Формула падения

1895 г.

Лондон, 7 месяцев до окончания контракта

      Вечер опустился на город влажными сумерками. Туман, поднимавшийся от Темзы, затягивал улицы, стирая очертания домов и фонарей. Он шёл по мостовой, и шаги тонули в тишине. Слышался отдалённый цокот копыт и приглушённый лай собак где-то в переулках. Себастьян выругался про себя, оглядевшись: «Всюду эти псы!».       Он знал, куда идёт, и знал, что его там не ждут. Дверь со скрипом отворилась. Здесь всё по-прежнему. Гробы, выставленные вдоль стен, тускло поблёскивали в свете единственной масляной лампы, свисавшей с потолка на длинной цепи.       За прилавком, заваленным бумагами и склянками, сидел Гробовщик. Он не поднял головы при звуке открывшейся двери. Однако его пальцы замерли на мгновение, сжимая очередное печенье, прежде чем отправить его в рот.       — Дворецкий, — протянул он без приветствия, скучающе оглядывая гостя с ног до головы. — А что же без графа? Либо случилось нечто из ряда вон выходящее, либо ты окончательно потерял чувство самосохранения, — он с хрустом откусил кусок печенья, — я склоняюсь ко второму.       Себастьян прошёл вглубь комнаты и остановился у прилавка. Свет лампы упал на его лицо, выхватывая из полумрака бледную кожу и плотно сжатые губы. Он молчал, не зная, с чего начать.       Гробовщик медленно поднял голову, очевидно, озадаченный. Лицо, скрытое под длинной чёлкой, не выражало никаких эмоций, однако вошедший уловил настороженность.       Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и теперь смотрел на Себастьяна в упор, с холодным, оценивающим любопытством.       — Ну, — протянул он, ожидая ответа. — Я, признаться, не в восторге от незваных гостей. Особенно таких, как ты.       — У меня к тебе предложение. То, которое устроит нас обоих.       В комнате повисла пауза. Потом Гробовщик издал громкий смешок и покачал головой, отчего его длинная чёлка качнулась из стороны в сторону.       — У тебя ко мне что? Дьявол пришёл ко мне с предложением… — он снова рассмеялся, подперев голову рукой. — Сделку предлагаешь? Мне, жнецу? Тому, кто видел, как твои сородичи пожирают души?       Себастьян выдержал его взгляд. На лице не мелькнула ни одна эмоция.       — Я хочу сохранить жизнь своему господину.       Гробовщик замер. Печенье выскользнуло из его пальцев и упало на прилавок, расколовшись на две половинки. В глазах, только что полных насмешки, медленно проступало изумление, быстро сменившееся недоверием.       Он вздохнул и откинулся обратно на спинку, выражая полное разочарование: какая скука!       — Об этом нужно было думать раньше. Гораздо раньше. До того, как ты заключил с ним контракт. — Он покачал головой и поднял с прилавка расколотое печенье, вертя его в пальцах. — Это невозможно. Контракт такого уровня не разорвать, не изменить и не обмануть.       Он качнул головой, челка упала набок, открывая тому холодный взгляд.       — Эта магия старше нас обоих вместе взятых. Она вплетена в саму ткань мироздания. Ты можешь сколько угодно притворяться дворецким, можешь заваривать чай, застёгивать пуговицы и подавать десерты, но в тот день, когда срок истечёт, ты заберёшь его душу. Это твоя природа. Твоя суть. Ты не можешь ей противиться так же, как я не могу перестать видеть конец каждой жизни, на которую смотрю.       Гость, на удивление, не стал спорить. Вид оставался невозмутимым, но напряженным.       — Я это знаю.       — И что ты от меня хочешь? Если ты пришёл просить меня разорвать контракт, то зря потратил время. Я не всесилен. Я всего лишь бывший жнец, который устал от бесконечной жатвы.       Себастьян устало покачал головой.       — Мы оба знаем, что ты не бывший жнец. Бывших жнецов не бывает. Ты беглец, и графу нужна твоя помощь.       Себастьян подошёл ближе, оперевшись рукой о прилавок.       — Я не прошу тебя разорвать контракт. Я знаю, что это невозможно. Контракт будет исполнен. Я заберу его душу, как того требует сделка, но не стану её поглощать. Я приведу её в Преисподнюю, разорву контракт и верну обратно.       Гробовщик уставился на него, и его глаза, обычно полуприкрытые и сонные, расширились. Он молчал несколько секунд, а потом вдруг рассмеялся. Смех разнёсся по похоронному бюро, отражаясь от гробов и стен. Он смеялся так, что печенья на прилавке подпрыгивали, а одно, не удержавшись, скатилось на пол и разбилось вдребезги.       — Ты, — выдохнул он, отсмеявшись и вытирая выступившие в уголках глаз слёзы, — ты хочешь сбежать? Как когда-то сбежал я? Бросил свой пост, разрушил полштаба, плюнул на всё и ушёл. И ты хочешь того же. — Он снова покачал головой, и его лицо стало серьёзным, даже мрачным. — Зачем? Зачем такому чудовищу, как ты, добровольно отказываться от всего? От ранга, силы, вечности? Что может быть ценнее этого для дьявола?       Себастьян вздохнул, не разрывая повисшей тишины и всем своим видом показывая, что это не имеет значения.       — У меня на это личные причины.       Гробовщик хмыкнул и снова потянулся за печеньем.       — У демона не бывает личных причин. Бывает голод, расчёт и желание обладать. Всё остальное — игра, притворство, маска, которую ты носишь, чтобы лучше лгать. Я видел сотни таких, как ты. Вы приходите в этот мир, принимаете обличье, учитесь говорить и улыбаться, но внутри вы остаётесь теми же, кем были созданы, — голос был холоден, как лед. — Пустыми, холодными и голодными. И то, что ты сейчас стоишь здесь и говоришь мне о спасении души, не меняет твоей сути. Ты просто нашёл себе новую игрушку. Это всё то же обладание, только в более извращённой форме.       Он замолчал, и его взгляд, устремлённый на Себастьяна, стал каким-то тяжёлым и личным.       — Я знаю, о чём говорю. Я тоже думал, что смогу изменить ход вещей. Смогу сохранить то, что мне дорого. Что конец — это не всегда конец.       Секундная слабость не осталась незамеченной.       — Ты про графиню Фантомхайв?       Им с милордом оставалось только догадываться, что когда-то связывало Гробовщика с покойной бабушкой Сиэля, и зачем тот хранил её амулет.       Гробовщик цокнул языком, покосившись на того. Себастьян явно был последним, от кого он хотел слышать что-то настолько личное.       — Она была… удивительной. Живой, острой, бесстрашной. Она смотрела на меня и видела не жнеца, не чудовище, не смерть, а просто… меня. И я думал, что этого достаточно. Что я смогу её уберечь, найду способ.       Он нахмурился, закинув ноги на стол и отвернувшись от того к стене.       — Я не нашёл. Она умерла, как умирают все люди. И я остался один, с моими гробами, моими куклами и моим бессмертием, которое ничего не стоит, потому что её больше нет.       Он снова хрустнул печеньем, и, не давая тому вставить слово, перебил:       — Ты идёшь по тому же пути, дворецкий. Ты думаешь, что сможешь перехитрить систему, сохранить его душу, вернуть его в тело, и тогда он будет тебе благодарен, — Гробовщик обернулся на него. — Этого не случится. Он никогда тебя не простит. Никогда не полюбит. Потому что ты — чудовище. Ты — тот, кто забрал его жизнь, его месть, его будущее. Ты можешь сколько угодно притворяться дворецким, завязывать ему галстуки и открывать перед ним двери, но в тот день, когда он узнает правду, он возненавидит тебя так, как не ненавидел никого и никогда. И ты останешься один. Точно так же, как и я.       В комнате повисла тяжелая тишина.       — Ты прав, — согласился тот. — Он возненавидит меня. Он уже ненавидит, пусть и не знает всей правды. И когда узнает, его ненависть станет только сильнее. Я это понимаю.       Себастьян замолчал и отошёл от прилавка, но взгляд его оставался цепким и полным решимости. Лампа за спиной рисовала вокруг тёмной фигуры дрожащий золотой ореол, как на старых полотнах, где мучеников окружает божественный свет. Контур плеч, линия подбородка и пряди волос были пронизаны сиянием, но лицо оставалось в глубокой тени. Соединение святости и тьмы в одном неподвижном силуэте.       — Но это ничего не меняет. Я не могу позволить ему исчезнуть, даже если он выберет ненависть и никогда не посмотрит в мою сторону. Это неважно. Важно только то, чтобы он жил.       Гробовщик слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Он отвёл взгляд и уставился в стену, заставленную гробами.       — Какие альтруистичные речи, — проговорил он, будто для себя. — Я видел, как ты смотришь на него.       Себастьян непонимающе нахмурился.       — Ты смотришь на него так, как я смотрел на неё. И это самое страшное, что может случиться с таким, как ты, — он поднял на него глаза из-под полуприкрытых век. — С существом, которое не создано для подобных чувств, но по какой-то чудовищной ошибке мироздания их испытало. Ты — голод, принявший форму. И эта любовь, которую ты себе придумал, не спасёт ни его, ни тебя. Она лишь сделает больнее, когда всё закончится. А оно закончится. Люди умирают, демоны остаются. И каждый из них, в свой час, понимает, что проиграл.       В глазах ожидаемо не было сочувствия.       — Ты уже проиграл, дворецкий. Ты просто ещё не знаешь об этом.       Себастьян не ответил, продолжая стоять на своём. Всё это он и так знал. Все это знали. Гробовщик вздохнул и махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.       — Ладно, — голос снова стал привычно-скрипучим, лишённым всякой теплоты. — Допустим, я тебе верю. Допустим, ты действительно решил пойти против своей природы и сохранить душу, которую должен был поглотить, как зверь. Допустим даже, что у тебя получится провернуть этот безумный план и вернуть его обратно. Я-то здесь при чём? Что ты хочешь от меня?       Он махнул рукой, выругавшись, чтобы заранее осадить того:       — Я с тобой в Преисподнюю не сунусь, можешь даже не просить, — не дав тому открыть рот, он добавил, — косу тоже не отдам.       Себастьян фыркнул, закатив глаза.       — Жаль, а так хотелось.       Однако лицо тут же помрачнело.       — В день исполнения контракта я пришлю тебе письмо. Ты придёшь и заберёшь его тело, и будешь хранить его столько, сколько потребуется. Я не знаю, сколько времени это займёт. Возможно, месяцы. Возможно, годы. Ты должен беречь его так, будто от этого зависит твоя собственная жизнь. Прогонять кровь по венам, следить, чтобы плоть не тронуло тление, поддерживать его в том состоянии, в котором я его оставлю. Чтобы, когда я вернусь за ним, он смог вернуться. Смог снова дышать, ходить, говорить и жить. Чтобы у него был шанс.       Гробовщик молчал. Он смотрел на Себастьяна, и в его глазах медленно проступало понимание.       — Так ты просишь меня стать хранителем его тела, — произнёс он задумчиво. — Беречь его и ждать, пока ты, демон, сбежишь из Ада с его душой и вернёшься за ним.       Он хмыкнул и как-то осуждающе покачал головой.       — Ты понимаешь, что просишь меня о невозможном? Я не всесилен. Я могу поддерживать тело в пригодном состоянии, но я не могу гарантировать, что оно примет душу обратно. Я не могу гарантировать, что он вернётся таким же, каким был. Смерть меняет людей, дворецкий. Особенно такая смерть. И Ад меняет души, даже те, что не были поглощены.       Его лицо стало серьёзнее, на лбу залегла складка.       — Ты можешь вернуть его в тело, но ты не можешь вернуть ему прежнюю жизнь. Он никогда не будет прежним. И ты никогда не будешь для него прежним. Ты готов к этому?       Себастьян смотрел на него без тени колебания и сомнения.       — Я готов ко всему, что случится после.       Гробовщик долго смотрел на него, а потом медленно кивнул.       — Хорошо, — произнёс он с какой-то странной, торжественной ноткой. — Я сделаю это. Сохраню его тело. Буду ждать твоего письма и приду, когда придёт время. Но запомни, дворецкий: я делаю это не ради тебя. И даже не ради графа. Я делаю это ради себя. Потому что хочу увидеть, чем закончится эта история. Хочу увидеть, сможет ли демон, возомнивший себя человеком, перехитрить саму смерть. Хочу увидеть, что будет, когда он вернётся и посмотрит в глаза тому, кого предал. Это будет… интересно. Очень интересно.       Он снова хрустнул печеньем, и на его губах мелькнула тень предвкушающей улыбки.       — А теперь уходи, — добавил он, отворачиваясь к своим склянкам. — У меня много работы, а твоё присутствие, признаться, действует мне на нервы.       Себастьян развернулся на выход, и услышал через плечо:       — И передай своему графу, что я жду его на примерку. У меня есть один замечательный гроб, который ему непременно понравится. Обитый алым бархатом, с серебряными ручками. Очень элегантный. Очень… подходящий.       Себастьян не ответил, цокнув языком. Он пошёл дальше к выходу, и его шаги, ровные и бесшумные, снова растворились в тишине похоронного бюро. Дверь закрылась за ним.       Ему потребовалось время, чтобы осознать весь масштаб ловушки, в которую он сам себя загнал. Понимание пришло позже, когда Себастьян уже провёл в поместье несколько месяцев и действительно увидел, что именно они друг другу пообещали.       Обычные контракты, которые демоны заключали с людьми, были простыми: люди просили богатства, власти, титулов или гигантский особняк. Они хотели славы, денег, бессмертия в памяти потомков. Такие контракты были гибкими. Если обе стороны соглашались, их, в теории, можно было разорвать.       Это требовало усилий, но было возможно, потому что предмет сделки был внешним. Вещи, деньги, статус — всё это можно было вернуть, заменить, отдать обратно.       Их контракт был другим. Сиэль потребовал, чтобы демон защищал его ценой собственной жизни, пока месть не свершится. Это условие меняло всё. Контракт, в который вписана защита жизни, нельзя было разорвать просто так. Он был завязан на саму жизнь контрактора. Пока Сиэль жив, пока его месть не исполнена, Себастьян обязан защищать его любой ценой.       Контракт, построенный на защите жизни, мог закончиться только одним способом: смертью контрактора. Если бы Себастьян не выполнил условие и не защитил жизнь господина, контракт, разумеется, был бы разорван. Однако какой в этом толк, если Сиэль будет мертв?       Было и ещё одно условие, которое он мог бы попробовать нарушить: «Ты не должен лгать мне». Себастьян, который прожил сотни лет, обманывая и манипулируя, вдруг обнаружил, что его язык деревенеет, стоит ему попытаться произнести неправду. Это было унизительно. И это отрезало ему последний путь к отступлению.       Он не мог даже намекнуть Сиэлю на то, что думает и замышляет. Не мог сказать: «Я не хочу забирать твою душу». Не мог объяснить, почему тянет с местью так долго. Он был связан по рукам и ногам — собственной магией, собственными обещаниями, собственной природой.       Единственное, что он мог — это искать лазейку. Не в условиях сделки, а за её пределами. Не на земле, а там, куда он приведёт душу после исполнения. Потому что на земле, пока месть не свершилась, он был заперт. А когда месть свершилась — было уже поздно что-то менять. Оставалось только действовать дальше.       Дело было не только в Сиэле. Да, он любил его так, как не любил никого за всю свою бесконечную жизнь, но если бы только любовь двигала им, он, возможно, нашёл бы способ справиться с ней иначе.       Можно было забыть, отпустить, заглушить новыми контрактами и старым голодом. Демоны так делали, но в этот раз что-то пошло не так (или, наоборот, встало на место). Он устал от бесконечной гонки за душами, которые не приносили ни насыщения, ни смысла. Устал от иерархий и судящих с их ледяными глазами и бюрократической спесью.       Когда он узнал, что одна из пешек графа, оказывается, жнец в бегах, Себастьян испытал сложное чувство… Смесь презрения, зависти и жгучего постыдного любопытства. Презрения, потому что жнец, существо, якобы выше и праведнее его, созданное «для порядка», предал свою суть ради прихоти. Зависти, потому что у него самого никогда не хватало духу на такое. И любопытства: за высоким забором тоже есть жизнь.       Гробовщик сбежал, жил среди людей десятилетиями, притворялся одним из них, держал своё дурацкое бюро, пытался воскресить трупы и никому не отчитывался. И ничего! Небо не рухнуло, Бездна не разверзлась, Хранители не явились за ним с карающим мечом. Он просто жил как хотел. «Счастливый ублюдок».       Себастьян думал об этом, шагая сквозь туман. Его демоническая суть, что веками требовала подчинения и голода, вдруг заскулила о другом: о неповиновении и вызове. Хотелось снова почувствовать себя не винтиком в чужой машине, а тем, кто сам выбирает, куда идти и зачем.       Дьявол был создан для бунта. Теперь, глядя на Гробовщика, который нашёл способ вырваться, он понял: ему тоже можно. Ему тоже хочется. Не только ради Сиэля, хотя он и стал той последней каплей, что перевесила чашу весов, но и ради себя. Ради того, чтобы однажды проснуться не от скрежета вестников круга, а от солнечного света.       Он свернул в переулок, глядя в серое, затянутое тучами небо. Где-то там, за этими тучами, прятались звёзды. Скоро он снова их увидит, если всё получится. Если его безумный план сработает и они с Сиэлем вырвутся из этой клетки.       Себастьян не знал, получится ли. Не знал, что будет потом, когда они окажутся на свободе, но он знал одно: он больше не хочет быть тем, кем был. Хочет попробовать стать кем-то другим. Даже если этот кто-то — всего лишь беглый демон. Он уже проиграл, как сказал Гробовщик. Однако, может быть, в этом проигрыше и была его единственная победа.       Он сделает это хотя бы ради самого себя, чтобы однажды, стоя у окна и глядя на солнце, он мог сказать: я выбрал эту жизнь. И она моя.

⋆｡ﾟ☁︎｡⋆｡ ﾟ☾ ﾟ｡⋆ 

      Гостиная поместья Фантомхайв тонула в мягком, золотистом свете заходящего солнца. В камине тихо потрескивали дрова. Сиэль сидел в своём любимом кресле, укутавшись в плед, и смотрел в книгу, но взгляд его, устремлённый на строчки, был пустым и отсутствующим.       Себастьян бесшумно вошёл и поставил на столик поднос с чайной парой. Фарфор звякнул, и Сиэль, вздрогнув, поднял голову, будто только что заметил его присутствие.       — Чай с лавандой и бергамотом, мой лорд, — произнёс Себастьян спокойно. — Я подумал, что сегодняшний вечер располагает к чему-то более… успокаивающему, чем ваш обычный чёрный. Лаванда помогает усмирить тревогу, а бергамот… —       — Я спокоен, — перебил его тот, опуская взгляд обратно в книгу. Голос был раздраженным и говорил об обратном.       Он взял чашку, поднёс к губам, сделав маленький глоток. Потом поставил чашку обратно и снова уставился в книгу, хотя Себастьян видел, что он не читает. Между бровей залегла складка, которая появлялась у него в минуты особенно мрачных раздумий.       «До чего хмурый господин». Себастьяну уже начало казаться, что, проведя столько лет рядом, он начал ходить с таким же недовольным лицом.       Внезапно тот бросил книгу на стол, заставив чашки вздрогнуть. Сиэль страдальчески простонал, забираясь с ногами в кресло.       — Чем ближе я подхожу, тем дальше она кажется, — он определенно говорил про месть. — Как сон, который ускользает, стоит только проснуться. Почти десять лет, Себастьян. Почти десять лет я иду по этому пути, и с каждым шагом он становится только длиннее.       Он посмотрел на того, нахмурившись и сведя брови:       — Они уже сами помирать начали, это просто смешно! Старость, болезни, несчастные случаи… — Сиэль фыркнул, всплеснув рукой в воздухе, — смерть, которая должна была стать моим орудием, отнимает у меня мою же добычу. И я ничего не могу с этим поделать!       Он замолчал и откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. Чашка на столике остывала, и пар над ней становился всё тоньше, пока не исчез совсем.       Себастьян стоял рядом, не двигаясь. В его глазах, обычно пустых и непроницаемых, сейчас отражалось что-то, чего Сиэль, если бы даже открыл глаза, никогда бы не увидел. Глубокое, запрятанное на дно сожаление, смешанное с горькой, всепонимающей нежностью.       Он знал, что месть тянется слишком долго. Знал, что Сиэль злится на него, хотя никогда не говорит об этом прямо, облекая свой укор в форму отстранённых, философских размышлений. «Почти десять лет» — в этих словах звенело обвинение, адресованное тому, кто стоял за его спиной и мог бы ускорить ход событий, но не делал этого. Себастьян находил причины, отговорки, новые нити расследования, которые уводили в сторону и оттягивали финал.       Он играл с ним в эту долгую, изматывающую игру, притворяясь, что всё идёт своим чередом, а на самом деле вёл его окольными путями, растягивая контракт на годы. Десять лет. Для демона, чья жизнь измерялась тысячелетиями, это был ничтожный срок, даже не мгновение, а тень мгновения, промельк, который не стоило и замечать.       Для девятнадцатилетнего мальчишки, который заключил сделку в десять, это была половина жизни. Полжизни, прожитой в ожидании расплаты! Неудивительно, что в последние месяцы он всё чаще хмурился и раздражался.       Некоторые соучастники, на которых им удалось выйти, оказались уже давным-давно мертвы. Один помер от тифа, второго сбила повозка, третий, подумать только, утонул в деревенском туалете. Себастьян тогда заметил, и весьма справедливо, что, не является ли это жестокой смертью, но господина было не унять…       Мысль, что его враг умер в туалете, вывела его из себя. Сиэль тогда разбил все вазы в гостиной тростью. Пытался сломать и саму трость, но сил не хватило. Тогда ему стало ещё и стыдно, и он прогнал Себастьяна взашей, чтобы тот не смеялся над ним.       Финиш всё время отодвигался, а награда становилась призрачнее. Себастьян незаметно, день за днём, месяц за месяцем, год за годом, крал у него время, прикрываясь долгом и служением. Он делал это не из жестокости и не из желания продлить мучения, просто не мог иначе. Точнее, не хотел иначе. Хотя Сиэль, определенно, думал по-другому. Каждая отсрочка и лишний день, проведённый в этом дурдоме, были для Себастьяна глотком воздуха.       Раньше он расстраивался, что кошки живут так мало, но люди, как выяснилось, живут не намного больше кошек. И это его тоже расстроило. Он смотрел, как Сиэль взрослеет, его черты теряют детскую мягкость, голос становится глубже, а взгляд — тяжелее, и ловил себя на том, что хочет, чтобы это никогда не кончалось.       Неужели пройдёт ещё мгновение, и от него не останется ничего? Хотелось, чтобы этот мальчишка, который когда-то в ярости и отчаянии призвал его из Преисподней, продолжал сидеть в этом кресле, читать эти дурацкие книги, пить чай и злиться на него.       Ведь пока он злится, он жив. Пока он ждёт, он здесь. Пока контракт не исполнен, Себастьян может притворяться, что у них есть будущее.       Будущего не было. Был только этот вечер, никому не нужный чай с лавандой, раздражающее господина солнце, которое золотило пылинки в воздухе. И этот вредный юноша, который не знал, что его демон крадёт у него время, потому что не в силах с ним расстаться.       Себастьян понял, что влюбился, в четверг. Это был самый обычный, ничем не примечательный четверг, из тех, что тянутся, не оставляя после себя никаких воспоминаний. Он вошёл в гостиную, чтобы убрать посуду, и увидел Сиэля, стоящего у окна. Тот смотрел на улицу. Серое небо было затянуто тучами, моросил дождь.       Себастьян уже собирался тихо удалиться, когда заметил, что тот держит в руках что-то маленькое, пушистое и отчаянно дёргающееся. Это был воробей. Обыкновенный лондонский воробей, серый, и, судя по всему, крайне недовольный своим положением.       Сиэль смотрел на него с… нежностью? Наверное, впервые он видел подобный взгляд. Себастьян на мгновение замер, пытаясь понять, как эта сцена вообще стала возможной.       — Мой лорд, — осторожно начал он, — могу ли я поинтересоваться, откуда у вас эта птица и что вы собираетесь с ней делать?       Сиэль не обернулся. Он продолжал смотреть на воробья, а воробей продолжал смотреть на него.       — Он влетел в окно, — пояснил тот. — Ударился о стекло и упал на подоконник. Я думал, он мёртв, но он очнулся и теперь не улетает. Просто сидит и смотрит на меня… Как будто я ему что-то должен.       Себастьян подошёл ближе и заглянул в маленькие, чёрные глаза воробья. Птица, почувствовав его присутствие, замерла, но не попыталась вырваться. Она просто перевела взгляд с Сиэля на него. Внезапно ему показалось, что перед ним два воробья: один с повязкой, другой нет.       — Возможно, он болен, — предположил Себастьян. — Или просто глупый. У птиц, знаете ли, мозг размером с горошину. Они не отличаются стратегическим мышлением.       — Он не глупый, — возразил тот с неожиданной, защитной интонацией. — Он просто… растерялся. Ударился, упал, а когда очнулся, увидел такие рожи, — он с укором поднял на него голову.       Себастьян поставил тарелки обратно на стол, возвращаясь к окну.       — Мой лорд, — произнёс он мягко, — позвольте мне забрать птицу. Я отнесу её в сад, и, возможно, она придёт в себя и улетит. А если нет, что ж, у нас будет новый питомец. Кошку, он, разумеется, не заменит, но уж что есть…       Себастьян вздохнул с нарочитой тоской, и тут же замер, почувствовав, как что-то тёплое и странно колючее опустилось ему на плечо. Он распахнул глаза и заметил, что Сиэль посадил воробья ему на пиджак, придерживая рукой, чтобы тот не упал. Птичка была странно круглой и напоминала английский маффин, подаваемый им к завтраку.       Сиэль смотрел на него. Не так, как обычно смотрел… Как-то странно. Очевидно, что выражение мимолетной нежности от воробья на секунду перекочевало и на Себастьяна. Скорее всего, он этого даже не осознал и не придал значения.       Он смотрел на своего господина и вдруг заметил, что Сиэль, оказывается, вырос... Кто бы мог подумать? Не вчера, не позавчера, должно быть. Но когда он успел? Незаметно, исподволь, пока он, Себастьян, был занят своими демоническими делами и подсчётом украденных дней. И даже не предупредил…       Мальчишка, который когда-то едва был ему по грудь, теперь стоял перед ним, и его макушка уже доставала Себастьяну до подбородка. Ещё немного, и они сравняются. Потом, возможно, Сиэль даже станет выше! Родителей-то его он не видел, кто его знает?       Эта мысль вызвала в Себастьяне такой неожиданный, абсурдный прилив паники, что он забыл, как дышать. Хотя он и так не дышал, но сейчас это ощущалось особенно остро.       Сиэль приподнял брови. Сначала одну, потом, для убедительности, вторую. Его лицо, только что бывшее расслабленным, теперь выражало искреннее недоумение.       — Ты чего завис?       Себастьян открыл рот, чтобы ответить, и понял, что ответа у него нет. Точнее, ответ был, но он звучал примерно так: «Я только что осознал, что вы, мой лорд, развиваетесь, и это вызвало во мне экзистенциальный ужас, смешанный с нежностью, и теперь я не знаю, куда деть руки, глаза и всё своё бессмертное существо».       Произнести это вслух было решительно невозможно, поэтому он просто стоял и смотрел. В его глазах, обычно пустых и непроницаемых, сейчас отражалось что-то до того потерянное, что Сиэль на мгновение даже перестал хмуриться.       — Себастьян? — позвал он снова, и в голосе уже зазвенела тревога.       — Да, мой лорд? — ответ, к его удивлению, прозвучал нормально.       — Ты отнесёшь птицу? — Сиэль кивнул на воробья, который всё это время сидел на плече, а он продолжал придерживать его.       — Да, мой лорд, — снова ответил Себастьян.       …И продолжил стоять. Он не мог пошевелиться. Тело вдруг отказалось подчиняться. Он смотрел на Сиэля, как тот хмурится, и в глазах, устремлённых на Себастьяна, медленно проступает подозрение. Единственная мысль, которая крутилась в его голове, была: «Какие у него смешные брови. Когда он хмурится, они сдвигаются к переносице двумя маленькими сердитыми птичками, и это совершенно невыносимо».       Сиэль фыркнул. Этот дурацкий звук, такой знакомый и… родной? Вывел Себастьяна из оцепенения. Сиэль решительно выхватил воробья, прижал птицу к груди и, бросив на своего дворецкого уничтожающий взгляд, произнёс:       — Сам отнесу. Ты какой-то странный сегодня. — В глазах мелькнул огонёк, предвещавший очередную колкость. — Наверное, уже думаешь, как скормить её своим котам за поместьем. Так вот, не надейся. Она полетит. Я лично прослежу.       В этот четверг он понял, что все эти годы (а на тот момент это были семь лет, три месяца и четыре дня, если быть точным) он обманывал себя, притворяясь, что интерес к господину носит чисто гастрономический характер. Что Себастьян просто ждёт, когда душа дозреет, как хорошее вино, и можно будет наконец её сожрать. Он хотел, чтобы этот мальчишка продолжал стоять у окна, держать в руках глупых воробьёв и рассуждать о мести.       Он хотел слушать его ворчание, видеть нахмуренные брови, подавать ему чай, который тот никогда не допивает, и убирать осколки ваз, которые тот разбивает в приступах ярости. Хотел, чтобы это никогда не кончалось. И это, подумал он с каким-то отстранённым, клиническим ужасом, и есть любовь.       Кроме того, осложняло всё дело его поразительное сходство с котом. Первый звоночек прозвенел, когда Сиэль впервые заснул в кресле, свернувшись в немыслимый клубок, поджав под себя руки и уткнувшись носом в собственное колено.       Себастьян тогда замер с подносом в руках и долго смотрел на это зрелище, пытаясь понять, почему оно кажется ему до жути знакомым. Потом до него дошло: точно так же спала кошка, которую он иногда подкармливал на заднем дворе, когда думал, что никто не видит.       Совпадение? Были и другие признаки: манера Сиэля потягиваться после долгого сидения за бумагами. Он выгибал спину, запрокидывал голову и издавал тихий звук, который при желании можно было принять за зевок, но Себастьян знал — это было самое настоящее кошачье «мр-р-р».       Манера есть: он никогда не набрасывался на еду, даже если был голоден. Сначала обнюхивал её, придирчиво осматривал, иногда даже трогал вилкой, прежде чем соизволить попробовать. И горе было тому повару, чьё блюдо не проходило этот экзамен: Сиэль отодвигал тарелку с таким выражением, будто ему подсунули отраву. Точь-в-точь как коты, которых он совсем разбаловал лососем.       И что самое ужасное — Себастьяну это нравилось. Нравилось, когда Сиэль, уставший после долгого дня, сворачивался клубком в кресле и засыпал, приоткрыв рот и смешно посапывая.       Нравилось, когда он, в редкие минуты хорошего настроения, мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, рассеянно водя пальцем по краю чашки. Нравилось даже то, как он шипел и царапался, когда Себастьян пытался заставить его надеть тёплый шарф или выпить микстуру от кашля. Это было так по-кошачьи, узнаваемо и родно.       В целом, лечение юного господина было отдельной категорией. Медвежий жир, которым Себастьян пытался натирать ему грудь при малейших признаках кашля, был, пожалуй, самым невинным из его арсенала. Сиэль шипел, вырывался, забивался в угол кровати и заявлял, что лучше умрёт от чахотки прямо сейчас, чем позволит втирать в себя эту вонючую дрянь.       Себастьян невозмутимо стоял над ним с банкой, и в его глазах читалось странное садистское удовольствие, которое он получал от каждого их сражения за микстуру.       Хуже жира было только одно: склонность Себастьяна приносить в дом новинки медицины, которые, по его мнению, могли бы облегчить страдания господина. Однажды он вернулся из Лондона с небольшим кожаным футляром и, сохраняя бесстрастное выражение лица, продемонстрировал Сиэлю набор каучуковых анальных затычек разного диаметра.       Викторианская медицина рекомендовала их от насморка, головной боли и даже бессонницы. Он не совсем понимал, как именно это должно помочь юному лорду от насморка, но другим людям, если верить докторам, помогало. Они продавались наборами из нескольких штук разного диаметра: от маленьких до очень больших и предназначенных для постепенного «лечения».       — Я взял самого маленького диаметра, на случай, если вы решите начать с профилактики.       Услышав, что именно ему предлагает дворецкий, Сиэль поднял такой вой, что его, вероятно, было слышно в соседнем графстве. Он орал, что скорее согласится на трепанацию, что он не позволит совать в себя эти штуки и что Себастьян сошёл с ума.       Себастьян, привыкший к несправедливым обвинениям, аккуратно закрыл футляр, удалился из комнаты господина и не появлялся на глаза до самого вечера. Футляр, разумеется, никуда не делся — просто перекочевал на верхнюю полку кладовой, где Сиэль никогда его не видел, но Себастьян всегда знал, что он там.       Был ещё случай с героином. Один именитый врач из Германии, прослышав о слабом здоровье графа, прислал восторженное письмо, в котором рекомендовал это новейшее средство от кашля и астмы. За героином, писал он, будущее, и ничто не избавляет от кашля лучше, чем он. Разве что, конечно, кокаин: но это уже на крайний случай!       Себастьян зачитал это письмо вслух, и Сиэль, не давая ему даже закончить, отрезал: «Нет. Просто нет».       Иными словами, господин, оказывается, был ещё тем котёнком: своенравным, царапучим, до смешного упрямым в своей неспособности принять заботу. И, возможно, именно это и было самым трогательным.       Он даже как-то представил себе Сиэля с кошачьими ушами и хвостом. Хвост, разумеется, был бы серым, гладким и очень нервным, он бы дёргался из стороны в сторону, когда Сиэль злился, и обвивался вокруг его собственных ног, когда он был в хорошем настроении.       Уши бы прижимались к голове при малейшем признаке опасности и настораживались, когда он слышал что-то интересное. Ещё он бы, несомненно, точил когти о мебель, и Себастьяну приходилось бы покупать специальную когтеточку, обитую дорогой тканью, потому что обычная была бы ниже его достоинства.       И он бы, Себастьян, стоял бы рядом и смотрел, как его господин, граф Фантомхайв, самозабвенно дерёт обивку, и чувствовал бы себя самым счастливым демоном во всей Преисподней.       И всему этому не суждено никогда сбыться. Человек никогда не полюбит кого-то вроде дьявола. Это было известно так же точно, как то, что солнце встаёт на востоке, а адские гончие никогда не насыщаются.       Демон лишён души, он — пустота, притворившаяся формой. Человек, существо из плоти и крови, с его страхами, надеждами и способностью к самообману, не может полюбить того, в ком нет ничего, что можно было бы любить. Он может бояться, может ненавидеть, может использовать, но полюбить? Нет.