Кодекс самурая.

***

      Хотя для бусидо в первую очередь требуются сила и мощь, обладать только ими — значит быть всего лишь грубым самураем. Поэтому, идеальный хатамото должен знать грамоту и, если у него есть время, учиться стихосложению и чайной церемонии. За Хана ещё в детстве выбрали идти сразу по пути совершенства; отец частенько подкидывал четырнадцатилетнему Джисону по сто йен за незначительную, но совсем незаметно дисциплинирующую работу: вручит письмо, прикажет доставить до соседней деревни — никогда не случалось, чтоб он забыл что-нибудь, переиначил, недоглядел, дал промах. Непослушание для него было чем-то из ряда вон, — да и причин для того не было, ибо до своих восемнадцати его никто не смел ограничивать в развлечениях. — Побойся бога, Джун, не проходит и дня чтоб он без синего пятна воротился.. — жаловалась мать, вздыхая. — Что ж за правитель вырастет, если ни разу носа не ломал? — каждый раз, смеясь, отмахивался старший Хан, успокаивая плачущую над ребёнком жену. И так всё детство: мать его отмоет, переменит кимоно, и Хан полсутки всё же ходит таким чистым, благовоспитанным мальчиком, а к вечеру, иногда и к утру, опять его кто-нибудь притащит выпачканного, растрепанного, неузнаваемого.. и снова она в слёзы от того, как же сын пошёл в своего упрямого отца. Но стоит только прийти Джисону, или его приведут; он как начнет рассказывать о сегодняшних делах так живо, что рассмешит и её. А уж через час они вдоём будут пить чай где-то в библиотеке при дворе.       Как раз благодаря родительскому подходу, к двадцати годам Джисон обрел возможность балансировать все свои навыки сразу, отчего из жизни пропала необходимость тщательной слежки и, к сожалению, занятий с матерью, которые были для него отдушиной. С недавних пор, большую часть времени занимали дела отцовские: то скататься с ним до соседних территорий, то поприсутствовать на очередном собрании, где будут пытаться предотвратить уже не первую межклановую войну, то помочь с административными вопросами, будто он какой-то дзито.. И это нескончаемое веретено из, казалось бы, такой малой части от грядущих обязанностей будущего правителя всё же занимало все вечера с понедельника по пятницу вне зависимости от того, как бы сильно он не старался сделать всё быстрее вчерашнего. Радовало в такие дни лишь одно — всегда оставалась суббота для практики боевых искусств и воскресенье для посиделок в чайном доме. Второе, если сильно везло, могло проходить в компании его матери — вероятно, единственного человека из всей семьи, которого Джисон до сих пор искренне любил. Он по-особенному дорожил каждым вечером рядом с ней, ведь только та по прежнему воспринимала его как человека без звания, из-за чего к ней всегда можно было вернуться, зная, что она выслушает и никогда не обяжет делать то, что может быть не по душе. Может, поэтому Хан так завидовал сестре, которой повезло родиться женщиной, из-за чего её будни были наполнены общением с матерью для познания бытовой стороны этой жизни. Хотя сестра от своих дел не была в восторге, ибо ей всегда казалось, что отец относится к ней мягче и его дела «интереснее» хозяйства. Джисону этого не понять — он отца уважает и боится, но точно не любит. Человека с таким количеством крови на руках в его понимании любить невозможно.

***

— Вы правда теперь будете везде со мной? — спустившись с лошади, Джисон ненароком манерно отряхивает своё хаори от прилипшей пыли, вопросительно глядя на двух вставших напротив самураев. — Хван сейчас уйдёт, — Минхо едва заметно кивает Хёндзи и заодно передаёт ему свою конную упряжь. Тот молча кланяется и уводит животных за собой в конюшню. — Но мне господин Джун приказал быть с вами везде.       Джисон утомлённо вздыхает, постепенно осознавая, что теперь, по упрямой воле отца у него будет в разы меньше личного пространства. В моменте даже хочется закатить скандал, но, вновь оглянув новоиспечённого хатамото с ног до головы, сам не понимая причины, он решает всё-таки повременить и дать тому проявиться. Видно, где-то в душе закралась надежда на то, что Минхо сможет сослужить не таким уж и плохим компаньоном. В конце концов, терять почти нечего — от скуки в одиночестве Хан временами едва не загибается. — Ты владеешь тядзи? — затянув пояс на хаори, Джисон покидает территорию конюшни и сразу возвращается к диалогу. — Извините?.. — Минхо поднимает брови в недоумении. Несмотря на всю образованность, Японские термины всё-таки не его конёк. Хану вдруг становится стыдно за то, что он, создавая первое впечатление, решил сходу использовать книжную лексику рядом с кем-то, у кого могло вовсе не быть времени на книги. — Ну, чайное мастерство.. — всё же поясняет, прокашлявшись. Минхо быстро моргает пару раз, задумавшись, присутствовал ли он хоть раз на чайных вечерах.. ответ оказывается отрицательным. В ожидании того, что он сможет стать максимум очередным воином при каком-нибудь нищем дворе, родители так напичкали его детство дисциплиной, что духовные аспекты, которые свойственны чинам повыше, легко просели. Удивительно, что при этом своего воспитания он не стыдится — знает, что одно легко восполняет другое, а потому и отвечает весьма спокойно. — Нет. — Сегодня воскресенье.. — вдохнув полную грудь воздуха, Джисон поднимает взгляд в безоблачное небо и смолкает, прикидывая, сколько сейчас время. — У вас планы? — Да, вечером как раз тядзи в чайном доме на нашей территории, — отвлекшись, он как-то понуро мычит, уже направившись домой. — Угораздило ж тебе вступить в должность именно сегодня..

***

      Вернувшись в резиденцию, горничная проводит Минхо в выделенную ему комнату, которая, в отличие от других членов прислуги, живущих в максимальной отдалённости от семьи сёгуна, находилась сразу за стенкой от спальни Джисона. Второй почему-то даже не стал возражать, хотя до этого лет пять жил совершенно один в западном крыле их замка по собственной просьбе. — Прочти первые четыре главы и зайди ко мне, решим что-нибудь с вечером, — Хан передаёт в чужие руки тоненькую книжку про основы чайного мастерства, и ненароком его взгляд цепляется за рваные шрамы под широкими рукавами самурайского кимоно. Это вынуждает на секунду застопориться. Он никогда ещё не видел таких отметин.. будто нарочно хлыстом оставлено. Минхо, точно почувствовавший внимательный взгляд, молча забирает книгу и заодно незаметно поправляет рукава пока кланяется с благодарностью. Чувствующий витающую вокруг них неловкость Хан, оставив вопросы при себе, всё же возвращается обратно, по пути подобрав ещё одну книгу из тумбы уже для себя.

***

      За чтением время, как всегда, утекает незаметно, и уже через полтора часа Минхо стоит за дверью чужой комнаты, осторожно стучась. Неожиданно для самого себя, Хан радуется его приходу даже больше, чем тому, что совсем скоро подойдёт время для похода в любимый чайный дом, и потому даже забывает заложить в книгу листочек с едва ли дописанными перьевой ручкой заметками: просто захлопывает книгу и, поднявшись, выходит из комнаты, уводя за собой самурая.       Путь в чайный дом проходит через глубины главного сада на территории резиденции — Ниномару: там над головой возвышаются бамбуковые стволы, а под ногами простираются идеальные каменные дорожки, плавно подводящие к одному из десятка низких мостиков над широким прудом с плавающими в нём красными карпами, которых сестра Хана когда-то давно выпросила у отца. — Я приказал освободить чайный дом и пригласить только нашего мастера, — стоящие возле тясицу патрульные отворяют его двери перед Джисоном, — Он проведёт нам церемонию и после обучит тебя азам. Я нахожусь тут каждое воскресенье, поэтому, ты теперь тоже.       Минхо покорно кивает в ответ, и после ритуала омовения их наконец проводят в главное, удивительно скромное помещение, где обоим даже приходится склонить головы, чтобы войти. Дверь в эту комнату нарочно сделали маленькой — как символ равенства всех присутствующих с того момента, как они переступают порог. — Господин Хан, — здоровается чайный мастер, опускаясь в глубокий поклон. — Для меня великая честь принять вас в этот весенний вечер. Гости так же синхронно кланяются перед мужчиной. — Сегодня я приготовил чай из Удзи и выбрал свиток с изречением о безмятежности. — Я заметил каллиграфию ещё у входа: «Природной красоте не нужны румяна и белила», — задумывается Хан, — Слова как никогда кстати. — Скромный свиток лишь напоминает гостям о прекрасном, — продолжает мастер. — Истинный смысл рождается в беседе за чашей чая. — Ваше право, мы за этим и пришли, — Хан садится в позу сэйдза за низкий стол. — Это мой новый хатамото, Ли Минхо. — Я уж подумал, что это ваш, незнакомый мне друг, — мужчина легко улыбается, расставляя чашки. — Вы ведь раньше не приводили сюда самураев. — Это исключение, — сразу чеканит Хан и после жестом указывает Минхо, куда сесть. — Раз так, то честь знать, Ли Минхо, — он ставит на стол три пиалы. — Я Сато Рю.       Сев рядом с Ханом, самурай лишь кивает. Его приучили подавать голос только по просьбе, поэтому до самого конца церемонии он лишь слушает чужие диалоги, изредка — когда это оказывается нужным — соглашаясь с высказываниями господина. Чужую сторону он не вправе принимать даже при желании. И Джисону это даже нравится. — Нет ли вопросов? — Рю, протерев гайвань, убирает её на место.       Минхо помогает мужчине аккуратно сложить остатки сервиза в набор для чайной церемонии и лишь после этого опускается на татами ровнее, складывая руки на коленях. Низко поклонившись, он благодарит мастера за урок, проведённый лично для него. Для рядового самурая подобное внимание оказывается непривычным: обычно от него требуют безупречного исполнения приказов, а не понимания красоты ритуала. Но здесь даже молчание, тишина между движениями и осторожное касание фарфора становятся частью искусства, которое ему позволяют постичь. Хан, который мог бы уйти, почему-то остается на лишнюю пиалу чая и наблюдает за чужим обучением со стороны почти незаметно, однако взгляд его всё равно невольно задерживается на Минхо чуть дольше, чем следовало бы господину — особенно тогда, когда тот с неожиданной филигранностью повторяет каждое движение мастера, обручавшегося этому годами. — Господин Хан, — выйдя из чайного дома, самурай останавливается у пруда с карпами и снова кланяется, — спасибо вам за такой досуг. Для меня это честь. Джисон едва сдерживает смешок — не злой, скорее ироничный, — потому что впервые видит, как кто-то настолько искренне старается ему угодить. В кругах их семьи подобная благодарность не то чтобы порицается, но и привычной её не назовёшь. Этикет, разумеется, чтут все, однако младшие — такие, как сам Джисон, — стоят едва не на самой низкой ступени семейной иерархии, а потому никто обычно не считает нужным так рассыпаться перед ними в почтении. А тут… Хан уже успел сбиться со счёта, сколько раз Минхо поклонился за первую половину дня. И ведь каждый раз он делает это с одинаковой серьёзностью — без тени сомнения или усталости, словно действительно считает полученный урок чем-то ценным. Для Джисона же это всего лишь очередной вечер в давно приевшейся обстановке. От этого почему-то становится неловко. — Если продолжишь так кланяться, у тебя к концу дня заболит спина, — всё же фыркает Хан, отворачиваясь к пруду, чтобы скрыть несдержанную улыбку.       Карпы под мостом лениво расходятся по тёмной воде, ловя блики вечернего солнца, а Минхо, несколько раз проморгавшись, всё же выпрямляется, улыбаясь то ли чужой снисходительности, то ли открывшейся перед ним картине: за Джисоном медленно осыпается свежая сакура, роняя пастельные лепестки на гладь пруда, а у его ног лениво барахтаются рыбы, будто светящиеся в золотистых отблесках закатного света. На мгновение всё вокруг кажется слишком тихим, почти нереальным — словно сценой из старой росписи, к которой страшно прикоснуться. И почему-то именно его господин в центре этого пейзажа выглядит самым неуместно прекрасным. — Нам пора, — выбивает его из мыслей Хан. — Отец ждёт, я обещал съездить с ним к соседям. — Соседи? — переспрашивает Минхо, хмурясь. — Знаешь Баннáгу? Услышав знакомую кличку, самурай кивает. — Он же теперь отставной, живёт в соседнем городе. Прослыл слушок, что скоро вернётся на поле. Вот отец и хочет переманить его в наше войско при сёгунате. Сегодня выезжаем, а завтра уже визит.       Ровно через два часа Хёндзи уже запряг целую ораву лошадей, и глава семейства с сыном под рукой в сопровождении пяти самураев выдвинулись в путь. Минхо был очевидно удивлен тому, что для похода на такое далекое от имения расстояние его взяли сходу, будто он служит семейству уже не первый год. Но куда больше его бы удивило то, что Джисон сам распинался перед отцом, чтобы новому хатамото без опыта разрешили покинуть резиденцию в качестве сопровождения.