает. Его губы холодны, когда наконец произносятся слова: — Они мне не нравятся, по правде говоря. Я с ними просто целуюсь. Хмурое выражение лица Нила усиливается, или скорее скукоживается, смятение сменяется размышлениями. Он не отвечает, замечает, как тепло покидает лицо Эндрю, несмотря на солнце над головой — насмешку, чей холодный свет медленно, пульсируя, оседает за веками Эндрю. Нилу наконец удаётся сдвинуться с места, и они снова идут бок о бок. Улицы дремлют среди мертвой тишины. Есть лишь они двое во всем этом окаменевшем мире. — Каково это? — спрашивает Нил так тихо, что от его слов, кажется исходит тепло, словно Эндрю мог бы обхватить их руками и согреться. Эндрю задается вопросом, думает ли Нил, что Коннор был первым парнем, которого он поцеловал. Правда далека от этого. Но этот вопрос заслуживает серьёзных размышлений. Его лицо немеет. Онемение распространяется, подобно заразе. Замедляет его. Заставляет двигаться, словно тело налито свинцом. Быть может, он застынет прямо здесь, как статуя на улице, покрытый своими последними мыслями: Поцелуй — это просто способ поддаться саднящей тяге. Порой это подобно солнечному свету, пробивающемуся сквозь монохромные сны. Иногда это словно стремиться к небу и резаться о шипы. Иногда это грубо, с жаром и без удовольствия. А иногда — всё это сразу, и всё равно, почему-то, тебе хорошо. — Зависит от многого, — неопределённо говорит Эндрю. Но в глазах Нила — то самое решительное, терпеливое выражение, которое всегда вытягивает из него больше. Эндрю вздыхает. — Приятно. Влажно. На вкус как «Big Red». — «Big Red»? — повторяет Нил. — Жвачка, которая тебе нравится? Эндрю лишь смеряет его взглядом, словно тот глуп, что вообще спрашивает. Нил переводит всё в шутку, как всегда, невозмутимый. Трёт щеки, пытаясь согреться, но они только ещё больше краснеют. — Я хочу попробовать, — признаётся Нил. — «Big Red»? — уклоняется от ответа Эндрю. — Или поцеловать Коннора? — С чего бы мне целовать Коннора? — бормочет Нил, качая головой, а затем снова начинает говорить, тише, только, чтобы снова замолчать. — Он твой… — Он ничего из этого, — перебивает Эндрю. Коннор не отказался бы поцеловать Нила. Эндрю стискивает зубы, вспоминая, как однажды Коннор спросил о Ниле, прежде чем Эндрю его сбил за это с ног. — Я не знаю, нравятся ли мне парни, — говорит Нил, теперь уже тише. — Или девчонки. Я никогда об этом не думал. И не хотел ничего такого пробовать. Эндрю полагает, что должен испытывать какое-то удивление, но не может собраться с силами. Может, дело в холоде. А может, просто так сложилось. Весь мир Нила всегда вращался вокруг одной темы: экси. — Значит, не пробуй, — сухо говорит Эндрю, сдерживая желание попрыгать на носочках, чтобы согреться, пока они, застряв на перекрестке, ждут, когда загорится зелёный. — Теперь мне любопытно, — упрямо говорит Нил, потому что он ещё не знает. Не знает, сколько у него времени на это — на первые разочарования, на набеги к дьяволу, на то, как его догонит мучительное чувство неуверенности в себе. Он не понимает, насколько переоценена спешка. Как все пороки, которые обещает жизнь, рано или поздно настигнут его, без особых усилий. Но Эндрю не в настроении читать ему лекцию. Особенно когда слова, едва зародившиеся на его замёрзших губах, умирают там же.⟡
В доме Коннора за Нилом уследить непросто; стены, кажется, вот-вот рухнут под тяжестью ужасных басов и огромного количества людей. Все городские. Несколько старшеклассников из их школы. Воздух отвратительно густой; тяжелый и душный от дыма, сладковатого и едкого, из вихрей марихуаны и сигарет, что перемешиваются друг с другом. Эндрю какое-то время неплохо справляется. Наблюдает, как Нил общается с чирлидершами, которые его обожают, вызывая зависть у других игроков в экси. Девушки щиплют его за щёки, проводят пальцами по волосам. Нил отмахивается от них с натянутой улыбкой. Эндрю позволяет этому продолжаться столько, сколько они оба могут выдержать, считая это уроком для Нила. В конце концов, он становится дёрганым. Допивает остатки пива и идёт искать туалет. Первая ванная комната, расположенная внизу, открывается тревожным зрелищем: две полуобнаженные девушки в ванне. Эндрю чувствует себя старцем, мудрым не по годам, крича им, чтобы они запирали дверь, захлопывая её. Ванная комната наверху, к счастью, пуста. Он справляет нужду, поправляет волосы. Его отражение в зеркале бледное — кожа, не тронутая солнцем, безнадежно сливается со светлыми прядями. Затем он выходит, и тут же обнаруживает одного из своих одноклассников, курящего косяк на лестнице. Эндрю делает несколько затяжек, слушает его болтовню о чем-то, что не доходит до его сознания. К тому времени, как он спускается вниз, Нил оказывается именно там, где его оставил Эндрю. Только теперь у него на коленях сидит чирлидерша, и сосётся с ним. Первый инстинкт Эндрю — защитный — его ноги движутся сами собой, прежде чем он останавливается. Нил делает то, ради чего пришел сюда: цепляет девчонок. Ему ничего не угрожает. Если, конечно, не считать того, как ногти чирлидерши впиваются в шею Нила, словно девушка мстит ему за что-то, или того, как она пытается задушить его ртом. Эндрю переминается с ноги на ногу. Отводит взгляд. Когда он снова смотрит, Нил поднимает глаза на него. Не в панике, просто... отвлекаясь. Будто бы отсутствуя. К тому моменту, когда Эндрю понимает, что делает, уже слишком поздно, он перебегает через всю комнату, наклоняется к уху чирлидерши и очень громко и многозначительно произносит: — Эмма. К сожалению, он знает её имя, не способен забыть ничьё имя, даже если попытается. Эмма вскрикивает Нилу в рот, отшатывается и моргает, глядя на Эндрю с неподдельным ужасом. — Что за нахуй? — говорит она, поправляя верхнюю пуговицу своей блузки, которая, кажется, расстегнулась под её собственным натиском. Нил немного удивлён, видя Эндрю, но не расстроен. — Прекрати это, — говорит Эндрю, неопределённо указывая на её губы. —Ты себе навредишь. Эмма ёрзает на коленях у Нила, возможно, пытаясь вернуть контроль, но у неё не получается. Она хмурится, фыркает, а затем резко выпаливает: — Ты здесь, чтобы учить меня, как целоваться с твоим братом? Эндрю сохраняет бесстрастное выражение лица. — Урок первый: меньше языка. Эмма закатывает глаза. — Отвали от нас. Не наврежу я ему. Нил почему-то ухмыляется, не отрывая взгляда от Эндрю. — Всё в порядке, — говорит он. — Давай ещё раз. Он притягивает её к себе, прижимая руку к щеке. Эмма, кажется, принимает совет Эндрю близко к сердцу, сдерживая свой энтузиазм и на этот раз позволяя Нилу направлять поцелуй. Ресницы Нила подрагивают, прикрывая веки. Он хмурит брови от сосредоточенности. — Вот так, — шепчет Эндрю ей на ухо, заметив лёгкую дрожь, пробежавшую по её коже при звуке его голоса. — Немного отстранись. Теперь подразни языком. Нежнее, Эмма. Нежнее. Она старательно слушается. Целует Нила медленно и осторожно. Нил отвечает на поцелуй. Затем стонет. Тихо, едва слышно сквозь музыку. Просто мягкий гул, искажение в воздухе. Но это бьёт Эндрю, точно пощёчиной. Он отшатывается назад, чуть не падая. Что он, блядь, вообще здесь делает? Только тогда он понимает, что эффект от косяка наконец-то настигает его… Вихрем всепоглощающих ощущений. Острым кайфом, усиливающим всё: сжатые губы Нила, румянец на щеках, то, как его ноги раздвигаются под девушкой, сидящей на нём сверху. Эндрю, неуверенно шагая, отступает назад, натыкается на кого-то, затем, покачиваясь, отходит в сторону, прочь отсюда, и поднимается по лестнице. Пальцы шарят в поисках сигареты. Жжение в лёгких и покалывание в горле всё ещё не могут вырвать его из тисков паники. Не могут замедлить нервный, словно отбойный молоток, ритм, пульсирующий в грудной клетке. Футляр гитары лежит наверху, в спальне Коннора. Вероятно, его расположение было стратегическим, но теперь это лишь помеха. Потому что Коннор лежит в своей постели, раскинувшись на каком-то парне, слишком занятый поцелуями, чтобы заметить Эндрю. — Я не мешаю? — спрашивает Эндрю, уже откупоривая бутылку водки, доставаемую из футляра, опрокидывая её в себя и тяжело сглатывая. Отрава скользит по пищеводу, но этого недостаточно. Совсем недостаточно. Ему нужно больше. Больше ощущений, или меньше. Ещё один повод отвлечься — или очередная погибель. — Нет, — говорит Коннор, поднимая взгляд с лучезарной улыбкой. — Давай к нам. Присоединяйся. Эндрю задумывается, оценивая парня под Коннором — какого-то эмо-мальчика с длинными чёрными волосами и выдающимся носом, со слишком большим количеством цепей на его поясе. Возможно, это именно то отвлечение, что нужно Эндрю. А, может, это обернётся катастрофой. Но в любом случае, ему нечего терять. Поэтому он подходит к кровати и устраивается на полу, прямо у края. Эмо-мальчик тянется к нему; кончики пальцев скользят вперёд, но Эндрю ловит его запястье в воздухе и крепко удерживает. — Не трогай меня. — Ах да, — подаёт голос Коннор, забавляясь, всё ещё немного задыхаясь. — Дрю не любит, когда к нему прикасаются. — Не называй меня так, — выпаливает Эндрю, затем наклоняется и целует парня под собой, прижимая его запястья к подушке. Коннор тоже наклоняется. Эндрю чувствует, как его жар обрушивается на них — их рты соединяются в хаотичной, влажной массе сталкивающихся губ и переплетённых языков. Эмо-мальчик на вкус мягкий, вопреки всем зимним стереотипам. От него пахнет чем-то тёплым и ванильно-сладким. Сахарным печеньем, подсказывает мозг Эндрю. И затем, к его несчастью, вызывает у него отчаянное желание съесть такое печенье. Коннор же, напротив, пахнет травкой, сигаретами и дешёвым алкоголем. Вероятно, не сильнее, чем сам Эндрю. Поцелуи на троих длятся довольно долго. Несинхронно, глупо небрежно, углы совершенно неудобны, не принося удовольствия вовсе… Но эта непристойность наполняет Эндрю жаром. Наконец, этого достаточно, чтобы заглушить помехи, всё ещё кричащие в его нервах, притупить остаточную дрожь от того, что произошло между ним и Нилом внизу. Время замирает, затем возвращаясь, когда снаружи раздётся сирена, и двое парней рядом с Эндрю впадают в панику. — Чёрт… блядь… — ругается Коннор, поправляя свою эрекцию. — Кто, нахуй, вызвал копов? Неправильный вопрос, думает Эндрю, но и правильного он придумать не может. Эмо-мальчик вскакивает с кровати, бросается к окну, словно всерьёз собирается слезть по стене, и это вызывает у Эндрю приступ беспомощного смеха. Ведь это не какая-то ебучая подростковая комедия, и он точно не главный герой. Он сомневается, что кто-то из них… Но затем, сквозь пелену смеха, вызванного марихуаной, прорывается связная мысль. Он вспоминает, кого оставил. Он собирает свои вещи и мчится вниз по лестнице в поисках Нила. Эндрю замечает его у входной двери — как раз вовремя, чтобы увидеть, как его уводит полицейский вместе с очень расстроенной Эммой. — Пустите его, — говорит Эндрю, вставая у них на пути. Его голос звучит яростно, но не так холодно, как он хочет. Женщина-полицейская не выглядит особенно впечатлённой. Но она останавливается. Уголки её губ слегка приподнимаются. — А ты у нас кто? — Его брат, — отвечает Эндрю. Едва произнесённое слово тут же приобретает горький привкус во рту. — Ты совершеннолетний? Покажи своё удостоверение, — говорит она. Эндрю, как по волшебству, несовершеннолетний. И у него нет ничего, что могло бы её переубедить. Поэтому он стискивает зубы и сверлит её взглядом. — Значит, несовершеннолетний, — присвистывает она. — Полагаю, ты тоже едешь с нами. Вот так Эндрю и оказывается зажатым между Эммой и Нилом на заднем сиденье полицейской машины, держа футляр от гитары между ног. Полицейский за рулём едет мучительно медленно — намного медленнее разрешённой скорости — по причинам, которые Эндрю не может понять. Разве что, в качестве насмешки над их коллективным отчаянием. Они катятся по улицам, что кажутся нереальными при дневном свете. Яркий свет щиплет глаза Эндрю, вызывая головную боль. — Вы не зачитали нам наши права, — говорит Нил, как только они устраиваются поудобнее. — Их права, — смеётся женщина-полицейская с пассажирского сиденья. — Пол, ты слышал? Чёрт, а мы и забыли! — Не смешно, — говорит Эмма, её голос удивительно ровный, несмотря на аккуратные дорожки слёз, бегущие по щекам. — С чего бы им зачитывать нам наши права, — сухо отвечает Эндрю, — если мы не арестованы? Женщина-полицейская разворачивается к нему, ёрзая на сиденье. — О, ну слава тебе, господи, хотя бы один из вас хоть немного соображает. — Значит, раз мы не арестованы, — настаивает Нил, — вы не можете нас законно задерживать. Мы можем идти, верно? — Тут такое дело, — отвечает она. — Вы, детишки, прогуливаете школу. Мы вас за это не арестовываем, но и шататься по улицам не позволим. — И куда вы нас везёте? — спрашивает Эмма. — В участок, — отвечает женщина. — Чтобы позвонить вашим родителям. — Нет, — бормочет Эмма, бледнея. — Вы же можете просто отвезти нас обратно в школу? — Мы что, похожи на ебучий школьный автобус? — бурчит Пол с переднего сиденья. — Ага, ещё как похожи, — говорит Нил, обводя руками группу школьников на заднем сиденье. Эмма закрывает лицо руками, бормоча что-то о том, как отец порвет её на лоскуты. — Ну и дерьмо, — выдыхает женщина-полицейская, а затем представляется как Дженни, будто бы в качестве какого-то странно примирительного знака. Она указывает на гитару Эндрю. — Учишься играть только, чтобы цеплять девчонок, или как? — Определённо, — безэмоционально отвечает Эндрю. Он замечает, что Нил, который до этого навязчиво постукивал по колену, наконец прерывается. Он поворачивается к окну, в уголке его губ играет лёгкая улыбка. — И как, получается? — спрашивает Дженни, прислонив голову к спинке сиденья, словно ожидая неподдельной беседы. — Вполне, — отвечает Эндрю. Она задумчиво хмыкает, её хвост слегка покачивается в такт движению машины. — А теперь давай честно — ты умеешь играть хоть что-нибудь на уровне, или просто перебираешь случайные аккорды? — А ты умеешь? — прищуривается Эндрю. Она улыбается — хитро, забавляясь. — Возможно. Ты начни. Эндрю сопротивляется её нелепой просьбе. Но трудно игнорировать вызов, брошенный ему так прямо в лицо; особенно тот, что задевает его, толкая к рефлексии. Она оскорбила его. Поставила под сомнение его способности. И он не может этого допустить. Не перед публикой. Он достаёт гитару, суёт гриф на колени Нила, игнорируя то, как его предплечье касается ноги Нила, правильно выбирая угол, а затем зажимает струны, хотя гитара уже идеально настроена. Он выигрывает себе несколько секунд, обдумывая, что исполнить. Он выбирает одну из самых сложных вещей, что когда-либо пробовал — ту, от которой у него болели пальцы, ту, которая всегда ускользала от него, ту, которая на акустической гитаре звучит даже не совсем верно. Но его пальцы всё равно движутся к аккордам. Он видит их ясно — словно намеченные в воображении. Что его всегда предает, — так это техника. Капризная мышечная память. Растяжение сухожилий. Эта часть никогда не кажется естественной. Эндрю слишком сосредоточен, чтобы заметить выражение лица полицейской. Но он слышит восторженный возглас, шорох её куртки, когда она наклоняется к Полу. — Охуеть, Пол, это ж по твоей части. Затем она начинает петь. Эмма присоединяется — неуклюже, не в ритм, но достаточно знакомо, чтобы уловить. — Слишком уж в лоб с этим «нам нет нужды в образовании», — бормочет Пол, когда Эндрю заканчивает. — Pink Floyd, реально? — дразнит Дженни. — Тебе что, пятьдесят? Ты когда-нибудь слышал о чём-нибудь современном — например, о Green Day? — Нет, — говорит Эндрю и протягивает ей гитару. Пока она возится с ней на переднем сиденье, Эмма наклоняется и заговорщически шепчет ему на ухо: — Это было горячо. Пососёмся, хочешь? Её прежняя тревога по поводу задержания явно испарилась. Эндрю презрительно кривит губы. — Не пойми меня неправильно, — продолжает она, на этот раз громче, — когда ты там раздавал указания раньше, это тоже было горячо. Он бросает взгляд на Нила — чтобы понять, беспокоит ли его это, понимает ли он, что его вариант с вечеринки официально переключается на кого-то другого. Но Нил ничего не выдаёт. Он всё ещё смотрит в окно. — Эй, вы двое, рты закрыли, — говорит Дженни, громко бренча на гитаре. Затем поворачивается к Полу: — Мне недостаточно платят, чтобы иметь дело с похотливыми подростками. Пол что-то бормочет, должно быть, соглашаясь. — Отъебись и не приближайся, — тихо отвечает Эндрю Эмме, затем резко наклоняется вперёд и стучит по спинке пассажирского сиденья. — А ты… если собираешься играть «Wonderwall», я лучше выпрыгну на ходу из машины. — Вперёд, — говорит она. — Мы едем со скоростью пять миль в час. Тебе ничего не будет. — Можно, пожалуйста, ускориться, блядь? — наконец срывается Нил. — Цыц, детишки, — насмешливо говорит Дженни. — Давайте остынем. Насладимся моментом. Просто расслабьтесь, ладно? Она возвращается к гитаре и играет. Это не «Wonderwall», — но что-то такое же древнее, как и выбор Эндрю. «Under Pressure», Queen. И каким-то образом все в машине знают слова. Все слишком взволнованы, чтобы нормально подпевать, погружены в раздражение. Целую минуту Эндрю просто смотрит вдаль, не понимая, к какой части реальности он всё ещё привязан. Затем Эндрю чувствует, как эта нить — за которую он держался — обрывается. Он закрывает глаза, погружённый в сон, который трансформируется и кусается. Он ныряет в полузастывший дневной свет слишком яркого автомобиля и слишком громкой песни. В туман аккордовой последовательности I–IV–V в ре миноре. В радужное пятно за веками, где фанковый ритм набирает обороты, так и маня удариться головой о стекло.⟡
Эндрю выпадает из сна. Прямиком из машины на твердый асфальт перед входом в участок. Он идёт вперёд с тихой решимостью, Пол следует за ними по пятам. Но прежде чем они успевают дойти до двери, появляется Дженни, в последнюю секунду вставая перед ними и дёргано поднимая руку. — В участке вас обыщут, — говорит она, обращаясь ко всем троим, хотя почему-то смотрит только на Эндрю. — Я сейчас отвернусь на минуту. Если у вас при себе наркотики, сбросьте их в тот куст, договорились? Эмма скрещивает руки, уже в нетерпении. Нил смотрит на Эндрю с ожиданием — взглядом, который заставляет его на мгновение допустить возможность оставить травку при себе, просто на зло. Но его совсем не привлекает идея продлить их пребывание здесь. Или иметь дело с полицией, что может повлечь за собой реальные последствия. Он присаживается на корточки перед футляром гитары, вытаскивает пакетик и, пинает его в кусты носком своего потёртого ботинка, пряча от глаз. — Вы всё? — резко оборачивается Дженни.⟡
В участке всё идёт наперекосяк: Мэри пока не может уйти со своей смены, чтобы забрать их. Батарейки в плеере Эндрю садятся. И Нил начинает нервничать, расхаживая вдоль дальней стены главного помещения участка, где их держат. Он не мешает офицерам, но маячит перед глазами Эндрю. Эндрю не понимает, почему именно Нил нервничает, ведь это ему придётся принять на себя основной удар разочарования Мэри. Развращает её драгоценного сына. Сбивает его с пути истинного. Головная боль Эндрю превращается в яростного зверя, терзающего его изнутри черепа, усиливаясь с каждым нервным мельтешением Нила. В конце концов, до Эндрю доходит, что они, вероятно, голодны. Он подходит к торговому автомату и осматривает кучу вредной еды. Находит меньшее зло: клубничный бисквит «Pop-Tart». — Сядь, — говорит Эндрю, размахивая бисквитом перед Нилом. Выражение лица Нила искажается, приобретая оттенок чего-то среднего между болью и голодом, и, немного помедлив, он опускается рядом с Эндрю. Они едят в тишине, но не в одиночестве. На станции слышны тихие разговоры, стук печатающих пальцев, шорох движений. Постоянный фоновый гул в ушах. Эндрю передает ему бутылку воды. Нил с благодарностью принимает её, выпивая залпом привкус сухого, слоистого, чрезмерно сладкого теста. — На вкус вообще не как «Big Red», — говорит Нил спустя некоторое время. — Что? — безучастно спрашивает Эндрю, хотя слова быстро доходят до него. Подтекст разносится по его груди, будто пожар. — Поцелуи с Эммой, — объясняет Нил, совершенно излишне. Эндрю мог бы ответить по-разному. Почему они должны быть на вкус как «Big Red»? Или «Эмма скорее типаж «Juicy Fruit». Но между его разумом и языком существует разрыв, который он не может преодолеть одной лишь силой воли. Вместо этого он спрашивает: — Каково это было? — Сначала не очень, — признаётся Нил, уставившись в пол. — Но под конец стало приятно. Последний кусочек «Pop-Tart» рассыпается в руке Эндрю, крошась на пол, как песок. Он резко встаёт и возвращается к автомату. Затем просто стоит там, не в силах решить, что взять ещё. —— Когда Мэри их забирает, Эндрю перекрывает Нилу доступ к пассажирской двери, вставая перед ним. Нил вопросительно поднимает бровь. Эндрю тихо говорит: — Дай мне разобраться с Мэри, — и садится в машину. Как оказалось, разбираться особо не с чем. Сперва Мэри почти ничего не говорит. Она просто ведёт машину, включая радио погромче и напевая себе под нос мелодию. Заметив напряжение, исходящее от Эндрю, передающееся и Нилу на заднем сиденье, она наконец подаёт голос: — Мальчики, вы голодны? Эндрю пристально смотрит на неё. Затем спрашивает: — Ты не злишься? — Злюсь? — повторяет она, слегка постукивая пальцами по рулю. — Я бы не сказала, что злюсь. Скорее… испытываю неудобства. Отпрашиваться с работы пораньше та ещё головная боль. Он продолжает смотреть. Должно быть, она чувствует этот взгляд, потому что поворачивается к нему. Вздыхает. Затем произносит: — По правде говоря, я рада, что ничего серьёзного не случилось. К тому же, школа не совсем для таких мальчиков, как ты. Эта фраза смущает его, задевает что-то внутри. — Таких мальчиков, как я? — огрызается Эндрю. — То есть умных, — уточняет Мэри. — Вы оба слишком умны для этого. И всё же у вас хорошая успеваемость. Я не особо волнуюсь, — Эндрю едва скрывает удивление от её лёгкого принятия. Он не может ей поверить, хотя у неё нет причин лгать. — Я тоже когда-то была юной. Я в курсе, как это бывает. И тогда он видит остатки той юности в изгибе её губ, в том, как её каштановые волосы обрамляют лицо, делая её визуально меньше и моложе. — Но в следующий раз, — добавляет она, — если пойдёте на вечеринку… просто не попадайтесь полиции. — Да, это точно не входило в планы, — вставляет Нил с заднего сиденья. — Очевидно, вы оба под домашним арестом. А я забираю «Nintendo». И твою гитару, Эндрю, — она смотрит на него с тёплом, почти дразняще — и этот взгляд мешает Эндрю встретиться с ней глазами. Он впивается ногтями в ткань джинсов. Нил стонет, затем просовывает голову между сиденьями. — Может, заедем в «Венди»? Я умираю с голоду, мам.⟡
Эндрю шестнадцать, когда Мэри разрешает им отправиться в заграничную поездку с дядей Нила, Стюартом, с которым Эндрю встречался всего несколько раз: на похоронах Нэйтана, во время рождественских каникул, и внезапно столкнувшись на одном из их матчей. Стюарт совсем не похож на Мэри, за исключением глаз, цвет которых менее яркий, чем у Нила или Нэйтана, но всё же голубой, глубоко посаженные, словно драгоценные камни, под тяжёлыми бровями. В них есть что-то обезоруживающее. Не доброта, думает Эндрю. А явная привязанность, — к сестре, к её сыну, — которую его грубоватый характер не может скрыть. Эндрю шестнадцать, и он впервые за границей. Культурный шок проходит ко второму дню, но чувство удивления остаётся. Оно заставляет его вставать с постели каждое утро. К концу каждого дня он совершенно измотан. Но бережно собирает эти воспоминания, прикрывая ими самую сокровенную, уязвимую часть себя, чтобы сохранить их. Вон они с Нилом сидят, свесив ноги над Сеной, передают друг другу сигарету, дым безумно вьётся и исчезает. В их руках круассан, рассыпающийся на кусочки, пока они жонглируют перекусом и пеплом, покрываясь масляными крошками и дымом. Идет летний дождь, робкий и тёплый, с неба, усеянного грозовыми тучами. Он падает тихим стаккато на камень и кожу, окутывая воспоминание чем-то мягким, чем-то, что несёт их вперёд. Чаша Эндрю невероятно полна и изобилует — воспоминаниями, ощущениями. Брусчатка под ногами. Аромат дыма, эспрессо и выпечки, переплетающийся в воздухе. Пьянящий калейдоскоп соборов, нарастающим числом исчезающих в бесконечности. Затем они достигают последнего отрезка своего пути: Италию. И чаша Эндрю вынуждена расшириться вновь, чтобы вместить больше. Чтобы освободить место для Нила — загорелого, мифического создания на берегах Амальфи. Послеобеденные часы, проведенные за уплетанием джелато ложками на краю фонтана, когда туман окутывает их со спины, а шлепанцы соскальзывают с ног. Последствия безобразия от поедания хрустящего хлеба с пересоленной свининой, потому что между обедом и ужином всё закрыто, и они оба до смерти голодны. Они жаждут всего: извилистых, незнакомых переулков, выцветших вывесок, написанных курсивом, дверей, открывающихся в тайные жизни, куда им никогда не удастся подсмотреть. Эндрю чувствует себя одновременно старше и младше, чем когда-либо, сидя напротив Нила в кафе, плавясь на послеполуденном солнце, с сигаретой в одной руке и аффогато в другой. Он вспоминает фразу, которую когда-то прочитал: памяти нужна вся возможная помощь, и нет ничего постыдного в том, чтобы её подталкивать. Так что он достаёт одноразовый фотоаппарат. И снимает Нила, когда тот отворачивается, увлечённый воображаемыми историями о людях, за которыми они наблюдают. Его футболка липнет к коже в странных местах, волосы безжалостно вьются, а щёки краснеют от нападок солнечных лучей. Щелчок фотоаппарата привлекает внимание Нила. Он поворачивается… И улыбка расцветает на его губах, когда взгляд падает на Эндрю; последовательность событий настолько часто повторяется, что Эндрю уже должен был бы к этому привыкнуть, стать совершенно невосприимчивым. Но он не привык. Жар разливается в груди. Сдавливает. Затрудняет дыхание. — Попозируй мне, — говорит Нил, его приказ смягчается чем-то игривым. Эндрю хмурится, но Нил не сдаётся. Он не сделает снимок, пока Эндрю не откинется назад в кресле, положив руку на одно колено, как скучающая муза эпохи Возрождения. Дядя Стюарт иногда присоединяется к ним, но в основном оставляет их бродить в одиночестве — позволяет им тайком выбираться ночью на дискотеки, потому что это Италия, и никто не обращает внимания на то, что они несовершеннолетние. Однажды ночью Эндрю так напивается дешёвым пивом, что Нил тащит его на середину танцпола и прижимает к себе. Мягко ведёт его по медленным, нелепым кругам, которые полностью сбивают Эндрю с орбиты. Он слишком пьян, у него слишком сильно кружится голова, чтобы удержаться на ногах, поэтому он опускает голову на плечо Нила — вдыхает его запах, солёно-сладкий и немного терпкий, словно разрезанный пополам лимон, лопающийся во рту. Нил смеётся и отстраняется, бормоча: — Щекотно. Но Эндрю притягивает его обратно, потому что иначе он упадет.⟡
Ночи жаркие и не дают уснуть. Футболка Эндрю кажется лишней, в ней задерживается тепло, от которого он отчаянно пытается избавиться. Окна их гостиничного номера распахнуты настежь, но шёпот ветра едва ли слышен. Даже тишина кажется гнетущей — ничего лишнего, ни единого признака жизни под старыми лампами снаружи. Эндрю снова ворочается под одеялом — мучительно, медленно, стараясь не разбудить Нила. Они не делили комнату с тех пор, как умер Нэйтан. Эндрю унаследовал его кабинет как свою собственную комнату. Но иногда они всё же случайно засыпали вместе — слишком долгие ночи, переплетённые ноги на диване, недосмотренные фильмы на заднем плане. Однако, в этой поездке они спят в одной кровати не случайно. Просто удобство, обусловленное тем, что Стюарт оплачивает отель и хочет собственный номер для себя. И всё шло хорошо. Ничего особенного. До сегодняшней ночи. Когда воздух слишком густой, кожа Эндрю слишком липкая, и его стояк слишком крепкий. Шестнадцатилетний, возбуждённый, и настолько не контролирующий своё тело, что это приводит его в иррациональную злость. Хочется ударить кулаком по стене. Ему следовало позаботиться об этом в душе. Но он всегда забывает, слишком измученный дневными прогулками; ноги гудят, тело полусонное ещё до того, как он доберётся до кровати. Возбуждение настигает его позже, накатывает, как приливная волна, когда он изнежен и расслаблен, ничем не скован в простынях. Эндрю дышит через нос, прижимается лицо к подушке и прислушивается. Дыхание Нила ровное. Он спит. Эндрю спускает шорты и обхватывает рукой свой член, кусая губу от внезапного облегчения. Это не займёт много времени. Он будет тихим. Вытрется своей футболкой. Это даст ему повод поспать с голым торсом. Но уже глубокая ночь. Невыносимо тихо. И звук его собственной руки оглушительно громкий. И всё же — он не может остановиться. Это слишком приятно. Тающее наслаждение пробегает по его позвонкам. Стягивает тело. Он скручивает ладонь, ускоряет темп… И замирает. Потому что со стороны Нила раздаётся стон. Затем сонный голос: — Эндрю, давай быстрее. — Что? — глупо спрашивает Эндрю, его рука всё ещё на члене. — Ускоряйся и кончай уже. Я пытаюсь поспать, — невнятно говорит Нил, затем зевает. — Ну, теперь уже… — язвительно говорит Эндрю; сердце колотится так сильно, что вот-вот вырвется из груди. Его стояк уже падает. — Бля, извини, — бормочет Нил, и в его голосе нет ни капли сожаления. Эндрю тяжело и жалобно вздыхает и переворачивается на бок. По крайней мере, у него больше нет эрекции. Вот только… снова раздается голос Нила. Близко. Слишком близко, прямо у его уха, мягкий и почти игривый: — Ты думал о том официанте, которого видел днём? Он определённо флиртовал с тобой. Сердце Эндрю выпрыгивает из груди. Он, кажется, действительно мёртв. Он пинает Нила, сильно. Что угодно, лишь бы оттолкнуть его и его обжигающий ночной голос. — Не флиртовал он, — бормочет Эндрю. — И нет, не думаю. Потому что он не думал об официанте. Который был симпатичным. И флиртовал. Но Эндрю ни о ком не думает, когда дрочит. Ну… может, это и не так. Иногда он думает о руках в темноте. О голосе в голове. Но это он. Его руки. Его голос. Он сам тянется к тому, чего не должен хотеть. И это вызывает у него тошноту. Это желание. Оно сжимается внизу живота, и ему приходится останавливаться. Переждать возбуждение. Попробовать позже, на этот раз представить безликие руки, горячие губы, что никому не принадлежат. Просто разрозненные образы: жар, натиск, движение. Обычно этого достаточно, чтобы довести его до оргазма. Сегодня ему бы даже этого не понадобилось. — Я никому не скажу, если и ты тоже, — шепчет Нил. И затуманенный, покрытый сиропом разум Эндрю изо всех сил пытается это осмыслить. Кому не скажет? Что не скажет? Вопросы проносятся в его голове, возвращая сердцебиение к жизни. И тут он слышит это: шорох ткани. Нил стягивает свои собственные шорты. И Эндрю понимает. Секрет, который сохранит эта ночь.
