Формула падения

      У Сиэля довольно быстро выработалось одно крайне полезное умение: делать вид, что он понимает, что происходит. Это спасало время, силы и, по ощущениям, иногда жизнь.       Рабочий зал каждый раз встречал его одинаково: длинные ряды столов, камень под ногами, тусклый свет и бесконечный шелест пергамента. Если закрыть глаза, можно было представить осень, как будто это просто листья шуршат. Если открыть… в общем, лучше было их не открывать.       Ему приносили листы с уже составленными формулировками, и его задача заключалась в том, чтобы привести их в «приемлемый вид». Что именно считалось приемлемым, никто не объяснял. Сиэль довольно рано понял одну простую вещь: если он не уверен в значении фразы, лучше сделать её ещё более расплывчатой. Это работало (пока что, по крайней мере). Иногда он специально добавлял двусмысленность, просто чтобы посмотреть, заметят ли. Замечали, собаки…       Перерывы в кабинете писаря были условными. Никто не объявлял их, никто не разрешал, никто не запрещал. После второго прохода какое-то время был перерыв, но до какого именно момента, зависело от настроения его «наставника». Сиэль не жаловался. Жалобной книги не было. Профсоюза «Несчастных трудящихся даже после смерти душ» он тоже не встречал. Забегающие постоянно носители с документами и ключами бросали на него странные взгляды, что-то среднее между завистью и испугом.       После бала в кабинете появилось нечто, что сразу выбивалось из привычного порядка. Сначала Сиэль решил, что ему показалось. В этом месте любые отклонения от нормы стоило проверять дважды.       Да и что вообще считать нормой в Аду? У дальней стены, ближе к столу Марцелла (писаря), появилась многоярусная подставка с фруктами. Если это вообще можно было назвать фруктами… Несмотря на то, что это определенно были местные плоды, они не выглядели как подношение, что не могло не радовать. Скорее как остаток чего-то, что никто не хотел забирать, но и выбросить было нельзя.       Часть из них была сморщенной, с потемневшей кожурой, в трещинах, из которых проглядывала сухая мякоть. Другие, напротив, казались свежими, но цвет у них был странный: зелёно-серый, фиолетовый или вообще чёрный. На нижнем ярусе лежали вытянутые плоды с тонкой кожицей, покрытой тёмными волосками, которые едва заметно шевелились... Издалека они напоминали выложенные в ряд волосатые мошонки.       Однако Сиэль подумал, что такая экзотика перебор даже для дьяволов, и, наверное, это всё-таки нечто другое. «Или нет..?». Он подумал, что фрукты — тоже остаток после вчерашнего вечера.       Марцелл и второй писарь сидели за столом напротив, перебирая пергаменты и обсуждая что-то вполголоса. В какой-то момент Сиэль понял, что они уже некоторое время говорят о нём. В третьем лице, конечно же. В его старом обществе это считалось крайне неприличным говорить о человеке так, как будто его здесь и нет, но кого это волновало?       — Похоже, у нас тут тоска по фруктовым лавкам, — усмехнулся один из них, кивнув в его сторону.       Сиэль неловко отвёл взгляд. Фрукты у него вообще не вызывали аппетита, он рассматривал их чисто из интереса. Мозг его, с детства натренированный считывать смысл с любого объекта, оказался в пространстве, где смыслов не было совсем. Праздный ум — опасная вещь. Праздный ум в Аду — опасная вдвойне. Он начинает глодать сам себя, пережёвывать воспоминания, строить догадки, которые некому подтвердить. Здесь любое пятно цвета уже было событием.       Писарь недовольно вздохнул и отложил перо, повернувшись в его сторону:       — Если уже выбрал глазами, возьми руками. Не мучай ни себя, ни нас этим зрелищем.       — Да, правда, — добавил другой лениво, его Сиэль знал под именем Верус. — Мы уже какое-то время смотрим, как ты на них глазеешь. Теперь интересно, что будет дальше. Не обрывай на самом занятном месте.       Марцелл, в отличие от своего юного коллеги, выглядел ровно на столько, сколько прожил: лицо его было с глубокими складками, идущими от крыльев носа к уголкам рта. Чёрные волосы лежали ровно, но как-то безжизненно. Похоже, он просто убирал их назад, чтобы не мешали работать. Было видно, что внешний вид его не особо заботил. У него был длинный, костистый нос, на котором появлялась едва заметная горбинка, когда он щурился на мелкий текст.       — Возьми любой, — буркнул старший писарь. — Разницы особой нет. Разве что у некоторых последствия… выразительнее.       Сиэль нервно сглотнул. Досмотрелся... Отказываться было страшно, его положение этого не позволяло. Раз уж до тебя снизошли, будь добр благодарить за такие дары. Он тихо поблагодарил их, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, и подошёл к подставке. Плод, который он взял, выглядел самым… безопасным.       Округлый, с гладкой кожицей, тускло-жёлтый. Он даже пах нормально, вроде бы. Ну, немножко отдавал тиной или чем-то подбродившим, но на фоне всего происходящего в его жизни это была манна небесная. Могли ли они нарочно подначить его, чтобы посмотреть, как Сиэль отравится и будет биться в агонии?       Он нервно сглотнул и бросил взгляд на пергаменты за своим местом. Если это так, рвать кровью он намерен специально на их бумаги. Пусть хоть что-то он заберет с собой из этого дрянного места. Не на того напали. Ещё и книги с цепями успеет обблевать, они захлопнутся, замучаются отмывать, он вдоль всего ряда пробежит.       Сиэль вернулся на место, сел и, не торопясь, поднёс плод к губам, аккуратно надкусив крошечный кусок. Он сразу же пожалел. Вкус оказался резким и неприятным. Горечь разлилась по языку и стянула рот, Сиэль едва удержался, чтобы не скривиться.       Маленький кусок остался во рту, и с этим нужно было что-то делать. Выплевывать перед ними нельзя, глотать — тем более! Он, конечно, уже умер, но кто знает, что будет? Пришлось скорчить улыбку и сидеть с ним во рту. Он всё ещё горчил и вязал язык, но вроде не был ядовитым.       Верус в голос рассмеялся. У него были белёсые волосы, разделенные косым пробором, но одна прядь постоянно выбивалась и падала на висок. Писарь не поправлял её, и она висела там, чуть покачиваясь, когда он смеялся. Тёмные глаза на юном, почти мальчишеском лице смотрелись чужими. Этот жесткий взгляд как будто ему не шел, чего нельзя было сказать о его коллеге, на которого Сиэль и работал. Одеяние у них было то же, что и у всех писарей: тёмная мантия с красной оторочкой по рукавам и подолу.       — Да, людям они не нравятся, — сказал он, подперев голову рукой. — У них слишком узкие представления о вкусе. Сладкое — хорошо, горькое — плохо. Очень ограниченный подход.       Сиэль, не говоря ни слова, наклонился в сторону, прикрываясь рукой, и аккуратно избавился от того, что осталось у него во рту.       Верус, тем временем, потянулся к подставке, взяв оттуда тот самый волосатый фрукт, и с показным хрустом раскусил, смотря в его сторону.       — Не спеши отказываться, вкус приходит с опытом. Или с отчаянием… — добавил он, поджав губы, — иногда это одно и то же.       Вечером Сиэль пересказал этот опыт Себастьяну, когда они шли в его обитель. Вообще-то, он рассказывал его с одной целью: узнать, что это вообще за фрукты и откуда, но тот, казалось, пропустил вопросы мимо ушей…       Себастьян всплеснул руками в воздухе, выругавшись:       — Значит, эту дрянь ты готов уплетать за обе щёки, а мои приготовления, на которые я тратил часы, летели в пасть к этим прожорливым слугам.       — Я не уплетал за обе щёки, я попробовал, — насупился тот. — Извини, что я не разрыдался от восторга от твоей стряпни.       Он цокнул языком, не сбавляя шага.       — Напомни-ка мне, сколько раз ты отодвигал чашку, потому что «слишком крепко», «слишком горячо», «слишком много молока», — Себастьян скривился, вспоминая, — а теперь, пожалуйста! Ещё в кулечек с собой попроси завернуть эту срань.       Сиэль удивлённо вскинул брови, уже открыв рот, но тот не дал ему вставить ни слова.       — Нет, это действительно впечатляет, — продолжил Себастьян с показной обидой, чуть повернув к нему голову. — Я, выходит, зря старался. Буду кормить тебя впредь адскими плодами.       Сиэль закатил глаза, потом всё-таки добавил, уже тише:       — Если тебя это так задевает, можешь радоваться, — произнёс он с усмешкой. — После этого я бы сейчас выпил твой «слишком крепкий чай» без единого комментария.       Себастьян недоверчиво повернул на него голову, оглядев с ног до головы. Будто проверял, не врёт ли он. Уголок губ едва заметно дрогнул в улыбке.       — Стоило просто немного расширить твой гастрономический опыт. Ад тебе явно на пользу. Я тебя уже не узнаю, — проговорил он с театральным удивлением, — уже и не тварь я, уже и просить ты умеешь, и чай у меня, оказывается, достойный… — он покачал головой, мол, ну и ну…       — Так я в исправительной колонии? — съязвил он, догоняя того по коридору.       — Она бы тебе явно не помешала.       Плоды эти, как выяснилось, выращивали за пределами крепости, в так называемых отводных садах — это были длинные участки чёрной почвы у воды, где не было ни травы, ни солнца, только каменные гряды и низкие, скрюченные стебли.       Землю заливали водой из нижних каналов, а сверху присыпали пеплом. Считалось, что чем хуже условия, тем «правильнее» получается урожай.       Нормального ухода у них не было. Их не собирали вовремя, не сортировали, не выбрасывали испорченные. Всё, что выросло, шло в оборот. Поэтому часть плодов выглядела пересушенной и с трещинами, другая наоборот чрезмерно налитой, с плотной кожицей странного оттенка.       Вкус у них всегда был резкий: горечь, терпкость, иногда слабая кислая нота. Сладкие попадались редко и ценились выше, но их почти не видели (что неудивительно). Они не насыщали в привычном смысле и были обычной закуской. Обсуждать вкус считалось излишним, отказываться — странным, а проявлять к ним интерес — смешным.       Узнавать что-то новое о месте, в котором тебе вынужденно проводить века, конечно, было неплохо, но по-настоящему его волновало совсем другое.       Несколько дней подряд у него в голове только и крутилось: Себастьян ведёт себя странно, ниже своего уровня, хуже своего положения, он непоследователен. Это было совсем на него не похоже.       И самое любопытное — он это не отрицал. Если бы это было неправдой, разве он не стал бы защищаться? Не попытался бы хотя бы раз закрыть этот поток разговоров? Здесь ведь всё строится на статусе, на восприятии, на том, как тебя видят другие.       Потерять лицо — значит добровольно лишиться половины возможностей. Это не выглядело как поражение… Даже сейчас, после всего, что он узнал, это не складывалось в образ того, кого просто скинули вниз и оставили там гнить.       Слишком много в этом было контроля. Слишком ровно всё шло. Слишком удобно для окружающих. Он позволял говорить о себе плохо. Позволял думать, что он лишился веса. И при этом продолжал ходить туда, куда не ходят без допуска.       Продолжал появляться там, где его не должны были видеть. Продолжал вести себя так, будто у него всё ещё есть право действовать. И никто не останавливал его.       Нет, не так. Останавливали бы тех, кого считают угрозой. Его не считали. Мысль оказалась настолько простой, что показалась оскорбительной: в этом и есть его преимущество! Если тебя списали, если о тебе уже составили мнение, если тебя записали в разряд тех, кто ничего не стоит, за тобой перестают следить с прежним вниманием.       Тебя обсуждают, да, но обсуждение — это уже форма пренебрежения. Тебя считают понятным, а значит, предсказуемым и безопасным.       Если пойти дальше и принять это за основу, то всё, что казалось хаотичным, вдруг начинало выстраиваться в одну линию. Его поведение на нижнем уровне, этот шум, который он поднял, неся его на руках. Разговоры, в которых он позволял себе выглядеть хуже, чем есть. Это было создание образа, удобного для чужого высокомерия.       Здесь не сравнивали себя с равными, здесь искали тех, на фоне кого можно почувствовать себя выше. И стоило дать им такую возможность, они с жадностью вцеплялись в неё. Себастьян это знал. Конечно, кому, как не дьяволу, знать их слабые места?       Гордыня не терпит сопротивления. Ей нужно подтверждение. Ей нужно, чтобы кто-то оказался ниже. Он дал им это.

      «Если знаешь врага и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет. Если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение. Если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение».

      И как он мог об этом забыть? Сиэль перевернул столько книг в кабинете писаря, но все они словно прошли мимо него. Страх за своё будущее и гнев на Себастьяна и себя самого совсем лишили его рассудка.       Он слушал, злился, делал выводы, считал, что видит картину целиком, и при этом играл ровно ту роль, которую ему оставили. Раздражённый, недовольный, обиженный — тот, кто смотрит на происходящее и делает вывод, что рядом с ним оказался неудачник.       Удобный вывод. Сиэль поймал себя на недооценке. Если тебя считают заранее проигравшим, никто не следит за каждым твоим шагом. И тогда ты можешь зайти дальше. Намного дальше, чем тот, кто с самого начала выглядит опасным.       Тогда какое место в этой игре занимает сам Сиэль? Если всё это действительно часть стратегии, значит, он изначально оказался в позиции, где его используют как часть картины. Человек рядом с «провалившимся» демоном. Живое доказательство его ошибки, дополнительный штрих к образу.       И главное: что будет с ним, когда игра Себастьяна подойдёт к концу? На это ответа не было.       Сиэль не доверял ему. Доверие было роскошью, которую он не мог себе позволить ни при жизни, ни тем более после смерти. Однако он мог позволить себе согласиться играть по чужим правилам достаточно долго, чтобы понять, где эти правила заканчиваются и начинается настоящая власть.       Он решил довериться Себастьяну ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы получить доступ туда, куда его не пускали.       — Себастьян, — сказал он тихо, когда дверь за ними закрылась. — Мне нужно наверх.       Тот ожидаемо не спешил с ответом. Он чуть приподнял бровь, показывая, что относится к просьбе крайне скептически.       Сиэль вздохнул и продолжил, глядя прямо ему в глаза. Выкладывать всю подноготную прямым текстом было нельзя.       — Туда, где сидят судящие. Я хочу посмотреть, как они работают изнутри.       Себастьян устало провёл ладонью по лицу, предвкушая новые проблемы. Он медленно подошёл к столу, сел на скамью и положил руку на столешницу, подперев голову.       — Это последнее место, где тебя ждут, имей в виду, — лицо его было серьезным, — там каждый твой шаг будут рассматривать как нарушение. И один неверный взгляд может стоить тебе не только пальцев.       — Я знаю, — твёрдо ответил тот. Он посмотрел ему прямо в глаза. — Я хочу перестать быть тем, кого можно не замечать. Если для этого нужно рискнуть — я рискну.       Себастьян долго смотрел на него. Сиэлю показалось, что его глаза блеснули в полумраке комнаты. Он будто задумался о чём-то, но в итоге согласно кивнул.       — Завтра после третьего прохода. Будь готов.       Следующие недели после работы Себастьян водил его с собой на верхний уровень, делая вид, что Сиэль его просто сопровождает. Иногда он заходил в какой-нибудь кабинет, а Сиэль оставался снаружи и ждал.       Он должен был достаточно намозолить глаза, чтобы его присутствие здесь запомнили и не задавали вопросов. Разумеется, он с Себастьяном.       Пара служителей у входа провожали его глазами, но спустя дюжину таких походов, на него уже никто не поднимал головы. Вот этого он и добивался.       Иногда Себастьян ненадолго задерживался за дверью. Сиэль ждал, не показывая нетерпения. В один из дней цель подошла к нему сама. Это был уже знакомый ему чёрт, принадлежащий к судящим. Одежда из белого сукна, прилизанные назад волосы и холодные зеленые глаза. Змеёныш.       — Какая встреча, — проговорил Фабий тихо, и голос у него был неприятно мягким. — Тебя уже можно увидеть здесь без прежнего эффекта новизны. Полагаю, твой покровитель проявляет похвальное упорство, — он чуть склонил голову, прищурившись. В полутьме блеснули клыки, — или это ты так настойчиво держишься за него?       Сиэль проигнорировал выходки. За это он ещё отыграется.       — Я лишь сопровождающий, сэр, — ответил он коротко.       Фабий усмехнулся, и, не став больше тратить на него времени, ушёл.       Потом настал день, когда Сиэль пошёл туда один. Сиэль был готов так, как никогда на свете. Узнай Себастьян подробности его выходки, он, наверное, сам обрубил бы ему не только пальцы, но и руки, чтобы больше не совался, куда ни попадя. Если он провалится, скорее всего, достанется ещё и Себастьяну. С другой стороны, чего ещё бояться, если ты уже умер?       Должность носителя в прошлом всё-таки пригодилась ему, пусть и частично: он отыскал Лукаса. Сиэль надеялся, что тому всё ещё стыдно перед ним, и был прав. Чувство вины использовать проще всего.       На его прошлой работе хранилась куча бесполезной дребедени, часть из которой обязательно ломалась. Он попросил у того разбитый стеклянный цилиндр. Знакомый удивился такой просьбе, но отказывать не стал… У благородных свои причуды, как говорится.       Свечу с адским пламенем ему отдал Себастьян, а на работе он ухватил несколько чернильниц. В хозяйстве всё пригодится!       Всю следующую ночь Сиэль не спал. Он закончил то, что начал накануне: сидя в своей комнате, он разложил перед собой три плода, которые стащил из кабинета. Ничего, не обеднеют. Не то чтобы Сиэль резко оголодал — есть он их не собирался. Он надломил один из них, и из трещин посыпалась серая пыльца, которая осела на пальцах.       Он вспоминал все крупицы информации, полученной однажды.       Лау тогда сидел напротив него в своем притоне, покуривая трубку. Его чёрные глаза блестели в полумраке. Как давно это было?..       — Господин Фантомхайв, если бы вы и хотели отравить человека, — начал он с лёгкой улыбкой, которая никогда не исчезала с его лица. — Это не составило бы никакого труда. Сложнее, конечно, заставить его страдать ровно столько, сколько вам нужно. Или заставить его думать, что он страдает от болезни, а не от яда…       Сиэль тогда сидел перед ним в кресле, стараясь разглядеть того в тумане. Накуренно у него всегда было жутко. Может, оттого он и нёс вечно всякую чушь.       — Да кому нужна смерть, — ответил он равнодушно, — от неё никакой пользы. Зависимость куда важнее, этого отравой не добьёшься.       Лау прищурился, издав подозрительный смешок.       — Удивительная жадность. Опиум делает людей зависимыми, но это долго. Если вы хотите привязать к себе сильного человека, вам нужно нечто другое… — он чуть повёл рукой в воздухе, выдыхая дым, — боль, облегчение и снова боль. Вы даёте ему лекарство — он становится вашим навсегда.       Он подошёл к столу, щёлкнул деревянный ящик. Лау пошарил в нём с характерным звуком и спустя пару секунд достал коробок, из которого высыпал на ладонь горсть сухих кореньев.       — В Китае есть секреты, о которых здесь и не догадываются. Взять хотя бы яд кураре, ах, как сильно он парализует... А яд рыбы фугу оставляет человека в сознании, пока его тело отказывает орган за органом.       Он взял два коробка и поставил их рядом.       — Вы берёте то, что вызывает боль. И то, что её снимает, но не даёте полного снятия. Остаётся голод, желание получить облегчение снова и снова, как с наркотиком. — Он издал смешок, довольный своей формулировкой, — человек будет готов делать всё, чтобы его утолить, даже продать душу.       Да, работал он, слабо говоря, с интересными людьми. Сиэль тряхнул головой, собираясь с мыслями.       — Принцип тот же, — произнёс он вслух. — Только ингредиенты другие…       Он взял волосатый плод и выжал из него сок в цилиндр. Потекла тёмно-фиолетовая жидкость с белыми прожилками, которые растворялись при помешивании. В нос ударил кислый запах, чем-то похожий на лимон.       Ни ложки, ни вилки не было, размешивать приходилось обратной стороной пера.       Второй плод был сморщенный и с серой пыльцой внутри. Он растёр его в порошок вместе с кожурой. При смешивании с соком пыльца дала реакцию: жидкость зашипела и потемнела ещё сильнее, став мутного оттенка, как вода в луже.       Третий плод был твердый, и его пришлось импровизированно нарезать ножом для вскрытия конвертов.       Сиэль взял уже давно зажженную адскую свечу, поднёс к ней цилиндр и начал нагревать. Жидкость начала густеть, превращаясь в тёмную, скользкую жижу.       Следом он выпарил одну чернильницу, чтобы выпал осадок. Воняло страшно, но слава богу, дышать мёртвому совсем необязательно. Сиэль воспользовался этой возможностью. Во многие чернила добавляли соли железа, которые были токсичны. Он надеялся, что здесь окажется что-то подобное.       Основная надежда была на красные чернила, которые он украл у писаря. В мире людей для них использовали ртуть, и стоили они потому дорого. Целовать такие письма не следовало…       Он помешивал смесь, пока она не стала однородной и не остыла, а потом влил полную красную чернильницу, чтоб наверняка. В какой-то момент ему показалось, что смесь смотрит на него в ответ. Ну и варево получилось… Смешал он всю гадость, какую только смог найти. Будет обидно, если тот только обосрется и глазом не моргнет.       В ручейке своей комнаты он помыл одну из чернильниц, а потом тоже нагрел над свечой, чтобы выпарить воду: не хватало ещё только снизить концентрацию яда! И без того намешал абы что.       В пустую чернильницу он перелил яд и закрыл. Он не знал, сработает ли это на дьяволе, однако фрукты точно выросли в аду, и в них было что-то от этого места. И если они могли влиять на дьяволов (а иначе зачем их есть?), значит, их можно было превратить в оружие.       После третьего прохода он один направился наверх. Никто не обратил на него внимания: за столько визитов его уже вписали в обстановку (или скорее в приставку к Себастьяну). В досадную, но привычную деталь. Бывали ведь времена, когда всё было наоборот, и приложением к нему считался дворецкий! Как давно это было…       Сиэль прошёл мимо, сдерживая желание ускорить шаг. Внутри помещение оказалось меньше, чем он думал. Узкое приёмное преддверие, несколько столов вдоль стены, высокий шкаф со свитками, два писца за дальним столом, шорох пергамента, глухой свет из матовых стеклянных чаш. Дверь в сам зал судящих оставалась закрытой.       То, что ему было нужно, стояло слева, на длинном столе у стены. Там были печатные футляры, коробки с воском, ножи для вскрытия, тонкие серебряные палочки… Живут же люди. Как подобает статусу, всё, разумеется, было именное, что и сыграло ему на руку.       Он быстро узнал личный футляр Фабия по гравировке. Рядом стояла небольшая чернильница и жестяная баночка с краской для печатей. «Ох, у него же столько этих печатей понавешено… Должно быть, краска расходуется очень быстро». Поможем бедолаге.       Не теряя времени, он открыл принесенную чернильницу с ядом и вылил часть в баночку с краской. Руки немного дрожали. Впрочем, если его заметят, дрожать будет уже нечему. Быстро встряхнув краску, он поставил баночку обратно.       Сиэль не был алхимиком. Он был упрямым, злым мальчишкой с хорошей памятью и слишком большим количеством свободного времени ночью. Иногда этого хватало. Ещё он был злопамятным (но это уже совсем другая история). Не стоило называть его зверушкой.       Не оглядываясь, он удалился спокойным шагом и вернулся обратно в свою помойку (на нижний уровень). От сдерживаемого предвкушения ему хотелось выговориться кому-то или что-то разбить, но такой роскоши не было.       Фабий не должен был съесть яд, не должен был выпить его, не должен был даже заметить, что что-то изменилось. Он будет работать, как обычно. Он будет сидеть над документами часами, вдыхать пары, касаться состава пальцами, брать печать, подносить её ближе, склоняться над строками день за днём…       Эти же печати с отравленной краской будут висеть у него на перевязи. Сиэль надеялся, что добавленная основа из адских плодов поможет яду повлиять и на дьявола.       Нельзя отравить едой или напитком того, кто не нуждается в пище. Привычка убивает куда надёжнее.       Когда вечером они занимались латынью, Себастьян несколько раз бросал на него короткие скептические взгляды. Видимо, слишком уж тихо тот выглядел даже для него.       Сиэль просто не мог сосредоточиться ни на одном слове. Перо скрипело по пергаменту, на столе лежал раскрытый лист с упражнениями, и в этом спокойствии было что-то издевательское. Всё вокруг выглядело так, будто вечер должен пройти как обычно.       Себастьян забрал у того недописанный пергамент и, не скрывая недовольства, фыркнул, нахмурив лоб.       — Объясни мне, по какой причине ты решил сегодня перепутать все падежи? Я, разумеется, ценю эксперименты с языком, но у всего есть предел.       Сиэль уставился на стол, пряча взгляд.       — Просто устал.       Себастьян на секунду уставился на него, оглядывая. Пергамент подъехал обратно к нему с выделенной строкой, где ошибка бросалась в глаза даже мёртвому.       — Ты никогда не умел врать, — вздохнул он устало. — Ты вообще меня не слушаешь, и это чувствуется с момента, как ты сел за стол.       Сиэль нервно сжал перо в руке. Он чувствовал его взгляд на себе.       — Что случилось? — спросил он тихо.       Сиэль вскинул на него глаза и сразу же отвёл их: да он просто буравил его взглядом! Ещё и эти чёрные глазищи без отражения… Сиэль не сомневался, что тот и гипнозом при желании может овладеть.       — Ты либо что-то задумал, либо что-то уже произошло. И, судя по тому, как ты сейчас сидишь, мне одинаково не понравится и первое, и второе.       Сиэль вздохнул и медленно положил перо на стол.       — Думаю, я окончательно стал твоим худшим вложением, — проговорил он с горькой усмешкой.       Себастьян на секунду замер, очевидно, пытаясь угадать контекст такой шутки.       — Не надо шутить в таком тоне, — произнёс он заметно тише.       Сиэль медленно поднял на него невинный взгляд.       — А я и не шучу. Просто подумал, что в ближайшее время у тебя, возможно, станет на одну причину для раздражения меньше. Там, наверху, всё ведь держится на занятых местах. Иногда достаточно, чтобы одно из них… освободилось.       Себастьян не двигался. Его брови медленно поползли вверх…       — Что ты имеешь в виду? — спросил он после короткой паузы, и голос его стал очень спокойным. Опасно спокойным…       Сиэль потянул к себе пергамент и быстро вывел несколько слов, чтобы предложение не имело прямого смысла. Случайно прочитавшему человеку такое послание показалось бы ахинеей:

      «Unus minus, si fumus fidelis est»

(На одного меньше, если дым не подведёт).

      Себастьян взял его, прочитал и медленно перевел на того взгляд, не выпуская лист из рук.       — И какое у нас здесь значение слова fumus? — спросил он негромко.       Сиэль невинно пожал плечами.       — То, что поднимается в воздух и долго держится рядом… — ответил он завуалированно. — Некоторые… пары, например… может быть, пары краски…       Лицо Себастьяна изменилось. На мгновение зрачки расширились, и он уставился на того ошалевшим взглядом:       — Ты спятил, — произнёс он практически шёпотом. — Сиэль, если бы тебя поймали там, если бы кто-нибудь увидел, что ты трогаешь его принадлежности, тебя бы не просто наказали. Тебя бы разобрали на части и ещё долго выясняли, кто именно дал тебе доступ и с какой целью. Ты вообще понимаешь, насколько это было опасно?       Сиэль вскинул подбородок.       — Да, — ответил он резко. — Именно поэтому я не стал устраивать сцену. Пришлось искать более тонкий способ.       Себастьян смотрел на него так, будто одновременно хотел похвалить и задушить.       — Более тонкий? — повторил он со сдерживаемой злостью. — Ты один, без допуска, без прикрытия… — он тяжело вздохнул, не став заканчивать сказанное. Похоже, вслух это звучало для него ещё хуже, — это безумие…       Сиэль цокнул языком, демонстративно сложив руки на груди.       — А что мне было делать? Я и так слишком долго здесь только наблюдал. Мне надоело смотреть.       Себастьян поджал губы, делая медленный вдох.       — Что именно ты использовал? — спросил он сдерживаемым тоном.       Сиэль молча взял в руки чернильницу, показывая, что это и есть оружие.       — Я подумал, он любит яблоки, — добавил он загадочно, уже не сдерживая довольную улыбку. Себастьян определенно должен был понять примерный состав его адской бурды.       Себастьян несколько секунд молчал, глядя на него в упор. Потом медленно отвернулся, поставил локти на стол и сцепил пальцы перед собой.       — Ты невозможен, — сказал он наконец. — Абсолютно невозможен. Стоит мне на миг решить, что ты начал понимать цену осторожности, как ты немедленно отправляешься... — он осекся, не став договаривать. — Иногда мне кажется, что тебя и правда следовало держать на коротком поводке, просто чтобы ты не успевал изобретать подобные вещи.       Сиэль фыркнул.       — Мне казалось, тебе как раз нравятся мои дурные решения. Особенно те, которые потом можно объявить частью воспитательного процесса.       Себастьян фыркнул и внезапно растянулся в улыбке, обнажив клыки. Очевидно, он был им горд, хоть и не собирался поощрять такую опасную выходку.       — Ты всё сделал неправильно, — произнёс он тихо. — Без допуска, без проверки, без плана отхода. Без того, кто мог бы вытащить тебя, если бы что-то пошло не так.       Он замолчал на секунду, а потом добавил ещё тише:       — Больше никогда так не делай… без меня.       Сиэль удивлённо вскинул брови, но ничего не сказал.