Made in Heaven

***

Ли Конхо никогда не думал, что белый цвет может быть настолько грязным. Чулки облегали ноги от пятки до середины бедра — тонкий ажур, в котором путались пальцы, когда он натягивал их на себя. Белый. Стереотипный. Невинный. Такое носят невесты и дебютантки. Такое не носят двадцатидвухлетние парни с дерзким взглядом и шрамами на костяшках. Но Шин Чонмин попросил. Нет, не попросил. Сказал: «Надень их. Я хочу посмотреть». И Конхо надел. Потому что когда человек с лицом, которое может разрушить цивилизации, смотрит на тебя своими безумными глазами — глазами Джокера, которому плевать на правила, — ты надеваешь. Не из страха. Из любопытства. Что он увидит? Что он ищет? И почему в этом поиске есть что-то такое, от чего внутри всё переворачивается? — Ты красивый, — голос Чонмина раздался из угла комнаты, где тот сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Красивый — слово-ловушка. В него можно вложить всё что угодно. Комплимент. Констатацию. Исследовательский интерес. Конхо научился не верить словам. Но в голосе Чонмина было что-то, что заставляло верить вопреки разуму. Какая-то первобытная честность. Или иллюзия честности, созданная гениальным лжецом, который сам не знает, где правда, а где игра. — Ты сказал надеть, я надел, — Конхо провел пальцами по краю чулка, там, где резинка врезалась в кожу. — Что дальше? Чонмин не ответил. Он просто смотрел. Это умение — смотреть так, будто видишь не тело, а то, что под телом. Скелет желания. Костяк страха. Пульсирующую артерию, по которой бежит отчаяние. Конхо чувствовал этот взгляд физически — как горячую ладонь, скользящую по позвоночнику. Камера на столе моргнула красным глазком. Чонмин поставил её заранее, сказав: «Хочу запомнить». Конхо не спросил зачем. Не спросил, потому что боялся ответа. Или потому что знал ответ: чтобы показать кому-то. Или чтобы пересматривать потом, когда Конхо не будет рядом. В этом была какая-то горькая поэзия — становиться воспоминанием для человека, который стоит в двух метрах. — Иди сюда, — Чонмин подался вперед, опускаясь на колени. Конхо подошел. Остановился в шаге, чувствуя себя неуклюжим в этих белых кружевах, в этой наготе, которую чулки делали более неприличной, чем полное отсутствие одежды. Чонмин коснулся его бедра. Пальцы легли поверх ажура, ощупывая, изучая, запоминая текстуру. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя в этом? — Что? — Бога. Конхо усмехнулся, но усмешка вышла нервной, почти испуганной. — Боги не носят чулки. — Этот — носят, — Чонмин поднял глаза. Белые ресницы — чудо генетики, вызов природе, эстетика, от которой перехватывало дыхание. — Ты создал себя сам. Каждую линию. Каждый жест. То, как ты стоишь сейчас — ноги чуть шире плеч, голова откинута, — это скульптура. Авторская работа. Я смотрю на тебя и понимаю, что такое восхищение. Когда не хочется ничего другого, кроме как смотреть. Конхо молчал. Потому что на такие слова нет ответа. Потому что от таких слов внутри всё переворачивается, и становится страшно, что Чонмин увидит этот переворот и улыбнется своей джокерской улыбкой — той, что значит «я выиграл». Чонмин прижался губами к бедру — поверх чулка, через кружево. Поцелуй получился неестественным, разделенным тканью, как разговор через стекло. Но от него стало жарче. Намного. — Ложись, — сказал Чонмин, поднимаясь. Конхо лег на спину, глядя в потолок. Чулки тянули кожу, напоминая о себе при каждом движении. Камера на столе смотрела немигающим глазом, фиксируя каждую секунду.

***

Чонмин не торопился. Он сел рядом на кровать, положил ладонь на живот Конхо — ровно посередине, туда, где дыхание делает остановку между вдохом и выдохом. И ждал. Ждал, пока этот живот начнет подрагивать под его рукой. Ждал, пока терпение Конхо лопнет. Конхо знал этот прием. Знакомая игра. Чонмин всегда так делал — заставлял ждать, заставлял просить, заставлял терять лицо. И Конхо каждый раз терял. Потому что в ожидании было что-то унизительное. И в унижении было что-то притягательное. — Ты чего застыл? — голос Конхо прозвучал хрипло, срываясь на шепот. — Смотрю, — Чонмин провел пальцем по линии чулка, там, где кружево переходило в голую кожу. — Это называется «визуальная эстетика». Ты — объект. Я — субъект. Классическая схема. — Я не объект, — огрызнулся Конхо, но в голосе не было злости. — А кто ты? — Я — тот, кто сейчас уйдет, если ты не прекратишь этот спектакль. Чонмин улыбнулся. Улыбка, от которой хотелось бежать. Улыбка, от которой хотелось остаться навсегда. — Не уйдешь. — Уверен? — Ты всегда остаешься. Это было правдой. И эта правда жгла. Конхо оставался каждый раз. Не потому, что не мог уйти. А потому, что уход означал конец. А конца он боялся больше, чем унижения. Ладонь Чонмина скользнула ниже, обхватывая член — уже твердый, уже готовый, уже предающий Конхо с той же беспощадностью, с какой предавало его собственное тело каждый раз. — Смотри в камеру, — тихо сказал Чонмин, начиная медленные движения. Конхо повернул голову. Красный глазок смотрел равнодушно, объективно, фиксируя каждый вздох, каждое движение мышц, каждую каплю пота, выступающую на висках. — Зачем? — спросил он, но вопрос был риторическим. Он знал, что ответа не получит. Или получит ложь, искусно замаскированную под откровение. — Чтобы помнить, — Чонмин ускорил темп, и голос его дрогнул — неуловимо, почти незаметно. — Чтобы было что вспомнить, когда... — Когда что? — Когда этого не станет. Конхо закрыл глаза. Слова Чонмина всегда были на грани — между обещанием и угрозой, между вечностью и мгновением. Сегодня он обещал расставание. Или угрожал им. Конхо уже не различал. Рука Чонмина двигалась ритмично, уверенно, как хорошо настроенный механизм. Он знал, как вести. Знал, где нажать, чтобы вызвать дрожь. Где замедлиться, чтобы продлить. Где ускориться, чтобы сломать. Конхо сдавался под этими пальцами с той же неизбежностью, с какой сдается берег волнам. Это не было борьбой. Это было принятием. И в этом принятии была своя жестокость — он позволял себя трогать, себя смотреть, себя записывать, но ни разу не позволил себе спросить главное. Потому что главный вопрос убивает иллюзию. А без иллюзии они — просто двое парней в комнате с камерой. Один в чулках, второй с лицом Джокера. И ничего, что стоило бы сохранить. — Открой глаза, — попросил Чонмин, и голос его изменился — стал мягче, почти уязвимым. — Посмотри на меня. Конхо открыл. Чонмин нависал над ним, белые брови сошлись у переносицы, губы приоткрыты, дыхание сбито. Он смотрел так, будто сейчас умрет, если не увидит. Будто Конхо — единственная вещь в этой комнате, которая реальна. Камера, чулки, стены — всё иллюзия. А они двое — правда. — Хорошо, — выдохнул Чонмин и наклонился, касаясь губами уголка губ Конхо. — Ты идеальный. Пальцы сжались сильнее, и мир взорвался белым светом, за которым не было ничего, кроме пульсирующей пустоты и тяжелого дыхания, смешивающегося в воздухе.

***

Конхо лежал, чувствуя, как остывает тело, как чулки впиваются в бедра, как камера на столе продолжает смотреть. Чонмин сидел рядом, прислонившись к спинке кровати, и смотрел в окно. В профиль он был почти нормальным — если не знать, какой хаос скрывается за белыми ресницами, если не видеть, как легко он переключается между нежностью и отстраненностью. — Ты сегодня странный, — сказал Конхо, глядя в потолок. — Почему? — Не знаю. Более… настоящий, что ли. — А обычно я ненастоящий? — Обычно ты играешь. Чонмин повернулся. В его взгляде мелькнуло что-то, что Конхо не смог прочитать. Сожаление? Боль? Или очередной слой маски? — Может, сегодня я тоже играю, — сказал Чонмин. — Просто лучше, чем обычно. Конхо хотел ответить, но в этот момент зазвонил телефон. Чонмин взял его, посмотрел на экран, и тень пробежала по лицу — быстрая, почти незаметная, но Конхо успел увидеть. — Мне нужно выйти, — Чонмин встал, натягивая джинсы. — Это ненадолго. — Кто звонит? — Неважно. Дверь закрылась. Конхо остался один. С камерой. С чулками. С вопросом, который не решался задать. Он лежал, слушая, как затихают шаги. А потом услышал голос Чонмина — приглушенный стеной, но достаточно громкий, чтобы различить слова. — ...да, сделал. Видео будет сегодня вечером. Ты получишь, что хотел. Спор закрыт. Конхо замер. Дыхание остановилось. Сердце пропустило удар. Спор. Видео. Получишь. Мир перевернулся — медленно, почти невесомо, как падение в пропасть, которую не замечаешь, пока не оказываешься на дне. Спор. Вот что это было. Не «хочу запомнить». Не «ты красивый». Не «боги носят чулки». Спор. Ставка. Игра, в которой Конхо был не партнером, а трофеем. Не субъектом, а объектом, о котором он сам иронизировал каких-то полчаса назад. Дверь открылась. Чонмин вошел, и в его лице уже не было той странной мягкости, с которой он смотрел на Конхо минуту назад. Только привычная маска Джокера — дерзкая, безумная, неуязвимая. — Извини, это по делу, — сказал он, садясь на край кровати. Конхо посмотрел на него. На белые брови, на идеальные скулы, на губы, которые за секунду до этого шептали «ты идеальный». И спросил — спокойно, ровно, так, что даже сам не узнал свой голос: — На что ты спорил? Чонмин замер. На одно мгновение маска соскользнула, и Конхо увидел под ней то, что всегда хотел увидеть: растерянность. Настоящую, неигровую, человеческую. Но маска вернулась слишком быстро. — С чего ты взял? — Я слышал. Спор. Видео. Получишь. Тишина. Такая плотная, что можно было резать. Такая холодная, что чулки, казалось, превратились в лед. Чонмин смотрел на Конхо. Долго. Так долго, что внутри снова начало что-то переворачиваться — теперь уже не от желания, а от предчувствия конца. — Это был дурацкий спор, — наконец сказал Чонмин. — Еще месяц назад. Я даже не думал, что... — Что за спор? — Неважно. — Что за спор, Чонмин? Чонмин провел рукой по лицу, сбрасывая невидимую усталость. Или невидимую маску. — Мы с парнями сидели в баре. Ты зашел. Кто-то сказал, что ты неприступный. Я сказал, что ты любой. Поспорили. Конхо кивнул. Спокойно. Слишком спокойно. — И ставка? — Не имеет значения. — Имеет. — Бутылка виски. На двоих. Конхо усмехнулся. Усмешка вышла кривой, как осколок зеркала. — Меня трахали за виски. Отличная цена. Я, наверное, должен чувствовать себя польщенным. — Конхо... — А видео? — Конхо сел, сжимая край простыни. — Кому ты его отдашь? Чтобы они тоже убедились, что я «любой»? Или чтобы доказательство приложить к счету? Чонмин сжал челюсти. Впервые за всё время Конхо видел его таким — не играющим, не скользящим по поверхности, а стоящим на краю. — Я не отдам видео. Никому. — Ты обещал. — Я передумал. — Слишком удобно, — Конхо встал. Чулки сползли, сбились в гармошку у колен. Он стянул их одним движением — белый ажур полетел на пол, смешиваясь с пылью и тенью. — Слишком поздно для благородства, Чонмин. — Я не... — Зачем ты сказал про бога? — голос Конхо дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Зачем ты сказал «ты создал себя сам»? Это тоже было частью игры? Чтобы я поверил? Чтобы я расслабился? Чонмин молчал. Смотрел на белые чулки на полу. На босые ноги Конхо. На его руки, сжатые в кулаки. — Всё, что я говорил сегодня, — начал он медленно, подбирая слова, — было правдой. — Не надо, — Конхо поднял руку, останавливая. — Не надо меня утешать. Я не ребенок. — Я не утешаю. — Тогда что ты делаешь? Чонмин поднял глаза. Белые ресницы, белые брови, бледное лицо — он казался призраком, который слишком долго притворялся живым. — Я говорю правду. Впервые за два месяца. Конхо смотрел на него. На Джокера, который снял маску и оказался просто парнем с безумными глазами и неумением говорить то, что чувствует. — Ты влюблен в меня? — спросил Конхо. Прямо. Без игры. Без защиты. Чонмин смотрел на него секунду. Две. Три. — Да, — сказал он. И в этом «да» не было игры. Не было расчета. Не было спора, ставки, бутылки виски на двоих. Конхо стоял напротив. Босой, без чулок, с расцарапанными от напряжения руками. И молчал. Он мог бы сказать: «я тоже». Мог бы перешагнуть пропасть, разделяющую их, и позволить себе поверить, что сегодняшняя нежность была не частью игры, а тем, что прорывалось сквозь игру, как трава сквозь асфальт. Но он вспомнил слова Чонмина: «Ты всегда остаешься». Остается тот, кому некуда идти. Остается тот, кто боится конца больше, чем унижения. Конхо больше не хотел оставаться. Он прошел мимо Чонмина, не глядя на него. Взял с вешалки куртку. Нащупал ключи в кармане. — Конхо, — голос Чонмина звучал глухо, срываясь. У двери Конхо остановился. Не оборачиваясь. — Видео удали, — сказал он. — Даже если не собирался никому показывать. Удали. Дверь закрылась. В комнате остался Чонмин. Один. С камерой, которая продолжала моргать красным глазком. С белыми чулками, валяющимися на полу. Со словами, которые он сказал слишком поздно. И с тем, что он не сказал — потому что не заслужил права это говорить. На столе завибрировал телефон. Сообщение: «Ну что, будет видео?» Чонмин взял телефон, посмотрел на экран. Потом на камеру. Потом на дверь, за которой уже никого не было. Он открыл настройки камеры и нажал «форматировать». Потому что иногда правда приходит слишком поздно. Потому что иногда «я люблю тебя» звучит как «я проиграл». Потому что белые чулки на полу — это не эстетика. Это просто белые чулки на полу. И ничего святого. Made in heaven — так говорят про пары, которые созданы друг для друга. Но даже на небесах бывает брак.

***