Вином и Солью

Дом не стал другим за ночь, утренний свет лежал на тех же местах, что и вчера, а звуки леса за окном напоминали, что и стоит старый скошенный домик все на том же пригорке недалеко от маленького пруда, который, со временем превратился в болото. Джон двигался без спешки, останавливался у вещей, которые когда-то имели значение и проходя мимо тех, что напоминали что-то слишком сильно. Он подошел к темному потемневшему по краям зеркалу, что висело у входа, половица по привычному скрипнула. Это зеркало видело всю жизнь, что кипела здесь все эти годы, видело бабушку с еще черными, как смоль, волосами, видело Джона, когда он мальчишкой бегал по дому, воображая себя драконом, рыжего бродячего кота, что заглядывал к ним, когда из печки вкусно пахло свежей похлебкой, и то, как каждый день Джон учился ремеслу своего рода – хранителей. Что же оно видит сейчас? Синяки под глазами стали темнее, из-за чего родной серый цвет глаз воспринимался почти черным, а череп угадывался яснее, румянец лишь едва еще покрывал впалые щеки, а нос с каждым годом был все более похож на бабушкин – прямой и острый. Черные волосы чуть ниже плеч спутались и свалялись в ком с правого боку. Сутулая темная фигура выглядела, откровенно говоря, скверно, напоминая собой то ли горгулью, то ли пугало с кукурузного поля. Он подумал, как давно не заглядывал в это зеркало, ведь помнил себя совершенно другим. А, впрочем, важно ли это сейчас. Джон спешными движениями открыл ящик неподалёку и, достав оттуда простыню, закрыл ею зеркало, мысленно прося забыть его таким и все, что оно помнило до этого. Он взял сумку не сразу, сначала – нож с потемневшей рукоятью, после сверток с травами, перевязанный слишком аккуратно для его движений, и флягу с водой. Сверток с травами держал в руках дольше остальных вещей, прежде чем убрать. На полке осталась чашка с трещиной – он задержал на ней взгляд, но не тронул.  «Вот и все» — подумал он, как послышался стук в окно чем-то твердым. Звук раздался в комнате бабушки два раза и тут же затих.  Путь до комнаты был крайне близок, десяти шагов хватило бы, чтобы пройти всю избу вдоль и поперек. Минуя висевшие на каждом углу сушеные травы и уставленные всюду свечи и амулеты, Джон вошел в чистую спальню, которая сейчас, без его главного жителя, выглядела даже стерильно. Убранные простыни неприятно напомнили об утрате и в груди кольнуло. Стук в окне раздался снова, требуя к себе внимания, и только тогда Джон, опомнившись, подошел к нему и распахнул настежь. Черный ворон влетел в комнату очень вальяжно и даже с небольшой претензией в движениях за нерасторопность. Сделав пару кругов по спальне, тот, наконец, уселся на плече Джона, издав рокочущий звук. — Привет, как охота? – Джон потрепал птицу за клюв и направился из комнаты, аккуратно закрывая за собой дверь.  Ворон капризно убрал клюв, осматривая избу, как в первый раз. Впрочем, в таком виде, их дом был действительно впервые.  — Понимаю, у меня тоже хреново. — выдохнул, резким движением затягивая шнурок на сумке и закидывая ее себе на другое плечо.  Он обернулся лишь тогда, когда подошел к двери, окидывая взглядом свой дом, будто делал это в последний раз. Джон не собирался уходить насовсем, ему хотелось только проветриться, пройтись, но что-то подсказывало ему, что он больше не вернется. Он смотрел долго и в тишине, даже ворон не стал мешать и учтиво притих на плече. Дом казался теперь чужим и холодным, хотя тот вырос в нем, а конец августа радовал, хоть и пасмурным, но теплым днем. Он стоял и запоминал каждый уголок родного места, будто не мог и так с закрытыми глазами на память сосчитать количество половиц.  Джон закрыл за собой входную дверь, по привычке заперев ее. Кучка свежей земли с краю участка бросилась в глаза, заставив снова испытать это колющее чувство в груди. Подойдя ближе, тот поправил слетевший с вершины пучок трав, после чего встал и оглядел композицию. Руническая связка из деревянных палочек у изголовья, тенецвет и воронья спираль слева, сумеречник и сухая лилия справа. Все это очерчено зигзагами из камней. Похоронные ритуалы – это то, что Джон видел довольно часто: поселение, в котором жили они с бабушкой, за последний десяток лет быстро вымерло по разным причинам. Соседку – бабушкину подругу, Мирта звали, сожгли на костре, подумав, что она ведьма, коей та не являлась. Тарек, местный молочник, тоже набрел на инквизицию и его пытали до смерти, чтобы тот, как раз и сдал Мирту. Велия, ее домик был в конце деревни, была одной из хранительниц и долго водила инквизицию за нос, пока не отказала в симпатии одному из пасторов и была казнена отсечением головы за, якобы, кражу дорогих перчаток, расшитых золотом у местного вельможи. Церковь выкосила чуть больше половины деревни, остальная же по загадочным обстоятельствам пропала без вести или вымерла по странным обстоятельствам. Долгое время было поверье, что на поселение наложено проклятие из-за той самой Мирты. Однако в ней не было магии, это бабушка с Джоном знали точно. Своих видно и слышно. Впрочем, хранителям многое было видно и слышно.  — «Имя – земле. Душа – вне.» — пошептал Джон, едва шевеля губами.  Это был старый обряд погребения хранителей, его говорили, когда прощались с ушедшим. Хранители верили, что количество душ ведающих никогда не растет и не убавляется, оставаясь четким числом в мире, сохраняя баланс, именно поэтому смерть ими не воспринималась так же драматично, как среди современных людей, что провожали всякие души на страшный суд, после которого следовал либо рай, либо ад. Хранители погребали тело, но душа совершала перерождение и возвращалась обратно. Если погребали очень близкого человека: родных, подруг или возлюбленного, то принято было верить и ждать возвращения под ликом другого человека. Считалось, что вернувшаяся душа, которую кто-то еще ждет, будет ощущать фантомные воспоминания рядом с тем человеком. Такое чувство называли дежавю и ошибочно путали с воспоминаниями из снов.  Фразу, что произнес Джон говорили всем погребенным хранителям, не в зависимости, ждет его человек до сих пор или нет, это была уже, скорее, как некая часть обряда, в суть которой уже никто особо не вникал. Так и Джон, уже шедший по деревенской дороге в сторону леса, уже не задумывался над ее значением, уступая место в голове другим мыслям.  Тропа вглубь леса начиналась сразу за поселением – узкая, протоптанная, как будто она отражала чью-то привычку подниматься в горы подальше от суматохи. Джон шел по ней, не ускоряясь и не замедляясь, будто этот путь был ему знаком как свои пять пальцев. Лес же принял его безразлично: ни звука, ни движения, даже птицы держались выше, чем обычно. Он не думал о бабушке, мысли обходили это место, как обходят яму в земле.  Сначала исчезли дома, потом – дорога, потом – само ощущение, что он куда-то идет. Осталось только движение, звук шагов и острые когти ворона на плече, не первый год оставляющие на нем шрамы. Джон шел, не оглядываясь и не считая времени. Мысли не складывались в цепочку, а вываливались сумбурным потоком, словно птытались показаться все и сразу, толкая перекрикивая друг друга.  Дом.  Комната.  Пустое место, где она лежала. Он не задерживался на этом, как будто внутри уже стояла граница, которую он запрещал себе переходить. Вместо этого приходило другое – тишина. Не в лесу, а где-то внутри. Она настигала Джона набегами: возле каждого нового холмика земли, после каждого обхода деревни инквизиторами, когда ему приходилось прятаться в подвал, лишь бы в нем не узнали хранителя, после каждой случайной и не случайной смерти друга или соседа. Раньше тишина была просто фоном, теперь – заняла все. Он попытался вспомнить, когда он не слышал этот фон, когда она мог сосредоточить свое внимание только на каком-то приятном чувстве. Чувстве покоя рядом с родными, чувстве благодарности за оказанную помощь, чувстве любви… Не получалось, она всегда преследовала его по пятам и это даже не пугало, скорее… удивляло?  «разве так бывает?» Он шел дальше. Тропа исчезла где-то позади, деревья стали реже, земля суше и тверже, шаги стали звучать громче. И только тогда он заметил, что стало светлее, а ворона на плече уже не было. Он вышел к краю неожиданно, как будто пространство просто закончилось. Откос скалы под ногами уходил вниз резко, почти вертикально. Камнем, серым и холодным, обрывался в пустоту. Джон остановился, посмотрел вниз. Ничего. Ни страха, ни головокружения, даже инстинкт не сработал, как будто тело не считало это угрозой. Он задержал взгляд чуть дольше. «это просто» — мысль появилась спокойно. — «один шаг»  Никаких последствий, никакого «потом», чистое отсутствие. Он представлял это почти механически, как мысль о том, сколько булок хлеба испечь к ужину. Джон сделал полшага вперед и остановился, снова посмотрел вниз, прислушался к себе и, отведя взгляд в небо, нахмурился. «Странно. Если это неправильно, то почему ощущается, как и все остальное? Или все остальное тоже неправильно…» Пусто. Ветер толкал в спину.