Формула падения

      В последнее время Сиэль спал каждую ночь, хоть сны ему и не снились. Сон также не приносил никакой бодрости наутро, но это был один из способов хотя бы ненадолго отключиться и перестать думать. Во сне к нему периодически приходили воспоминания:       Они ехали с похорон тети Энн, колёса экипажа на секунду увязли в сырой земле у ворот церкви, потом выкатились на дорогу. Чёрные зонты остались позади, как тёмное пятно на фоне серого неба. Продолжал моросить дождь.       Внутри кареты пахло влажной тканью и ладаном после церкви. Сиэль сидел у окна и смотрел на стекло, на котором дождь собирался в тонкие полосы. Пальцы были сжаты в перчатках.       — Какие это уже по счету похороны? — спросил он риторически, не глядя на сидящего напротив дворецкого. — «Прости им, ибо не ведают, что творят они», — повторил он с отвращением.       Сиэль тяжело вздохнул и откинулся на бархатную спинку сиденья.       — Самая удобная ложь, какую только можно придумать. Никто, разумеется, никогда не узнает, кто убил мадам Рэд, однако… сколько можно предлагать прощать убийство?       Карета качнулась, звук колёс стал громче.       — И мне предлагали их простить, — добавил он уже тише.       Он провёл пальцем по запотевшему стеклу, оставив небольшой след.       — Я пытался понять, что они от меня хотят. Чтобы я стоял там, кивал и соглашался? Чтобы я вышел из этой церкви и оставил всё позади? — он горько усмехнулся. — Я смотрел на их лица и не видел ни одного, кто хоть на секунду задумался бы, что это вообще значит.       Себастьян сидел напротив, не вмешиваясь, но внимательно наблюдая за ним. В чёрном плаще он выглядел, словно нарисованный углём.       — Они говорили, что ненависть разрушает душу, — продолжил Сиэль, поворачивая к нему голову. — Что месть не вернёт мне ничего. Что нужно отпустить, чтобы обрести покой.       Он нахмурился, голос стал жёстче.       — Они предлагают отказаться от единственного, что удерживает меня в сознании, и называют это добродетелью.       Себастьян чуть склонил голову, взгляд его стал внимательнее.       — И что же вы решили, милорд? — спросил он тихо.       Сиэль посмотрел на него с вызовом.       — Я решил, что не хочу быть удобным, — ответил он без колебания. — Я не собираюсь облегчать им жизнь своим прощением. Я хочу, чтобы это не осталось без ответа. Неважно, сколько раз мне скажут обратное.       Он на секунду отвёл взгляд, затем снова вернул его.       — И если это делает меня хуже, чем они, значит, я готов с этим жить.       Себастьян едва заметно улыбнулся.       — Библия говорит: если тебя ударили по щеке, подставь другую щёку. Возлюби врага своего. — Его голос звучал спокойно, но в нём ощущался холод. — Дьявол говорит: ненавидь врагов своих всем сердцем, и если кто-то дал тебе пощёчину по одной щеке, не подставляй вторую, а сокруши обидчика своего, ибо самосохранение есть высший закон.       Он посмотрел прямо ему в глаза, в них мелькнул красный отблеск. Сиэль вздрогнул.       — Удар за удар, ярость за ярость, смерть за смерть, четырёхкратно и стократно. Стань ужасом для противника своего и, идя путём своим, он обретёт достаточно опыта, над коим следует поразмыслить.       Карета чуть замедлилась, проезжая по узкому мосту. Вода внизу была тёмной и колыхалась рябью от дождя.       Сиэль опустил взгляд на свои руки, поджав губы.       — Значит, по-твоему, всё это… оправдано? — он чуть наклонил голову, всматриваясь в него. — Всё, что я собираюсь сделать.       Себастьян выдержал паузу, затем ответил, растянувшись в улыбке:       — Это не вопрос оправдания, милорд. Это вопрос выбора, который вы уже сделали.       Открыв глаза, он всматривался в темноту перед собой, долго размышляя над этими словами. Себастьян был тем, кто узаконил его ярость. Отказаться от неё стало невозможно без того, чтобы не потерять самого себя.       Было ли это сделано намеренно, чтобы подготовить его к подобному месту или для него это ничего не значило? Как давно началась его игра? Размышления прервал знакомый лязг в коридоре: первый проход. Пора вставать.       Никто ничего не заметил. Работа шла так же, как и всегда. Сиэль больше не поднимался на верхний уровень, если яд и подействует, то не моментально. Человека накопленная ртуть погубила бы, а дьявола она, скорее, ослабит. Оставалось выжидать.       Никто не спрашивал, почему он иногда задерживается в кабинете писаря после окончания прохода, почему его чернильница опустела быстрее, чем у других, почему он начал подолгу задерживаться у полок с документами, отправляемыми на верхний уровень.       Он был всего лишь помощником писаря, достаточно заметным, чтобы на него обращали внимание, и достаточно незаметным, чтобы не следить за каждым его шагом.       Первые две недели ничего не происходило. Сиэль уже начал сомневаться, сработала ли его затея, не ошибся ли он в пропорциях, не слишком ли слабой оказалась смесь.       В один день Себастьян одарил его довольным взглядом. Сиэль даже не успел спросить, связано ли это с тем, о чём он думает, как тот молча кивнул. Фабию поплохело. Сиэль подумал, что торт надо было доставать не на его день рождения, а как раз на такой случай.       Фабий стал чаще поправлять манжеты, будто они натирали запястья. Потом он начал незаметно массировать пальцы, когда думал, что никто не видит (кроме Себастьяна, конечно же).       Через три недели он начал приносить с собой маленькую жестяную коробочку, из которой доставал что-то похожее на леденцы. Он клал их под язык и держал там несколько минут, прежде чем выплюнуть в платок.       Себастьян сказал, что коробочку определенно дал ему один из лекарей. В Лондоне тоже существовал подобный метод с леденцами красавки, их покупали те, у кого начинался тремор. Они успокаивали дрожь, но не лечили причину.       Через месяц Фабий перестал приходить в общие залы. Он работал в своей секции, за закрытой дверью, и только самые важные свитки выносил лично, да и то редко. Когда он появлялся в коридоре, его лицо было таким же надменным, как всегда, но под глазами виднелись мешки, а лицо заметно осунулось.       Он даже больше не подходил к Сиэлю, чтобы поязвить и попугать того своими речами. Никто не связывал это с помощником писаря. Фабий сам не связывал. Он, должно быть, думал, что его отравили давние враги, которые наконец нашли способ добраться до него. Жертва ожидаемо не показывала слабости: кто в Аду станет демонстрировать свою уязвимость? Это означало бы подарить врагам оружие.       На следующий вечер Себастьян заранее ждал его в коридоре. Это было необычно. Как правило, он приходил позже, когда Сиэль уже успевал разложить все свитки по местам и выйти. Увидев его, Себастьян выпрямился и двинулся навстречу, не дожидаясь, пока тот подойдёт.       — Он вызвал к себе поверенного по хозяйственным делам, — сказал он, когда они поравнялись. — Того, кто отвечает за поставки в секции судящих.       Сиэль не замедлил шага, но почувствовал, как в груди неприятно сжалось. Он не понимал, хорошая это новость или нет.       — Зачем?       — Что-то подозревает, очевидно, — сказал Себастьян бесстрастно, не глядя на него. Разговор был обезличенным. Никто, кроме них двоих, не мог догадаться, о чём идёт речь.       Если Фабий начал поиски причины своего самочувствия, похоже, ему становится хуже. Как всё-таки полезны адские плоды.       Сиэль с Себастьяном не спешили. Они ждали, пока симптомы станут достаточно явными, чтобы Фабий начал искать помощь, но не настолько, чтобы он обратился к кому-то конкретному.       Сиэль уже заканчивал раскладывать пергаменты, когда дверь в кабинет приоткрылась и в щель просунулась знакомая наглая рожа. Себастьян смотрел на него с выражением, которое трудно было назвать улыбкой: скорее ленивым довольством кота, который знает, что сейчас получит что-то вкусное.       — Не хочешь прогуляться? — спросил он, приподняв бровь.       Сиэль отложил перо, глядя на него с подозрением. Неужели пора переходить к действиям?       — С удовольствием, — ответил он с полуулыбкой.       Себастьян усмехнулся, кивнул и исчез за дверью, не дожидаясь, пока Сиэль соберётся. Тот быстро сложил оставшиеся бумаги и вышел в коридор.       — Только заберу кое-что, — сказал он, будто мимоходом.       Себастьян молча последовал за ним. Из своей обители Сиэль вышел уже с заранее приготовленным кувшином. Вот и противоядие.       Они шли по главному коридору верхнего этажа, и Сиэль заметил, что Себастьян замедлил шаг, будто выжидая.       Спустя какое-то время их цель появилась: Фабий вышел из кабинета. Его лицо было бледнее обычного, под глазами виднелись тёмные круги, и даже идеальное одеяние не скрывало того, как осунулись плечи. Рядом с ним стоял какой-то писарь со свитком, но тот, казалось, не замечал его.       Себастьян сделал несколько шагов вперёд, и Сиэль пошёл за ним, стараясь держаться в тени. Он знал, что им нужно привлечь взгляд судящего, чтобы тот подошел к ним сам. Они, конечно, долго добивались того, чтобы на них перестали обращать внимание, но сейчас это было совсем не на руку. Так ведь можно несколько дней ходить вокруг да около…       Себастьян вдруг остановился прямо посередине коридора, развернулся к нему и положил руку на плечо. В нём проснулся артист:       — Ты сегодня совсем не слушал меня на занятии, — сказал он громко, так, что голос разнёсся по всему коридору. — Я тебя спрашиваю, а ты смотришь в стену.       Сиэль нахмурился, не понимая, к чему этот спектакль. У них сегодня вообще не было занятия. Да и как это должно им помочь? Однако, он подыграл:       — Я устал, сэр, — ответил он с виноватым видом, но так же громко.       — Устал, — передразнил Себастьян с насмешкой. — Ты всегда устаёшь, когда дело касается работы. Может быть, тебе нужен особый подход?       В следующую секунду он наклонился и поцеловал его, не предупреждая и не оставляя пространства для отказа. Одна рука лежала на плече, вторая скользнула на затылок, и Сиэль оказался прижат к стене. Кувшин в его руке едва не выскользнул. Это было уже слишком!       Он распахнул глаза от неожиданности, чувствуя, как к щекам приливает жар, и пальцы немеют на холодной глине. Себастьян целовал его, не закрывая глаз, и в этом было что-то настолько неприличное, что Сиэль на секунду забыл, где находится.       Где-то сбоку раздался смешок. Внимание они действительно привлекли этой выходкой, но какой ценой…       — Ну надо же, — протянул кто-то из проходящих мимо дьяволов. — Совсем уже невтерпёж, если тащишь слугу наверх для такого.       Себастьян отстранился, но руку с затылка не убрал. Его лицо было невозмутимым, только уголок губ чуть дрогнул в улыбке.       — Ты бы хоть в каморку свою его увёл, — бросил другой, даже не останавливаясь. — Или тебе для храбрости зрители нужны? Совсем крыша поехала от безделья?       Смех стих в дальнем конце коридора, и Сиэль наконец смог выдохнуть. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как горят щёки.       — Ты… — начал он, но Себастьян приложил палец к губам, не дав ему начать тираду.       — Тихо. Смотри.       Фабий медленно шёл в их сторону. Да, на такое улюлюканье не отреагировать было тяжело. Его взгляд задержался на Себастьяне, на Сиэле, на их близости и на раскрасневшемся лице. В нём мелькнуло что-то похожее на брезгливость, но она исчезла так быстро, что Сиэль не был уверен, не показалось ли ему.       — Неужели нельзя найти для этого более подходящее место? — спросил Фабий, подходя ближе. Голос его был сухим, без обычной насмешки, и в нём слышалась усталость. — Я лично прослежу, чтобы у тебя не осталось времени на провокации по углам. Достаточно.       Себастьян не торопился защищаться, если вообще хотел. Он отступил на шаг, давая Сиэлю пространство, но не убирал руки с его плеча.       — Секундная слабость, — сказал он с лёгкой улыбкой, в которой не было и тени раскаяния. — Мы уже уходим.       Фабий уже собирался отвернуться, когда его взгляд упал на кувшин в руках Сиэля. Казалось, он уже не знает, к чему придраться. Конечно, столько проблем, ещё и эти двое.       — Это что?       Сиэль опустил голову, делая вид, что смущён больше, чем на самом деле.       — Вода, сэр, — ответил он тихо. — Меня просят приносить её с недавнего времени. Краска для печатей въедается в кожу, и если долго с ней работать, пальцы начинают неметь. В мире людей говорят, что вода из ручья лучше всего справляется с этим.       Фабий недоуменно смотрел на кувшин. Его пальцы, лежавшие на перевязи с печатями, едва заметно дрогнули.       — И где же ты нашёл ручей в этом месте? — сощурился он недоверчиво. В голосе явно была насмешка.       — В моей комнате, сэр. Он течёт из стены и уходит обратно. Я не знаю, откуда он берётся, но вода там всегда холодная.       Фабий молчал несколько секунд, буравя его взглядом. С таким же раздражённым видом он вырвал кувшин из рук.       — Дай сюда.       Сиэль поднял голову, сделал вид, что колеблется, потом послушно протянул кувшин. Фабий взял его и заглянул внутрь, проведя пальцем по краю горлышка.       — И кому же ты её носишь? — спросил он, не глядя на Сиэля.       — Много кому, сэр. Я набираю её утром, перед работой.       Видимо, онемение было достаточно неприятным, чтобы отбросить гордость. Он небрежно протянул кувшин обратно, даже не глядя на Сиэля.       — Поставь его в моём кабинете. Заодно посмотри, не нужно ли чего ещё. Помощники уже ушли, а у меня накопились свитки, которые некому разобрать.       Сиэль взял кувшин и поклонился.       — Слушаюсь, сэр.       Он ушёл по коридору, Сиэль проводил его взглядом и только тогда перевёл глаза на Себастьяна. Тот стоял, прислонившись к стене, и едва заметно улыбался. Всё прошло даже лучше, чем они ожидали.       — Поставь кувшин в его кабинете, — шепнул он ему на ухо. — Осмотрись. Запомни, где что лежит. А когда выйдешь, скажи ему, что завтра принесёшь свежую воду. Спроси, не нужно ли принести что-то ещё. Будь полезным. Будь незаметным. Будь необходимым.       Сиэль кивнул. Он повернулся и пошёл по коридору, чувствуя на себе взгляд Себастьяна, щеки всё ещё горели. Кувшин в руке был холодным, и вода в нём плескалась в такт шагам. Завтра он принесёт новый. И послезавтра. И каждый день, пока Фабий не перестанет замечать, что он входит в его кабинет, и не начнёт замечать, когда он не приходит.       Как только Сиэль закончил, он молча кивнул Себастьяну, и они направились обратно вниз. Он шёл, не оборачиваясь, и только когда они свернули в боковой коридор, где не было ни дверей, ни проходов, ни лишних глаз, он остановился. Сиэль прислонился лбом к холодному камню и выдохнул.       Себастьян остановился за его спиной.       — Как прошло? — спросил он обыденным голосом.       Сиэль медленно повернулся. Себастьян стоял в трёх шагах, лицо у него было спокойное, только глаза блестели в полумраке. Как будто ничего не произошло.       — Как прошло, — повторил он, передразнивая его. — Больше ничего добавить не хочешь, учитель?       Он ненавидел Себастьяна за то, что тот стоял спокойно, как ни в чём не бывало, и смотрел на него с этим своим невозмутимым видом.       — Ты мог предупредить, — выдавил он наконец. — Ты мог сказать, что собираешься…       — Поцеловать тебя? — закончил за него Себастьян.       Сиэль широко распахнул глаза от такой наглости, покраснев до ушей. Он сжал руки в кулаки.       — Я не знал, заметит ли он нас, если мы просто пройдём мимо, — сказал Себастьян, не давая ему начать тираду. — Я не знал, сколько времени у нас есть. Нужно было привлечь внимание быстро. И чтобы оно не выглядело как попытка привлечь внимание.       — И ты решил, что лучший способ — это…       — Да, — перебил он. — Лучший способ — сделать так, чтобы на нас смотрели, но не думали, что мы хотим, чтобы на нас смотрели. Все отворачиваются от чужой близости. Они смотрят, осуждают, усмехаются, но они не думают, что это часть плана. Для них это просто провокация, легкомысленность.       Он говорил спокойно и рассудительно. В этом было что-то раздражающее. Сиэль поджал губы, показывая, что не принимает такое объяснение.       — Ты мог бы просто крикнуть им что-то.       — Крикнуть? — Себастьян приподнял бровь. — И что бы я крикнул? «Смотрите, мы здесь»? Это привлекло бы внимание, но не то, которое нам нужно. Нас бы спросили, почему мы шумим, что делаем на верхнем уровне…       — А так все решили, что ты просто не можешь держать руки при себе, — закончил Сиэль. — Что ты притащил меня сюда, чтобы…       Он запнулся, словно слова застряли в горле. Ему было обидно. Наверное, все и так считали, что Сиэль с ним спит, но это было уже унизительно.       — Прости, — сказал Себастьян. Это было так тихо, что Сиэль не сразу понял, что услышал.       Он поднял голову. Себастьян смотрел на него, и в его глазах не было насмешки.       — Я не хотел, чтобы это было так.       Сиэль рассеянно заморгал глазами. Что-то сжалось у него под ребрами.       «Я не хотел, чтобы это было так». Так — это как? Значит, он хотел иначе. Сиэль медленно отвёл глаза, пытаясь выровнять дыхание.       «Как именно — иначе? Тише? Без свидетелей?». Если убрать коридор, смех, чужие взгляды и эту показную провокацию… остаётся только действие. То, что он сделал. То, как он это сделал. Он хотел это сделать без необходимости?       Не ради того, чтобы на них смотрели и не ради того, чтобы кто-то подошёл. Момент в коридоре не был случайным совпадением, и значит, он сожалел, что пришлось сделать это публично? Грубо?       Ерунда… Если он хотел иначе, почему он не сделал этого раньше? У него было несколько лет, когда он мог позволить себе куда больше. Себастьян не сдерживался в других вещах, не отказывал себе в том, что считал нужным.       Сиэль вздрогнул, почувствовав, как его взяли за руку. Он ощущал прохладу перчатки.       — Пойдём, — сказал Себастьян, вырывая его из оцепенения. — На сегодня достаточно приключений.       Сиэль посмотрел на их руки. Перчатка была такого же цвета, как и вся форма: тёмно-серая. Он знал, что под ней нет ничего. Ни тепла, ни пульса, ничего, что могло бы сказать ему, о чём думает тот, кто её носит. Пальцы сомкнулись, и Себастьян повёл его по коридору, не оглядываясь.       Он не знал, что с этим делать. Не знал, как назвать то, что чувствовал сейчас, когда шёл по тёмному коридору, держась за чужую руку. Злость прошла, смущение утихало, а на их месте оставалось что-то ещё, что он не умел называть и не хотел проверять.       Себастьян ушёл сразу, как они дошли до его обители. Сказал, что занят, но Сиэль видел, что он просто даёт ему время остаться одному.       Сиэль лег на кровать, перевернулся на бок, подобрал колени к груди и закрыл глаза. Он не хотел думать об этом. Не хотел вспоминать, как пальцы Себастьяна лежали на его затылке, как вторая рука сжимала плечо, как близко было его лицо. Так близко, что он видел каждую ресницу, каждую линию и изгиб.       На одну секунду он будто вообще забыл, где находится и зачем они пришли. Вылетело из головы, что это всё было лишь игрой, частью плана.       Сиэль открыл глаза, перевернулся на спину и уставился в потолок. Когда он заключил контракт, всё было просто. Себастьян был инструментом: Сиэль указывал цель, и тот её уничтожал.       Между ними не было места для чувств и сомнений. Он, конечно, уже однажды целовал его, но ведь то было для исполнения контракта. Себастьян тогда просто забрал его душу, так что это определенно не считалось.       Теперь контракт закончился, и Себастьян не был ему должен. Он мог его не защищать, не сопровождать, не учить и не водить за руку по тёмным коридорам. Всё, что он делал сейчас, он делал по своей воле. И это пугало Сиэля больше, чем любой план, который они строили вместе.       Если Себастьян делает всё это не потому, что должен, а потому, что хочет, тогда что это значит? Тогда зачем он здесь? Зачем он сказал «прости» в коридоре, когда мог просто уйти? Зачем он вообще извиняется перед тем, кого использует?       Может быть, Себастьян и правда не хотел, чтобы они смеялись над ним? Может быть, он извинился не потому, что так было нужно для плана, а потому, что увидел, как Сиэль покраснел, и ему это не понравилось.       Он надеялся, что это неправда. Ведь тогда всё, что между ними было, не сводится к контракту, который закончился, и цели, которая осталась. Он не любил Себастьяна. Он не мог его любить. Это было бы глупо — любить того, кто забрал его душу, кто привёл его в это место, кто сделал его тем, кем он стал.       Это было бы слабостью, а Сиэль не позволял себе слабостей. Даже когда сгорал от стыда, даже когда чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, даже когда ловил себя на том, что ищет взглядом чёрный силуэт в толпе.       Он просто привык к нему. Легко ведь привыкнуть к тому, кто всегда рядом. Себастьян же всегда знает, что делать. Всегда есть, на кого положиться. Удобство, и не более… «Привычка — это ведь не любовь». Пройдет время, и от привычки не останется и следа, а времени у них было много. Вечность, если верить этому месту.       Что будет потом, когда цель будет достигнута? Когда контракт, который закончился, перестанет быть даже памятью? Когда игра, в которой каждый делает то, что нужно, подойдёт к концу?       Сиэль не знал. Он не позволял себе думать об этом. Потому что если начать думать, то можно додуматься до того, что Себастьян останется. Или до того, что он уйдёт. И то и другое было невыносимо, просто по-разному.       Сон не шёл, и Сиэль, устав от раздумий, стал рыскать в своей немногочисленной библиотеке. Одна книга уже давно ждала его, но она была очень старая и с множеством непонятных около-религиозных отсылок, поэтому он откладывал её в долгий ящик.       Казалось бы, в чём проблема тогда попросить Себастьяна перевести или почитать ему? Как бы не так. Только не такую книгу…       Сиэль достал знакомую макулатуру: это была толстенная громадина в не менее толстой кожаной обложке.

«De natura daemonum»

(О природе демонов)

      Чтиво было довольно личным. Просить Себастьяна о переводе было неловко, да и не доверял он ему. Ещё специально переведет не так, чтобы скрыть какие-то секреты от него, а то он не знает!       Сиэль провёл пальцами по тиснению, отчего-то нервно выдохнул и потом открыл. Насколько он мог судить по повествованию, автор к дьяволам не относился. Может, трактат написал тот, кто застрял в Аду, подобно ему? Либо это был не дьявол и не человек.       Страницы были плотные и шероховатые. Он пробежался глазами по первым строкам и сразу наткнулся на пометку:

«Не читай, если ищешь утешения. Здесь его нет».

      Сиэль фыркнул себе под нос, закатив глаза. Многообещающее начало.

«Любовь требует взаимности, а взаимность предполагает равенство. Равенство демону чуждо. Он удерживает то, что считает ценным, не спрашивая, согласна ли вещь быть удержанной. Он не нуждается в ответе, ибо сам факт обладания уже есть достаточное подтверждение его выбора».

      Он медленно выдохнул, задержав взгляд на последней строке. Подходили ли их сложившиеся отношения под это описание? Во время контракта, конечно, ещё как… Сейчас это казалось спорным.

«Не ищи в его присутствии преданности. Дьявол не знает преданности в человеческом смысле. Он остаётся рядом до тех пор, пока это совпадает с его замыслом. Ошибка наблюдателя состоит в том, что он принимает продолжительность за чувство».

      Утешения и в самом деле не было. Сиэль перелистнул несколько глав, дойдя до раздела про личный интерес и мотивацию:

«Простое быстро приедается. Демон не ценит лёгкую добычу и не задерживается там, где всё предсказуемо. Его привлекает то, что сопротивляется, ускользает, требует времени и усилий. Чем дольше путь, тем сильнее привязка к результату».

      «Слабость демона в интересе. Он может отказаться от желаемого, но редко отказывается от того, что его занимает».

      Сиэль тихо усмехнулся, подумав, что это уже ближе к правде. Сколько раз Себастьян говорил, что низкосортные души его не интересуют? И сколько раз он жаловался, что не хочет заканчивать всё скучно и примитивно.

«Cave: daemon discit.»

«Берегись: демон учится».

      «Он всё время наблюдает, запоминает и повторяет для того, чтобы лучше использовать. Он может говорить на твоём языке, может воспроизводить твои привычки, может смотреть так, как смотришь ты, но это лишь инструмент».

      Он бы соврал, если бы сказал, что прочитанное нисколько его не задело. Внутри что-то сопротивлялось написанному. Какая глупость, постоянно верить в свою исключительность. И всё же…

      «И всё же существует предел, за которым даже демон начинает путать средство и цель. В этот момент он становится уязвим».

      Следующая глава заставила его покраснеть. Чтиво было просто неприлично личным… Теперь понятно, почему Себастьян улыбался, когда он выбрал эту книгу, зараза.

«Quid amat daemon?»

«Что нравится демону?»

      «Он не ищет красоты в привычном смысле. Его привлекает стройность замысла, чистота исполнения и точность удара. Там, где человек видит чувство, демон видит форму».

      Он подумал, что книгу стоило назвать не «трактат-наблюдение», а «трактат-обольститель».

«De corde daemonis»

«О сердце демона»

      «Не ищи у него сердца в том смысле, в каком ты привык его понимать. У демона нет органа, который можно ранить словом или жестом. Его уязвимость лежит в другом: в выборе, который он сделал и от которого не отступает».

      Сиэль всё это время пытался искать не там. Смотрел на выражение лица, ловил интонации, следил за чужой усталостью, за тем, что казалось человеческим. Пытался понять, чувствует ли тот, сомневается ли, можно ли задеть, можно ли удержать. Как будто перед ним был кто-то, кого можно убедить, остановить и уговорить остаться. Глупость.       Сиэль сам выстроил для себя удобную версию. Превратил Себастьяна в нечто, что можно измерить привычными категориями, и сам же запутался в этой подмене. Ему было проще считать, что тот либо ничего не чувствует, либо, наоборот, чувствует слишком много, но скрывает. В обоих случаях оставалось пространство для манёвра.       Если всё держится на каком-то решении, которое уже принято и не пересматривается, то что делать? Как он вообще должен был его узнать? «Себастьян, ты там вроде принял какое-то мега-важное решение касательно меня, оно, конечно, очень личное, но выложи-ка мне всё подчистую, я запишу для стратегии».       Да что ж такое. Он мог сколько угодно говорить себе, что добьётся здесь положения, что выйдет на верхний уровень, что станет тем, кого нельзя игнорировать. Это всё оставалось важным, но если в конце этого пути он окажется один, и тот просто развернётся и уйдёт, оставив его с этим достижением и новой ролью — всё это теряло смысл.       Он не хотел его терять. У него и так здесь никого нет. Внезапно он так разозлился на Себастьяна, что выругался вслух, отшвырнув исписанные пергаменты. Да он же гребаный сдельщик! Рано или поздно он опять уйдёт за границу миров, и вернется непонятно когда. И непонятно с кем…       Что, если он приведет кого-то нового и переключится на него? Вот же ж прожорливая тварь.       Книга дала ответ, который ему не понравился, но именно поэтому он оказался верным. Если дело в намерении, значит, нужно перестать биться о то, чего там нет.       Он больше не будет просить, проверять, выжидать или пытаться вытянуть из него признание или слабость. Это не просто бесполезно — это опасно. Это разрушает саму структуру, на которой всё держится!       Сиэль будет идти рядом. Достаточно близко, чтобы быть необходимым. Он заставит его учитывать себя в каждом следующем шаге, потому что иначе уже не получится.

⋆｡ﾟ☁︎｡⋆｡ ﾟ☾ ﾟ｡⋆

      Через день он пришёл в кабинет судящего снова, будто проверяя, не осталось ли воды. Кувшин стоял на том же месте, но был почти полным. Сиэль заменил воду на свежую, не спрашивая разрешения, и вышел.       Так повторялось каждое утро. Он приходил с кувшином, наливал воду в плошку, стоял в стороне, пока Фабий опускал руки, и уходил, не дожидаясь благодарности. Фабий привык. Он перестал поднимать голову, когда Сиэль входил, перестал спрашивать, зачем тот это делает. Он просто протягивал руки, и Сиэль поливал их холодной водой из нижних каналов.       Через неделю этот сноб впервые заговорил первым.       — Ты говорил, что вода из твоей комнаты. Откуда она там?       — Не знаю, сэр. Она течёт из стены и уходит обратно. Наверное, это тот же ручей, что омывает корни адских садов. Вода там такая же холодная.       Фабий посмотрел на свои руки. Дрожь почти прошла, кожа стала чище, без того серого налёта, который появился у него в последние недели.       Сиэль не стал ничего добавлять. Он знал, что в этом месте излишняя услужливость подозрительна, а равнодушие — естественно. Он вёл себя так, будто его заботило только одно: чтобы кувшин не оставался без воды. Всё остальное было не его делом.       Через две недели Фабий перестал закрывать дверь, когда Сиэль приходил. Он даже начал откладывать свитки за несколько минут до его визита, словно ждал. Он видел, как менялось выражение лица судящего за те несколько минут, что вода омывала его запястья. Уходили хмурые складки на лбу, пальцы переставали подрагивать. Он видел, что Фабий ждёт этого момента, хотя сам себе в этом не признаётся.       Лау был прав. Боль, облегчение и снова боль. Он сделает всё, чтобы утолить этот голод.       Фабий не знал, что его болезнь — дело рук того, кто сейчас несёт ему воду. Не знал, что вода из ручья, которую Сиэль научился смешивать с выпаренной сажей и серой из старых чернил, связывает ртуть и железо, выводит их из тела, но не избавляет от них полностью.       Он думал, что просто устаёт от работы, что краска для печатей раздражает кожу, что холодная вода помогает снять напряжение. Он не связывал улучшение с ядом. Фабий связывал его с присутствием человека, который каждый день приносил ему эту воду.       Если пропустить один день, боль вернётся. И единственный, кто может её убрать — это тот, кого он раньше называл «человеческим отродьем». Осмелься его жертва послать за водой кого-то другого, он бы не получил от нее такого же эффекта. Ему не оставили выбора.       Сиэль усмехнулся, представив, что сказал бы Лау, увидев его сейчас. Что-нибудь вроде: «Господин Фантомхайв, вы быстро учитесь». Или: «Как жаль, что вы не торгуете опиумом, у вас определенно есть потенциал».       В комнате его ждал Себастьян. Он же и придумал ему такое противоядие. Сейчас он сидел на скамье у стола и перебирал пергаменты с упражнениями, делая вид, что проверяет домашнюю работу. Когда Сиэль переступил порог, он поднял голову и посмотрел на кувшин в его руках.       — Ты опять был у него.       Себастьян повернулся к нему. В полумраке комнаты его глаза казались двумя чёрными провалами.       — Змей не наша конечная цель. Он не просто судящий, он ещё и хранитель ключей к архиву контрактов. Без его допуска никто не может попасть в верхние ярусы хранения, где лежат записи о сделках.       Сиэль навострил уши. Он помнил, что Себастьян втайне посещал архивы с контрактами, но цель так и не выяснил.       — Слушай внимательно, — он наклонился ближе, голос стал тише, — если он перестанет работать, ключи передадут другому. Если он будет работать, но не сможет появляться в общих залах, ключи останутся при нём, но пользоваться ими будет некому. Нам нужно, чтобы он оставался на своём месте, но не мог исполнять свои обязанности сам. Тогда он начнёт искать тех, кто сможет делать это за него.       Сиэль медленно кивнул.       — Ты хочешь, чтобы он передал ключи тебе? Ты думаешь, это возможно? Он же тебя терпеть не может.       — Я хочу, чтобы он передал их тому, кто даст мне к ним доступ. Я не могу получить их напрямую — у меня нет статуса, чтобы претендовать на место судящего, но я могу быть рядом с тем, кто это место займёт.       Себастьян наклонился ближе. В ручейке комнаты журчала вода, продолжая течь по каменному полу.       — Змей не должен умереть, — сказал Себастьян. — Он должен остаться на своём месте, но стать неспособным работать. Его должен заменить кто-то из его секции — кто-то, кто уже имеет доступ к его кабинету, кто уже каждый день приносит ему воду. Кто-то, кого он сам назовёт своим помощником, потому что без этого помощника он не сможет обойтись.       Сиэль смотрел на него, и постепенно картина складывалась. Всё, что он делал последние недели: вода, ручей, краска для печатей, ежедневные визиты, всё это было фундаментом. Себастьян ждал, пока он выстроит его, чтобы предложить следующий шаг.       — Ты хочешь, чтобы я стал его тенью, — сказал Сиэль. — Чтобы он привык, что я рядом, и не мог без меня?       — Я хочу, чтобы ты стал его необходимостью, — поправил Себастьян. — А потом — его преемником. Не официально, конечно. Ты не можешь стать судящим, но ты можешь стать тем, кто открывает двери, потому что у тебя есть ключи. А я буду тем, кто стоит за твоей спиной и говорит, куда этими ключами поворачивать.       Он подошёл ближе и опустился на корточки перед кроватью, чтобы их лица оказались на одном уровне.       — Ты думал, я учу тебя латыни, чтобы ты мог читать газеты?       Сиэль смотрел в его глаза. Они казались бездонными и не отражали его.       — Когда он предложит тебе место своего секретаря, ты согласишься. Ты будешь работать с ним каждый день, помогать с документами, сопровождать его на встречах. Ты узнаешь, кто из судящих связан с архивом контрактов, кто имеет доступ к верхним ярусам, кто может открыть те двери, которые нужны мне.       — А что в этих дверях?       — То, что ты ищешь, — сказал Себастьян. — Ответы.