Вином и Солью

В старой, покосившейся от времени избе пахло горькими травами, старым деревом и чем-то сладким, почти приторным. Свеча у изголовья кровати догорала неровно, время от времени вздрагивая, и тени на стенах шевелились, будто бы единственные в комнате еще были живыми. Джон сидел рядом, держа тонкую дряблую руку, поглаживая выпирающие костяшки большим пальцем, тем самым успокаивая то ли ее обладателя, то ли себя самого. Он смотрел на изголовье кровати, рассматривая черное пятно на дереве, когда-то щедро оставленное пламенем свечи. Он не сводил взгляд с пятна. Пятно все оставалось на месте.    — Ты ли здесь? – ее голос был сухим, как мел, и таким же ломким. — Да. Она чуть повернула голову, будто проверяя не соврал ли он. Долго смотрела, будто сравнивала его с кем-то из памяти. Тот продолжал смотреть на черное пятно. Джон уже перестал прислушиваться к ее дыханию, как оно вдруг снова сбилось.  — Ты вырос, - сказала она чуть тише. Ее веки были тяжелыми, но она не сводила с него взгляд. Она бы даже улыбнулась, будь у нее на это силы.  — Вырос, – тяжело выдохнул и, наконец, оторвал взгляд от черного пятна и посмотрел на бледное осунувшееся лицо. В нем все еще угадывались такие любимые и родные черты, но теперь они были под пеленой старости и увядания. — благодаря тебе.  Он тоже хотел выдавить из себя улыбку, но отчего-то не получалось. Кончики ее губ, все же, чуть приподнялись. Она сжала руку внука, но сразу же обессиленно отпустила. — болит? – спросил он обеспокоенно. — Уже нет. Силушки меня только оставляют уже. Он принял это так же спокойно, как если бы они говорили о погоде и только тревожный взгляд выдавал в нем душевные метания. Он украдкой заглядывал ей в полуприкрытые глаза, пытаясь понять, может ли он ей помочь, хотя и понимал, что абсолютно бессилен. Как жестоко время. В моменте может казаться, что оно длится бесконечно, порой даже хочется ускорить его, подтолкнуть. А на следующий день просыпаешься и видишь, как ресницы густые и черные на родном лице стали прозрачными и едва различимыми, как от бесчисленных улыбок остаются только морщинки у уголков губ, как глаза становятся все светлее и туманнее. Джон поднял взгляд на старый глиняный кувшин с водой, насчитывая сколы на его краях, каждый из которых точно так же хранил в себе какую-то маленькую историю. Все уязвимо перед временем. Оно рождает нас по одному, взращивает по одному и убивает тоже по одному. Время – бог, мы – его слуги. В какой-то момент тишина начинает быть очень громкой, настолько что начинаешь думать, что всякий, пусть даже неприятный звук, был бы куда лучше, чем этот протяжный стон тишины. Она давит, гудит, словно черная дыра требует любой звук, чтобы тут же его поглотить и успокоиться на какое-то время. Слабый и сухой кашель оказался этим звуком. Он же и вытащил Джона из мыслей, заставив снова обратить внимание на обессиленную фигуру.   — Коли я уйду, — произнесла она — не оставайся здесь.  Он выдохнул и чуть наклонил голову, черные пряди его волос рассыпались на плече. — Здесь мой дом. — Нет. – она едва заметно покачала головой. — не здесь.  Ее дыхание вновь сбилось, но она все еще держалась. Она сжала пальцы внука так сильно, как только смогла. Надо ли уточнять, что вышло у нее это все равно еле заметно.  — Ты уйдешь отсюда, найдешь себе новое живое поселение, новый приют, людей иных, будешь им лекарем, женишься… — Я не буду жить среди людей, — выпалил он, не дослушав, — Как и они с такими же как мы. — добавил он едко, с отвращением. — Воробушек, — она накрыла его холодную руку своей. — я хочу, чтобы ты счастлив был и век прожил долгий.  — Мир давно отрекся от нас, — он нахмурился, посмотрев в сторону. — удел этот оставив для кого-то другого.  — Так зачем же тебе каждому встречному говорить, кто ты по сути своей.  Джон посмотрел в окно, подобные разговоры всегда вызывали в нем смешанные эмоции. Он прекрасно понимал, что зла эти советы не несут, но отчего-то не покидало ощущение предрешенной судьбы в чужих руках, которую хотелось схватить и забрать себе обратно. В окне уже несколько лет неизменно качала своими ветвями плакучая ива, вот и сейчас, она наклонилась поближе к стеклу, будто подслушивая беседу.  — Хорошо, обещаю.  Джон улыбнулся. Не так, как улыбаются от умиления или теплого воспоминания, он улыбнулся, как улыбаются детям, которые уверяют, что видели шмеля размером с колодезное ведро или как улыбаются старикам, спор с которыми по разным причинам решаешь отложить или, вовсе, избежать. Он ласково похлопал теплую костлявую руку и встал.  — Тебе нужно поспать, я тебя разбудил.  — Ой помню, когда ты мал еще был, не больно то и страшился меня разбудить, лез под мое одеяло и грел озябши ручонки свои. — ее усмешка забавным воспоминаниям переросла в сухой кашель, заставив Джона обеспокоенно сесть обратно у ее кровати, на что та, успокаивая свой очередной приступ, слабо замахала рукой, отгоняя его.  — иди-иди, нечего у старой всю ночь куковать, все со мной хорошо будет, чай успеем еще побеседовать.  Утро впервые в этом доме встретило той самой оглушающей тишиной, словно все вокруг задержало дыхание. Бабушки не стало.