Объедки

Дым от электронной сигареты растворялся где-то под потолком, смешиваясь с запахом дешевого виски и дорогого парфюма. Квартира Намджуна была забита людьми под завязку — кто-то танцевал в гостиной, кто-то оккупировал кухню с пластиковыми стаканчиками и закусками, а самые настойчивые уже расположились на балконе, несмотря на промозглый осенний ветер, тянущий с реки Хан. Повод для сборища был условным — Намджун защитил очередную главу диссертации, но в их компании это значило ровно столько же, сколько и любая другая пятница. Просто нужно было где-то собраться, выпить, посмотреть друг на друга и сделать вид, что завтра не нужно вставать к первой паре. Пак Чимин чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он стоял у журнального столика и с видом человека, которому абсолютно всё равно, куда вырулит этот вечер, потягивал что-то сладкое и слишком крепкое для такой сладости. Его пшеничные волосы, выжженные краской до состояния соломы, хаотично падали на глаза — он их то и дело смахивал, обнажая карие радужки, блестящие от алкоголя и врожденной насмешливости. На нем был огромный свитер цвета мокрого асфальта, который сползал с одного плеча, открывая ключицу и край черной майки под ним, и свободные джинсы, закатанные у щиколоток. Казалось, что вся одежда куплена на два размера больше, но это только подчеркивало его миниатюрность, делая его похожим на подростка, который нацепил вещи старшего брата. Но подростки обычно не носят таких украшений. Массивные серебряные кольца облепляли короткие пальцы, серьги-конголезцы тускло поблескивали в ушах, а когда Чимин облизывал губы после очередного глотка, на секунду мелькал пирсинг в языке — маленький металлический шарик, который он то и дело прокручивал, привычно и почти бессознательно. Он излучал небрежность, граничащую с опасностью. Не той, что заставляет людей обходить стороной, а той, что манит, как свет лампы мотыльков. В каждом его движении сквозила расслабленная уверенность человека, которому нечего доказывать и нечего терять. Он не старался быть центром внимания — он просто им был, сам того не замечая, потому что его смех, звонкий и чуть придушенный, раздавался чаще всех, а улыбка появлялась на лице каждые пять минут, даже когда повода для улыбки не было. — Серьезно? Ты реально думаешь, что «Наруто» лучше «Ван Писа»? — Чимин прищурился, глядя на парня, который подошел к нему за новой порцией выпивки. Тот был высоким, с модной стрижкой и явно перекачанными плечами — типичный посетитель тренажерного зала, который пришел на тусовку показать себя. Они разговорились минут пять назад, когда Чимин случайно пролил на него виски и вместо извинений просто протянул свой стакан со словами «ну, теперь мы квиты». — Это не я думаю, это факт, — парень улыбнулся, наклоняясь ближе, чтобы перекричать музыку. Его рука легла на спинку дивана рядом с Чимином, но не касалась его — тактический ход, проверка границ. Чимин сделал вид, что не заметил. Он отпил еще глоток, и язык с пирсингом медленно прошелся по нижней губе, собирая каплю, которая грозила скатиться по подбородку. — Факты вообще-то доказывают, — он наклонил голову, и пшеничная челка упала на глаза, пришлось снова ее смахнуть. — А у тебя есть доказательства? — Есть. Могу показать, — парень сократил дистанцию, его пальцы почти коснулись локтя Чимина. Чимин хмыкнул, коротко и насмешливо, и отступил на полшага — ровно настолько, чтобы сохранить иллюзию интереса, но дать понять, что всё происходит в его темпе. Он знал этот танец наизусть. Сблизиться, отстраниться, улыбнуться, сделать вид, что тебе интересны глупые споры о глупых вещах. Это было легко. Это было привычно. Это не стоило ровно ничего, а значит, и потерять ничего нельзя. — Показывать — это скучно, — Чимин поставил пустой стакан на столик, и кольца глухо звякнули о стекло. — Доказывать — это весело. В гостиной кто-то включил другую музыку, более медленную, и пространство между людьми начало сжиматься. Хосок, мелькнувший в проходе с бутылкой пива, бросил на Чимина короткий взгляд — тот, который означал «ты опять за свое». Парень засмеялся, обнажая белые зубы, и его рука наконец легла на талию Чимина, пробуя, позволят ли. Чимин позволил. Пока что. Посмотрим, что будет дальше. Посмотрим, захочет ли он, чтобы что-то было. Или просто растворится в толпе через десять минут, оставив этого парня с недопитым стаканом и вопросом, что он сделал не так. Он всегда так делал. В этом была его свобода. И в этом же — его тюрьма, о которой он предпочитал не думать. Парень с накачанными плечами говорил что-то про свои тренировки, про то, как он в прошлом месяце взял новый вес, и Чимин кивал, улыбался, даже иногда вставлял короткие «да ладно», «серьезно?», но внутри уже все выключилось. Скучно. Как-то вдруг и бесповоротно скучно. Этот танец надоел ему быстрее, чем обычно, может быть, потому что алкоголь сделал мысли ленивыми, а может, потому что парень оказался предсказуемым до зевоты. Чимин сделал последний глоток, поставил стакан на столик и, извинившись с самой обаятельной из своих улыбок, сказал что-то про свежий воздух и вышел на балкон. Здесь было прохладно. Осенний ветер тянул с реки, и Чимин пожалел, что не взял с собой толстовку, но возвращаться не хотелось. Он достал из кармана джинсов пачку сигарет, зажигалку, прикурил, прикрывая пламя ладонью от ветра. Глубоко затянулся, чувствуя, как никотин растекается по крови, успокаивая раздражение от бессмысленного разговора в гостиной. И только тогда заметил, что он здесь не один. В дальнем углу балкона, опершись спиной о перила и скрестив руки на груди, стоял мужчина. Высокий, бледный, с черными волосами, падавшими на лоб из-под кепки, надвинутой так низко, что почти не было видно глаз. Он не курил, не смотрел в телефон, не участвовал в вечеринке, до которой отсюда доносилась приглушенная музыка и чей-то смех. Он просто стоял, глядя куда-то в сторону темной воды, и казался частью балкона, частью ночи, частью этой осенней прохлады — чем-то настолько естественным в своей отстраненности, что Чимин сначала даже не заметил его присутствия. Чимин выпустил дым в сторону и присмотрелся. Лицо у незнакомца было тяжелое, с резкими скулами и тонкими губами, собранное в маску полного безразличия. Но под козырьком кепки, в глубокой тени, что-то блеснуло — маленькая сережка в ухе, такой же холодный металл, как и его взгляд, который Чимин вдруг поймал на себе. Незнакомец не отвел глаз. Просто смотрел. Без интереса, без вызова, без какого-либо желания что-то начать или продолжить. Как смотрят на предмет, который случайно попал в поле зрения, — неважный, не заслуживающий реакции. Чимин замер на секунду, и что-то внутри него щелкнуло. Не то чтобы задело — его трудно было задеть таким. Скорее зацепило. Как крючок, о который случайно задеваешь рукавом и не можешь отцепиться, пока не поймешь, что там такое острое. Он сделал еще одну затяжку, медленно, чувствуя, как дым проходит сквозь пирсинг в языке, и улыбнулся. Такая тишина. Такая непрошибаемость. Интересно, что будет, если ткнуть в это пальцем? — Ты тут завис, как будто похороны у кого-то, — сказал Чимин, отходя от перил и приближаясь. Голос его звучал легко, небрежно, как будто они знакомы сто лет. — Там Намджун защиту отмечает, а ты тут смерть изображаешь. Нехорошо. Незнакомец повернул голову медленно, без спешки. Глаза — черные, без блеска, усталые — уперлись в Чимина, и стало понятно, что этот взгляд не пробить обычной болтовней. Потому что в нем не было ни раздражения, ни веселья, ни даже того снисходительного терпения, с которым обычно относятся к пьяным болтунам. — Я курю, — сказал незнакомец. Голос низкий, ровный, без интонации. — Не вижу, — Чимин вытянул шею, демонстративно оглядывая его пустые руки. — Ты просто стоишь. — Значит, стою. Чимин хохотнул — коротко, горлом, запрокидывая голову. Пшеничные волосы упали назад, открывая серьги, блеснувшие в свете уличного фонаря. Он был пьян ровно настолько, чтобы чувствовать приятное тепло в животе, и недостаточно, чтобы потерять контроль над ситуацией. А эта ситуация начинала его забавлять. — Стоять — это скучно, — сказал он, приближаясь еще на шаг. Между ними теперь было меньше вытянутой руки. — А я не люблю скучать. Незнакомец не отодвинулся. Даже не изменил позы — все так же скрещенные руки, все так же спина, прижатая к перилам. Только взгляд стал чуть острее, если это вообще было возможно. — Это твоя проблема. Чимин снова засмеялся, коротко и звонко, и стряхнул пепел с сигареты, наблюдая, как серые хлопья уносятся вниз, в темноту. Пирсинг в языке коснулся верхней губы, когда он облизнул ее — привычный жест, за которым следил сам, не задумываясь. — Может быть, — согласился он легко. — Но сегодня я хочу, чтобы это была твоя проблема тоже. Незнакомец молчал. Просто смотрел, и в этом взгляде не было ни капли заинтересованности — только усталая констатация факта: перед ним кто-то стоит и что-то говорит. Чимин почувствовал, как под кожей разливается азарт. Обычно люди хотя бы улыбались в ответ, или хмурились, или уходили. А этот просто стоял, как скала, и это было самым интересным, что случилось с Чимином за весь вечер. — Ты вообще умеешь улыбаться? — спросил он, наклоняя голову и заглядывая под козырек кепки. — Или у тебя лицо застыло в таком положении после несчастного случая? Тишина. Только ветер шевелит черные волосы, выбившиеся из-под кепки. Потом незнакомец медленно выдохнул — Чимин заметил, как дрогнули его плечи — и сказал: — Ты всегда такой надоедливый или сегодня особенный случай? Чимин не обиделся. Он расхохотался, открыто, заразительно, запрокидывая голову и снова обнажая пирсинг в языке на долю секунды. Смех его разнесся по балкону, заглушая приглушенную музыку из гостиной, и даже ветер, казалось, на секунду притих. — А ты остроумный, — сказал он, вытирая выступившую слезинку уголком пальца, кольцо блеснуло. — Не ожидал. — Я не старался, — ответил незнакомец, и в его голосе впервые мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее усталую насмешку. Или Чимину просто показалось. Он докурил сигарету, затушил о край металлической пепельницы, стоящей на полу, и, не спрашивая разрешения, оперся рядом на перила. Локоть почти касался локтя незнакомца, но не дотягивался — сантиметр, другой, игра. — Меня зовут Чимин, — сказал он, глядя не на собеседника, а на реку, на черную воду, отражающую огни моста. — Можешь использовать эту информацию, как хочешь. Молчание затянулось. Чимин уже думал, что ответа не будет, и это почему-то не раздражало, а наоборот, подогревало интерес еще сильнее. Редко кто умел молчать так, что это молчание становилось громче слов. — Юнги, — сказал незнакомец наконец. Коротко, как отрезал. Чимин повернул голову и посмотрел на него. На резкий профиль, на скулы, на сжатые губы, на руку, лежащую на сгибе локтя — длинные пальцы, никаких украшений, чистая кожа. И на кепку, надвинутую так низко, что хотелось поднять ее и посмотреть, что там прячется. — Юнги, — повторил Чимин, пробуя имя на вкус. Оно казалось тяжелым, как сам его обладатель. — Красивое имя. — Обычное. — Ну да, — легко согласился Чимин, и в его голосе зазвучала новая нотка — мягкая, вкрадчивая. — Обычное. Как и то, что ты тут стоишь один в углу, как привидение. Тоже обычное дело. Юнги не ответил. Только чуть повернул голову, и Чимин наконец увидел его глаза в полную силу — черные, глубокие, без единого проблеска света. И в них ничего не было. Ни тепла, ни холода, ни раздражения. Только бесконечная, давящая пустота, которая почему-то заставила Чимина сглотнуть. Он отвел взгляд первым. Это случалось нечасто. — Ладно, — сказал он, все еще улыбаясь, но улыбка стала чуть другой — меньше показной, больше настоящей. — Не хочешь говорить — не говори. Я просто рядом постою. — Делай что хочешь, — прозвучало в ответ. И Чимин остался. Стоял, опираясь на холодные перила, чувствуя боковым зрением темный силуэт, и думал о том, что этот вечер, кажется, перестал быть скучным. Они стояли молча. Минуту. Или две. Или все пять — Чимин перестал считать, потому что время здесь текло иначе, чем в набитой людьми гостиной. Осенний воздух был прозрачным и колючим, он забирался под свитер, оставляя на коже мурашки, и пах рекой, мокрым асфальтом и чем-то еще — тем особенным запахом, который бывает только в Сеуле в конце октября, когда город уже остыл после лета, но еще не вмерз в зимнюю спячку. Где-то далеко, за многоэтажками, гудели машины, и этот звук смешивался с приглушенным битом из открытых окон, создавая фоновую музыку, от которой становилось одновременно одиноко и спокойно. Ветер то налетал порывами, трепал волосы, бросал в лицо холодом, то затихал, позволяя почувствовать тепло, исходящее от стоящего рядом тела. Чимин не смотрел на Юнги, но ощущал его присутствие — плотное, невесомое одновременно, как тень, которая не исчезает, даже если закрыть глаза. Он как раз поймал себя на мысли, что, кажется, впервые за долгое время ему не нужно ничего говорить, когда дверь на балкон распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. — А, вот вы где! — голос Техёна прозвучал как удар гонга, разрушая тишину. Сам он влетел в проем, сияющий, с волосами, взъерошенными то ли ветром, то ли собственными руками, и явно набравшийся ровно настолько, чтобы не замечать чужих границ. — Чимин! А мы тебя везде ищем! Ты чего тут прячешься? Он уже был внутри, уже схватил Чимина за запястье, и его пальцы, горячие и цепкие, контрастировали с холодом, к которому Чимин успел привыкнуть. — Не прячусь, дышу, — Чимин попытался освободить руку, но Техён не отпускал. — Потом надышишься, — отрезал Техён и, только переведя взгляд на Юнги, чуть притормозил. — О, и ты тут. Давно тебя не видел, ты вообще заходил? Юнги молча смотрел на него из-под кепки. Не ответил. Техёна это, кажется, ни капли не смутило — он привык, что Юнги не отвечает, или просто не заметил. — Короче, Намджун сказал в бутылочку играть, — продолжил Техён, переключаясь обратно на Чимина, но руку не разжал. — Все уже собрались. Хосок сейчас лопнет от нетерпения. Давай, пошли. — В бутылочку? — Чимин скривился, брови поползли вверх. — Нам сколько лет, серьезно? — А какая разница? Весело же. — Техён дернул его за руку, но Чимин устоял. Тогда Техён повернулся к Юнги. — Ты тоже иди. Нечего тут киснуть. Намджун сказал всех тащить, а ты — все. Юнги не шелохнулся. Его лицо под козырьком оставалось непроницаемым, но Чимин, стоявший ближе, заметил, как дрогнула его челюсть — едва заметное движение, которое могло означать и раздражение, и усталость, и согласие, смешанное с нежеланием это показывать. — Я не играю, — сказал Юнги. Голос ровный, безэмоциональный. — Играешь, — Техён, отпустив наконец Чимина, подошел к Юнги и, к удивлению последнего, схватил его за плечо, разворачивая к выходу. — Хватит тут мрачность нагонять. Пошли, я сказал. Чимин наблюдал за этой сценой с растущим интересом. В Техёне было что-то от неудержимой стихии — он не спрашивал, не уговаривал, он просто делал, и его напор оказался сильнее юнгиной неподвижности. Тот дернул плечом, сбрасывая руку, но сделал шаг к двери. Один шаг. Чимин не был уверен, что это значит «я иду», скорее «отвалите от меня», но Техён, кажется, прочитал это именно как согласие. — Вот и отлично, — Техён хлопнул в ладоши и уже через секунду исчез в дверях, оставив их вдвоем. Чимин посмотрел на Юнги. Тот стоял, ссутулившись больше обычного, и в складках его черной футболки, в том, как он сжал челюсть, читалось нежелание подчиняться чужому веселью. Но он все равно пошел — медленно, тяжело, как человек, который делает одолжение, но не хочет, чтобы это заметили. — Не любишь игры? — спросил Чимин, когда они оказались в коридоре, где запах сигарет сменился запахом духов, алкоголя и нагретой кожи. Юнги не ответил. Чимин не стал давить. Он просто шел рядом, чувствуя, как в груди разливается странное предвкушение. Игры он действительно не любил — слишком наивно, слишком предсказуемо, слишком похоже на попытку взрослых людей сделать вид, что они все еще дети. Но сейчас, глядя на темный силуэт, движущийся впереди, он думал, что, возможно, сегодня все будет иначе. В гостиной переставили мебель. Диван отодвинули к стене, кресла сдвинули, и в центре комнаты, на пушистом ковре, образовался круг из десятка человек. Кто-то сидел на подушках, кто-то прямо на полу, поджав ноги. В центре круга, на самом виду, стояла пустая бутылка из-под водки — потертая этикетка, остатки фольги на горлышке. Свет в комнате притушили, оставив только торшер в углу и гирлянду на стене, и их теплый, неровный свет делал лица мягче, а тени глубже. Девушки с соседнего курса — Чимин не запомнил их имен — сидели рядом и хихикали, закрывая рты ладонями, и их смех был похож на звон стекла. Хосок уже занял место, раскинувшись на подушке с видом короля, и когда Юнги вошел в комнату, Хосок присвистнул. — О, смотрите, мертвый проснулся! — голос Хосока был громким, насмешливым, но без злости. Он похлопал по полу рядом с собой. — Юнги, ты к нам? Или опять в углу стоять будешь, пугать людей? Юнги не ответил. Он выбрал место подальше, у стены, сел, вытянув длинные ноги и скрестив руки на груди. Кепку не снял. Лицо его оставалось в тени, и только сережка в ухе иногда ловила свет, вспыхивая короткой искрой. Чимин сел напротив. Не специально — так вышло, когда он обходил разбросанные по полу подушки, и вдруг оказалось, что между ними только пустое пространство круга и бутылка, как граница, которую никто не решается пересечь. Хосок бросил на него быстрый взгляд — тот самый, многозначительный, — но Чимин сделал вид, что не заметил. Устроился поудобнее, поджав ноги, и сунул руки в рукава свитера, оставив снаружи только пальцы с кольцами. — Правила знаете, — Намджун, расположившийся в кресле, как наблюдатель, сделал жест рукой. — Крутите, кто первый? — Я! — Техён уже тянулся к бутылке, но Хосок перехватил его за запястье. — Сядь, герой. Девушки пусть первые крутят, — Хосок кивнул на хихикающую парочку, и те захихикали еще громче. Бутылка завертелась. Все следили за ней, затаив дыхание — или делая вид, что затаили. Чимин смотрел, как стекло скользит по ворсу ковра, как этикетка размывается в круге, и чувствовал на себе чужой взгляд. Поднял глаза. Юнги сидел неподвижно, глядя куда-то в сторону, но Чимин знал — он тоже смотрит. Просто делает это так, чтобы никто не заметил. Бутылка остановилась, указав на парня с перманентной улыбкой, который представился как Сынхо. Девушка, крутившая бутылку, покраснела, и по кругу прокатились одобрительные возгласы. Они выполнили задание — какое-то простое, вроде «шепни на ухо комплимент», — и бутылку передали дальше. Игра набирала обороты. Кто-то целовался, кто-то танцевал, кто-то рассказывал смущающие истории. Техён попал на Хосока и, ни секунды не колеблясь, чмокнул его в щеку с громким «чмок», от чего Хосок заорал и попытался его ударить подушкой. Смех стоял такой, что, казалось, стены вибрируют. Чимин улыбался, иногда смеялся, но внутри оставался спокойным, как вода в пруду. Он наблюдал. И ждал. Очередь крутить бутылку досталась ему. Он протянул руку, и кольца тускло блеснули, когда пальцы коснулись холодного стекла. — Крути! — крикнул кто-то. Чимин крутанул. Бутылка завертелась быстро, почти агрессивно, и он откинулся назад, наблюдая, как она замедляется, как горлышко ползет по кругу, минуя Хосока, минуя Техёна, минуя незнакомых людей. И остановилась. Прямо на Юнги. Тишина в комнате стала вдруг плотной. Кто-то выдохнул, кто-то хихикнул, но неуверенно, как будто не зная, можно ли смеяться. Хосок приподнял бровь и посмотрел на Чимина с выражением, которое трудно было прочитать. Чимин не отвел взгляда. Он смотрел на Юнги, на его лицо, скрытое тенью козырька, на сжатые губы, на руки, так и не разомкнувшиеся на груди. И чувствовал, как внутри поднимается что-то — не азарт, не вызов, а что-то другое, более глубокое, более липкое. — Задание, — подал голос Намджун, и в его тоне не было насмешки, только спокойная констатация. — Или поцелуй, или правда. Выбирайте. Чимин смотрел на Юнги. Юнги смотрел на него. — Ну, — Чимин улыбнулся той самой улыбкой, мягкой и насмешливой одновременно, и наклонил голову, позволяя пшеничным волосам упасть на глаза. — Что выберешь? Юнги молчал. Секунду. Две. Потом медленно, очень медленно, поднял руку и сдвинул кепку назад, открывая лицо. В тусклом свете гирлянды его черные глаза казались бездонными, и в них наконец-то появилось что-то — не интерес, нет, скорее любопытство, осторожное и тяжелое, как осенний воздух за окном. — Правда, — сказал он. По кругу пронесся разочарованный выдох. Техён громко вздохнул, Хосок хмыкнул, но никто не посмел возразить. Чимин чувствовал, как все взгляды устремились на него, ожидая вопроса. Он смотрел только на Юнги. На его лицо, которое наконец-то можно было разглядеть целиком — резкие скулы, тонкая линия рта, бледная кожа, кажущаяся почти прозрачной в полумраке. И глаза, которые не отводили взгляда. Вопрос вертелся на языке. Чимин мог спросить что угодно — про работу, про хобби, про то, почему он такой мрачный. Легкие вопросы, безопасные, которые ничего не значат. Но он смотрел в эти черные глаза и чувствовал, что легкие вопросы здесь не работают. Что с этим человеком нужно либо ничего не спрашивать, либо спрашивать то, что действительно хочешь знать. — Зачем ты вообще сюда пришел? — спросил Чимин, и его голос прозвучал тише, чем он ожидал. — На вечеринку. Если тебе здесь не нравится. Юнги не отвел взгляда. Его лицо оставалось неподвижным, но в уголках губ что-то дрогнуло — Чимин не понял, что это было. Усталость? Ирония? Что-то еще, слишком глубоко спрятанное, чтобы можно было разглядеть с первого раза. — Намджун попросил, — сказал Юнги. Коротко. Прямо. — И ты пришел, потому что он попросил? — Чимин не отставал. Ему вдруг стало важно услышать больше. Понять, что за человек может подчиниться чужой просьбе, если сам не хочет ничего. Юнги помолчал. Потом его взгляд скользнул куда-то в сторону, на секунду, и вернулся обратно. — Потому что он редко просит, — сказал он. И добавил, после паузы: — Когда человеку можно верить, отказывать сложно. В комнате стало тихо. Кто-то кашлянул, кто-то переглянулся, но смеяться никто не смел. Чимин смотрел на Юнги, и что-то в груди у него сжалось — не больно, но ощутимо, как если бы сердце вдруг вспомнило, что оно вообще-то есть. Он не знал, что ответить. И впервые за долгое время не захотел отвечать шуткой, не захотел переводить все в смех, не захотел делать вид, что ему все равно. Он просто кивнул. Один раз. Медленно. — Справедливо, — сказал он. Игра продолжилась. Кто-то крутил бутылку, кто-то смеялся, кто-то пил за то, чтобы вечер не заканчивался. Чимин сидел на своем месте, чувствуя, как взгляд Юнги иногда возвращается к нему, тяжелый и нечитаемый, и думал, что, возможно, сегодня он нашел то, что искал. Или то, чего не искал. Или то, что искал, но боялся себе в этом признаться. В любом случае, вечер перестал быть скучным. Игра продолжалась. Бутылка крутилась снова и снова, и каждый её оборот словно поднимал градус в комнате на несколько делений. Сначала всё шло по накатанной — поцелуи в щёку, короткие смешные истории, танцы под одобрительные крики. Потом кто-то предложил играть «по-взрослому», и Намджун, вздохнув с видом человека, который уже всё предвидел, не стал возражать. Техён, вытянувший бутылку на Хосока, не стал ограничиваться щекой. Он схватил Хосока за затылок и чмокнул прямо в губы, громко и смачно, от чего Хосок заорал, покраснел до корней волос и запустил в него подушкой, но улыбка с его лица не сползала. Девушка по имени Миён — или Мийен, Чимин так и не запомнил точно, — попав на парня с перманентной улыбкой, смущённо хихикала, но целовалась с ним вполне уверенно, и кто-то даже присвистнул. Хосок, крутивший бутылку после, указал на Техёна, и они, не сговариваясь, изобразили какой-то дурацкий танец под хохот всей комнаты. Чимин смеялся вместе со всеми, но краем глаза следил за Юнги. Тот сидел на своём месте, скрестив руки на груди, и, казалось, не участвовал в общем веселье. Иногда, правда, Чимин замечал, как уголок его губ поднимается — едва заметно, почти неуловимо, — и тогда внутри у него что-то тёплое разливалось, какое-то глупое удовлетворение, которого он не мог объяснить. Градус в комнате действительно повышался. Кто-то принёс новую бутылку виски, кто-то — пиво. Смех стал громче, движения — свободнее. Чимин чувствовал, как алкоголь разливается по венам лёгким теплом, но голова оставалась ясной. Он точно знал, что делает, и точно знал, за чем наблюдает. Очередь крутить выпала Юнги. Чимин замер. Наблюдал, как тот нехотя тянется к бутылке, как длинные пальцы обхватывают горлышко. Крутанул лениво, почти без интереса, как будто выполнял скучную обязанность. Бутылка завертелась, теряя скорость, и Чимин вдруг почувствовал, как сердце пропускает удар. Горлышко остановилось. Прямо на девушку, сидящую рядом с Юнги. Ту самую, Миён. Она охнула и прижала ладони к щекам, и её подруга тут же захихикала, толкая её локтем. — Поцелуй, — сказал Намджун. Голос спокойный, не терпящий возражений. В комнате стало тихо. Чимин почувствовал, как в груди что-то сжимается — не ревность, нет, слишком рано для ревности, слишком мало они значат друг для друга. Скорее острое, колючее любопытство. Или предвкушение. Он не мог разобрать. Юнги не шевелился. Девушка сидела, потупив взгляд, и краем глаза поглядывала на него — ждала. Техён уже открыл рот, чтобы что-то сказать — наверняка что-то вроде «да ладно тебе, не ломайся», — но Юнги вдруг медленно поднял руку и сдвинул кепку назад. Он повернулся к девушке. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, только в глазах — Чимин видел, только он один видел — что-то блеснуло. Не интерес. Скорее ленивая уверенность человека, который знает, что делает, и которому нечего доказывать. Юнги наклонился. Движение было неторопливым, почти грациозным. Он взял её лицо в ладони — одна рука легла на щёку, вторая придержала подбородок, — и Чимин почему-то задержал дыхание. Поцелуй был медленным. Юнги коснулся её губ сначала легко, пробуя, потом чуть надавил, и девушка выдохнула — коротко, удивлённо. Он не торопился. Его губы двигались плавно, уверенно, с каким-то опытом, который чувствовался в каждом движении. Чимин смотрел, как пальцы Юнги чуть сжимаются на её скулах, как девушка прикрывает глаза, как её плечи расслабляются — и всё это было неправильным, чужим, но таким естественным для Юнги, что у Чимина пересохло во рту. Он понял, что не дышит. Что смотрит на этот поцелуй, и в груди разрастается что-то горячее, липкое, что очень похоже на зависть. Ему хочется быть на её месте. Прямо сейчас. Так сильно, что пальцы сами собой сжимаются в кулаки, и кольца впиваются в кожу. Юнги отстранился так же медленно, как и наклонился. Девушка сидела с раскрасневшимися щеками, приоткрыв губы, и не знала, куда смотреть. Юнги же просто надел кепку обратно, поправил её и откинулся на стену, будто ничего не произошло. По комнате прокатился выдох — кто-то восхищённый, кто-то завистливый. Техён присвистнул и открыл было рот, но Намджун опередил его: — Хорошо. Крутит следующий. Чимин смотрел на Юнги. Тот не смотрел на него. Сидел, скрестив руки на груди, и его лицо снова стало непроницаемым. Игра пошла дальше. Кто-то крутил, кто-то целовался, кто-то рассказывал истории, от которых Хосок закрывал уши и кричал «я не это имел в виду, когда просил по-взрослому!». Но Чимин плохо слушал. Он всё ещё чувствовал вкус чужого поцелуя на своих губах, хотя его там не было. В голове крутилось одно и то же: я хочу так же. Хочу, чтобы он смотрел на меня. Хочу, чтобы он целовал меня. Впервые в жизни он испытывал такое сильное желание переспать с кем-то при первой встрече. С ним такое случалось раньше — он спал на первой встрече, да, было дело, и не раз. Но чтобы вот так: остро, невыносимо, с каким-то отчаянием, от которого сводило челюсть и немели пальцы. Чтобы хотеть не просто тела, а этого конкретного человека, его рук, его губ, его тяжелого взгляда. Он залпом допил виски и поставил стакан на пол. — Чимин, твоя очередь, — сказал кто-то. Он протянул руку к бутылке. Пальцы с кольцами обхватили горлышко, и он крутанул — сильнее, чем нужно. Бутылка завертелась быстро, почти агрессивно, и комната снова замерла. Горлышко замедлилось, проползло мимо Хосока, мимо Техёна, мимо незнакомых людей. И остановилось. Прямо на Юнги. Тишина стала ватной. Чимин почувствовал, как все взгляды устремились на него, но он смотрел только на Юнги. Тот поднял голову, и под козырьком кепки мелькнуло что-то — удивление? Или насмешка? — О, опять двадцать пять, — Техён откинулся назад с преувеличенным вздохом. — Только без скучных правд, а? Надоело. Хосок, сидевший рядом с Чимином, заулыбался. Глаза его блестели — он явно был навеселе и явно ждал продолжения. — А что ты предлагаешь? — спросил Хосок, поворачиваясь к Техёну. — Засос! — Техён выпалил это так, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном, и по кругу прокатились смешки. — Самый обычный. Чего стесняться-то? Чимин почувствовал, как уголки губ сами собой поднимаются. Он посмотрел на Юнги, и внутри у него всё дрогнуло — не от страха, не от сомнения, а от того самого острого, голодного предвкушения, которое появилось ещё в прошлый раз. — Я не против, — сказал Чимин, и его голос прозвучал легче, чем он ожидал. Почти небрежно. — Если Юнги не против. Он смотрел на Юнги, и в его взгляде не было вызова. Было что-то другое — просьба? Ожидание? Он сам не знал. Знал только, что хочет, чтобы тот сказал «да». Юнги молчал. Секунду. Две. Его лицо под кепкой оставалось непроницаемым, только челюсть чуть сжалась — Чимин заметил. Потом Юнги опустил взгляд. На пол. На свои руки. И сказал тихо, так, что услышали только те, кто сидел рядом: — Иди сюда. Чимин не помнил, как оказался рядом. Тело двигалось само, легко, будто его тянуло невидимой нитью. Он опустился на колени перед Юнги, и пол был жёстким, и ковёр царапал кожу сквозь джинсы, но он не замечал. Видел только бледную шею, открывшуюся, когда Юнги откинул голову на стену и чуть сдвинул ворот футболки. Кожа была бледной, почти прозрачной в тусклом свете гирлянды, и Чимин вдруг подумал, что она, наверное, холодная. Он наклонился, чувствуя, как волосы падают на лицо, как запах Юнги — мыло, табак, что-то ещё, неуловимое, — заполняет лёгкие. Губы коснулись кожи. Чимин задел её языком, чувствуя вкус соли и тепла, и пирсинг скользнул по бледной поверхности, оставляя влажную дорожку. Он втянул кожу в рот, осторожно сначала, потом сильнее, и почувствовал, как Юнги выдохнул — резко, сквозь зубы. В груди у Чимина всё горело. Он прикрыл глаза, сосредоточившись на одном — на этом маленьком участке чужой кожи, на том, как она натягивается под его губами, как под ними бьётся пульс, быстрый, неровный. Рука сама собой легла на грудь Юнги — не чтобы удержать, а чтобы прикоснуться ещё. Почувствовать, как вздымаются рёбра, как бьётся сердце, такое же быстрое, как у него самого. Юнги не двигался. Не отстранялся. Только дыхание сбилось, и когда Чимин чуть надавил зубами, едва ощутимо, Юнги втянул воздух и замер. Чимин не знал, сколько прошло времени. Весь мир сузился до одной точки на шее Юнги, до тёмного пятна, которое расползалось под его губами, до вкуса крови и металла, смешанных с солью. Где-то далеко играла музыка, кто-то смеялся, но для Чимина не существовало ничего, кроме этого. Он отстранился медленно, нехотя, и открыл глаза. На шее Юнги алело пятно — тёмно-розовое, с вкраплениями лопнувших сосудиков, чёткое, как рисунок. Чимин смотрел на него, и внутри поднималось что-то первобытное, собственническое, чего он раньше за собой не замечал. Он поднял взгляд. Юнги смотрел на него. Кепка снова съехала на затылок, и лицо было открыто — резкие скулы, тёмные глаза, припухшие губы. И в этом взгляде не было равнодушия. Не было усталости. На дне чёрных зрачков плясали чертики — тёмные, голодные, и Чимин вдруг понял, что они смотрят друг на друга одинаково. — Всё? — спросил Юнги. Голос низкий, чуть хриплый. Чимин облизал губы, чувствуя привкус чужой кожи. — Всё, — ответил он и улыбнулся. Улыбка вышла странной — не насмешливой, не легкой, а какой-то потерянной. И счастливой одновременно. Юнги смотрел на него ещё секунду, потом медленно надел кепку, надвинул на глаза и отвёл взгляд. Но Чимин успел заметить, как дрогнули его пальцы, когда он поправлял воротник. Игра продолжилась. Кто-то снова крутил бутылку, кто-то смеялся, кто-то наливал ещё. Чимин вернулся на своё место, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле, и поймал на себе взгляд Хосока. Тот смотрел с каким-то новым выражением — не насмешливым, не вопросительным, а почти понимающим. — У тебя губы размазаны, — тихо сказал Хосок, кивая на свой рот. Чимин провёл по ним рукой, стирая остатки слюней. И улыбнулся. — Бывает. Игра закончилась сама собой. Кто-то ушел курить, кто-то отправился за новой порцией выпивки, круг распался, и люди разбрелись по квартире — кто на кухню, кто в коридор, кто обратно на балкон. Чимин остался сидеть на полу, чувствуя, как колени затекли от жесткого ковра, и смотрел, как Юнги поднимается, поправляет кепку и, не сказав ни слова, идет в сторону коридора. След на его шее уже начал темнеть, превращаясь в багровое пятно, и Чимин не мог оторвать взгляда от того, как оно двигалось вместе с каждым поворотом головы. Он сам не понял, когда поднялся и пошел следом. Ноги несли его сами, как будто что-то натянутое между ними сократилось, и расстояние больше не имело значения. Коридор был полутемным — свет из гостиной сюда почти не проникал, только тусклый отсвет от торшера рисовал длинные тени на стенах. Юнги остановился у двери в ванную, уже взявшись за ручку, когда Чимин настиг его. — Эй, — сказал Чимин, и голос его прозвучал хрипло, не так, как он планировал. Более настойчиво. Более низко. Юнги обернулся. В полумраке его лицо казалось вырезанным из камня — те же резкие скулы, тот же тяжелый взгляд, только теперь под козырьком кепки что-то блеснуло, что-то живое, что не было там раньше. — Чего? — спросил Юнги. Одно слово, а в нем было все: и усталость, и раздражение, и то самое напряжение, которое Чимин чувствовал под пальцами, когда касался его плеча. Чимин не знал, что ответить. У него не было плана. Не было оправдания. Он просто стоял и смотрел на этот след на шее — свою работу, свою метку, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то первобытное, неконтролируемое, то, что он обычно прятал за смехом и небрежностью. — Я хочу, — сказал он. Просто. Без игры. Без улыбки. Юнги смотрел на него секунду. Две. Потом его рука отпустила дверную ручку, и он шагнул вперед, сокращая расстояние, и Чимин вдруг понял, что они почти одного роста, просто Юнги шире в плечах, и его близость — это стена, это потолок, это нечем дышать. — Чего ты хочешь? — спросил Юнги, и его голос упал на полтона ниже, стал почти шепотом, от которого у Чимина побежали мурашки по позвоночнику. Чимин поднял руку и коснулся его шеи — там, где алел засос. Кончики пальцев с кольцами скользнули по горячей коже, и он почувствовал, как Юнги вздрогнул. Едва заметно. Но достаточно. — Этого, — сказал Чимин. — И больше. Юнги схватил его за запястье. Движение было резким, почти грубым, но пальцы сомкнулись не больно, а так, что Чимин почувствовал — его держат. Не отпустят, если он не захочет. Или если захочет — уже не важно. — Ты пьяный, — сказал Юнги, но в его голосе не было предупреждения. Была констатация, которую оба знали, но игнорировали. — Не настолько, — Чимин шагнул ближе, и теперь между ними не осталось воздуха. Его грудь касалась груди Юнги, и он чувствовал, как часто бьется чужое сердце — или это его собственное стучит так громко, что заглушает все остальное. — А ты? Юнги не ответил. Он смотрел в глаза Чимину, и в этом взгляде не было ни капли сомнения. Только то самое темное, тяжелое, что Чимин заметил еще в игре — и что теперь разрасталось, заполняя собой весь коридор, всю квартиру, весь мир. — Иди сюда, — сказал Юнги, и это были те же слова, что в гостиной, только теперь они значили совсем другое. Он толкнул дверь в ванную, и они оказались внутри — в тесном помещении, пахнущем мылом и перегаром, с тусклым светом над зеркалом и белой плиткой, отражающей их силуэты. Чимин услышал, как щелкнул замок, и от этого звука у него перехватило дыхание. Юнги навис над ним, прижимая спиной к двери, и Чимин почувствовал, как холод дерева проникает сквозь свитер, контрастируя с жаром, идущим от тела напротив. Юнги сдвинул кепку, и она упала на пол, и теперь Чимин видел его лицо полностью — черные волосы, растрепанные, падающие на лоб, глаза без защиты, тяжелые, горящие каким-то внутренним огнем, который он так старательно прятал весь вечер. — Ты уверен? — спросил Юнги. Он не прикасался к Чимину, только держал руки по обе стороны от его головы, упираясь в дверь, и это было хуже, чем если бы он схватил. Потому что Чимин сам хотел шагнуть вперед, сам хотел коснуться, но не мог пошевелиться, парализованный этим взглядом. — Блять, — выдохнул Чимин, и это было единственным ответом, который он мог дать. Юнги наклонился. Не спрашивая больше. Не проверяя. Его губы нашли губы Чимина, и это было не так, как в игре. Не спокойно, не ровно. Это было жадно, почти зло, как будто Юнги сдерживался весь вечер и теперь сорвал поводок. Чимин ответил тем же — вцепился пальцами в его футболку, притягивая ближе, чувствуя, как пирсинг в языке сталкивается с чужими губами, как Юнги издает короткий звук — удивление или одобрение, — и от этого звука у Чимина подкашиваются колени. Руки Юнги скользнули под свитер, и его пальцы — холодные, длинные — прошлись по животу Чимина, заставляя его выгнуться навстречу. Чимин почувствовал, как кольца на его собственных пальцах впиваются в чужую спину, и подумал, что это похоже на падение — быстрое, головокружительное, без возможности остановиться. — Сними это, — сказал Юнги, дергая за край свитера, и Чимин послушно поднял руки, позволяя стянуть через голову. Свитер упал куда-то в сторону, и он остался в одной черной майке, тонкой, почти прозрачной в тусклом свете. Юнги смотрел на него. На плечи, на ключицы, на руки в кольцах, которые дрожали — Чимин не мог это контролировать. Он чувствовал себя обнаженным, хотя на нем еще была одежда, и это ощущение было одновременно пугающим и пьянящим. — Ты реально этого хочешь? — спросил Юнги, и его голос сел, стал ниже, почти незнакомым. — Если ты еще раз спросишь, — Чимин схватил его за ворот футболки, притягивая обратно, — я передумаю. Юнги усмехнулся. Чимин впервые увидел его улыбку — короткую, кривую, с обнажением десен, и от этой улыбки что-то внутри него перевернулось, сломалось, сложилось заново. — Не передумаешь, — сказал Юнги, и поцеловал его снова, уже не спрашивая разрешения. Дальше было быстро, почти грубо, но не в том смысле, в котором Чимин привык. Юнги был требовательным, но не жестоким. Его руки двигались уверенно, изучая тело Чимина так, будто у него было на это сколько угодно времени, хотя оба знали — время на исходе, кто-то может постучать в дверь в любую секунду. Это напряжение, страх быть пойманными, только подогревало, делало каждое прикосновение острее, каждый вздох громче. Чимин вцепился в плечи Юнги, когда тот приподнял его, усаживая на край раковины. Холод керамики обжег ягодицы даже через джинсы, но Чимин не обратил внимания — он был занят тем, что пытался расстегнуть ширинку Юнги дрожащими пальцами, и кольца все время мешались, цеплялись за ткань, и это бесило, и Юнги, заметив это, отодвинул его руки и сделал это сам, одним движением, от которого у Чимина пересохло во рту. — Смотри на меня, — сказал Юнги, и Чимин послушался, потому что в этом голосе не было просьбы, и он понял, что не хочет ослушаться. Он смотрел в черные глаза, смотрел, как расширяются зрачки, как Юнги кусает губу, входя в него, и это больно, но не настолько, чтобы захотеть остановиться, а наоборот — достаточно, чтобы закричать, но Чимин зажимает рот ладонью, чувствуя вкус металла колец на губах. — Тише, — выдыхает Юнги, и его лоб касается плеча Чимина, и он двигается медленно, слишком медленно, и Чимин хочет быстрее, хочет резче, но не может сказать, только сжимает ноги на талии Юнги, притягивая ближе, и тот понимает без слов. Они двигаются в такт — резко, рвано, как будто догоняют что-то, что ускользало весь вечер. Чимин чувствует, как пот стекает по спине, как майка прилипает к телу, как пирсинг в языке мешается, когда он пытается дышать ртом, и как пальцы Юнги вжимаются в его бедра, наверняка оставляя синяки. Он хочет эти синяки. Хочет все, что Юнги готов ему дать, и даже больше. Оргазм накатывает внезапно, выбивая из легких хриплый стон, который Чимин давит в кулак. Юнги замирает на секунду, прижимаясь лбом к его лбу, и Чимин чувствует его дыхание — горячее, прерывистое, — и это интимнее, чем все, что было до этого. Потом Юнги двигается еще несколько раз, и Чимин чувствует, как он напрягается, как выдыхает сквозь зубы, и это последнее, что он запоминает, прежде чем время снова начинает течь нормально. Они сидят в тишине, тяжело дыша. Свет над зеркалом мигает, и Чимин смотрит на их отражение — растрепанные, раскрасневшиеся, непохожие на тех людей, которые зашли сюда десять минут назад. Засос на шее Юнги теперь выглядит иначе — рядом с ним алеют следы от губ Чимина, и эта картина почему-то кажется правильной. Юнги первым приходит в себя. Он отстраняется, поправляет одежду, поднимает с пола кепку. Его движения снова становятся медленными, спокойными, и Чимин почти верит, что ему все равно, если бы не дрожащие пальцы, когда он застегивает ширинку. — На, — Юнги протягивает ему свитер, и Чимин берет его, чувствуя, как руки все еще трясутся. Он натягивает свитер через голову, и шерсть царапает разгоряченную кожу, но он не обращает внимания. Смотрит, как Юнги открывает кран, моет руки, приглаживает волосы. Обычные действия, которые вдруг кажутся невыносимо важными. — И что теперь? — спрашивает Чимин, и его голос звучит чужо, надорванно. Юнги поворачивается к нему. Надевает кепку, надвигает на глаза, и лицо снова становится непроницаемым. Но Чимин уже видел то, что под ним. И не забудет. — Ничего, — говорит Юнги. Открывает дверь. — Было весело. Он выходит в коридор, и Чимин остается один в ванной, слыша, как где-то в гостиной снова играет музыка, как кто-то смеется, как жизнь продолжается, будто ничего не случилось. Он смотрит в зеркало на свое отражение — пшеничные волосы спутаны, губы припухшие, глаза блестят. И на шее, высоко, почти за ухом, алеет засос — симметричный, аккуратный, чужой. Чимин касается его пальцами, чувствуя боль, и улыбается. Улыбка выходит странной — не насмешливой, не легкой, а какой-то потерянной. — Ничего так, — шепчет он своему отражению. — Было весело. Он выходит из ванной, проходит в гостиную, берет со стола чей-то стакан и делает большой глоток. Хосок смотрит на него с подозрением, Техён что-то кричит про игру, но Чимин не слушает. Он ищет взглядом черную кепку, находит — Юнги сидит на балконе, один, спиной к стеклянной двери, и смотрит на ночной город. Не оборачивается. Чимин смотрит на него несколько секунд, потом отворачивается и наливает себе еще виски. Он не знает, что это было. Не знает, что будет завтра. Но впервые за долгое время ему хочется узнать. Месяц пролетел как один длинный, растянутый день, в котором Чимин старательно делал вид, что ничего не случилось. Или, может быть, он не старался — просто не было времени думать. Университет, проекты, бесконечные эскизы, которые нужно было сдавать к пятнице, а потом переделывать, потому что профессор Ли считал, что настоящий дизайнер должен уметь переделывать одну работу минимум три раза, прежде чем она обретет право на существование. Пак Чимин учился на третьем курсе факультета промышленного дизайна в Университете Хонгик, и это было одновременно его проклятием и его спасением. Проклятием — потому что чертежи и макеты требовали дисциплины, которой у него отродясь не водилось. Спасением — потому что, когда он садился за эскиз, мир переставал существовать. Не было мамы, которая звонила раз в две недели только для того, чтобы спросить, не передумал ли он бросать «эту ерунду» и пойти на нормальную специальность. Не было прошлого, о котором он не хотел вспоминать. Не было вопросов, на которые он не знал ответов. Была только бумага, карандаш, линии, которые складывались в формы, и чувство, что он создает что-то, что останется, даже если сам он исчезнет. В его группе учились двадцать три человека, но близко он общался только с Хосоком. Чон Хосок был его соседом по общаге на первом курсе, и с тех пор они стали неразлучны — настолько, что некоторые однокурсники подозревали у них роман, на что Хосок обычно отвечал громким смехом и фразой: «Да я себе такого богатства не позволю, вы видели, сколько у него сережек? Он на них всю стипендию спускает». Хосок был полной противоположностью Чимина — яркий, громкий, ответственный до зубовного скрежета. Он всегда сдавал работы вовремя, всегда знал, что будет делать на выходных, и всегда успевал на первую пару, даже если ночью они гуляли до утра. Чимин часто завидовал этой его способности — держать жизнь под контролем. Сам он скорее плыл по течению, позволяя обстоятельствам нести его туда, куда им вздумается. Они вместе обедали в университетской столовой, вместе корпели над макетами в мастерской, вместе ходили в бар напротив кампуса, где Чимин неизменно заказывал то же самое — виски с колой, — и Хосок неизменно качал головой, называя это «напитком для старшеклассниц». Чимин только смеялся и заказывал еще. Ким Намджун появился в их жизни благодаря Хосоку — тот подрабатывал в кофейне, куда Намджун захаживал каждое утро за американо, и однажды разговорились о диссертации, которую Намджун писал уже второй год. Философия, эстетика, критические теории — Чимин плохо понимал, о чем именно, но ему нравилось, как Намджун говорит. Медленно, с паузами, как будто каждое слово взвешивает на внутренних весах. Намджун был для них кем-то вроде старшего брата, которого у Чимина никогда не было. Он не лез в душу, не задавал неудобных вопросов, но всегда оказывался рядом, когда что-то шло не так. И его квартира, где они собирались чуть ли не каждые выходные, стала для Чимина вторым домом — местом, где можно было исчезнуть на пару часов, не отвечая на сообщения и не думая о том, что будет завтра. Ким Техён учился с ними на одном курсе, но на другом направлении — керамика. Они познакомились на первом же занятии по рисунку, когда Техён, который вообще-то должен был рисовать гипсовую голову, набросал на полях своего листа карикатуру на профессора, и Чимин, сидевший рядом, чуть не подавился смехом. С тех пор Техён стал постоянным источником хаоса в его жизни. Он появлялся внезапно, говорил слишком громко, задавал вопросы, на которые никто не хотел отвечать, и умудрялся дружить со всеми подряд — от тихих отличников до подозрительных личностей, которые курили за спортзалом. Техён был единственным, кто мог вытащить Чимина на прогулку в три часа ночи, потому что «луна сегодня слишком красивая, чтобы спать», и единственным, кто ни разу не спросил, почему у Чимина нет отца и почему он никогда не говорит о доме. Этот месяц был полон таких мелочей — лекций, эскизов, походов в бар, смеха над глупыми видео в телефоне Хосока, споров с Техёном о том, какой соус лучше подходит к рамену. Жизнь текла своим чередом, и Чимин почти убедил себя, что та ночь на вечеринке была просто эпизодом, одним из многих, которые он привык оставлять в прошлом. Почти. Потому что Мин Юнги, как назло, продолжал попадаться ему на пути. Первый раз это случилось через неделю после вечеринки. Чимин сидел в кофейне, где они с Хосоком обычно брали кофе перед парами, и листал ленту в телефоне, когда дверь открылась и внутрь вошел Юнги. В черной кепке, надвинутой на глаза, в такой же черной футболке и потертых джинсах. Он подошел к стойке, заказал американо, и Чимин смотрел на его спину, чувствуя, как внутри разливается странное, липкое тепло, которое он тут же подавил, сделав глоток остывшего латте. Юнги повернулся, чтобы выйти, и их взгляды встретились. На секунду. Чимин улыбнулся — та самая легкая, ничего не значащая улыбка, — и махнул рукой. Юнги кивнул. Один раз. И вышел. На шее, высоко, почти за ухом, уже не было следа, но Чимин помнил его цвет — багровый, почти черный на следующее утро, когда он смотрел на себя в зеркало и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Второй раз — в баре у Намджуна. Намджун иногда собирал узким кругом — посидеть, послушать музыку, обсудить всякую ерунду. Чимин пришел с Хосоком, они заняли свои обычные места на диване, и через полчаса в дверях появился Юнги. С ним был Сокджин — высокий мужчина с идеальной осанкой и лицом, которое, казалось, сошло с обложки дорамы. Чимин узнал его позже — Ким Сокджин, владелец этого бара, старший друг Юнги, с которым они вместе работали над какой-то музыкой. Юнги сел в углу, достал ноутбук, и на остальной вечер пропал — только пальцы стучали по клавишам, да редкие реплики в сторону Сокджина. Чимин наблюдал за ним краем глаза, делая вид, что слушает Хосока, который рассказывал про очередной проваленный проект. Наблюдал, как Юнги поправляет кепку, как вертит в руках пустой стакан, как на секунду закрывает глаза, когда усталость берет свое. И чувствовал, как внутри что-то щемит — глупо, необъяснимо, потому что между ними ничего не было. Ночь, два стакана виски, дверь ванной. Ничего, что стоило бы помнить. — Ты пялишься, — сказал Хосок, когда они выходили из бара. В его голосе не было осуждения, только констатация. — Не пялюсь, — ответил Чимин, засовывая руки в карманы худи. — Пялишься, — Хосок толкнул его плечом. — С прошлой вечеринки пялишься. Что между вами было? — Ничего, — Чимин улыбнулся той самой улыбкой, легкой, ничего не значащей. — Поцеловались в игру, и всё. Хосок посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул и покачал головой. — Ладно, не хочешь — не говори. Но если что, я рядом. Чимин кивнул и сменил тему. Ему не хотелось врать Хосоку — Хосок был единственным человеком, перед которым врать было неудобно, — но объяснять то, что он сам не понимал, было еще хуже. Третий раз — на лекции по истории дизайна. Чимин сидел на заднем ряду, делая вид, что слушает профессора, а на самом деле набрасывал в блокноте эскиз нового кольца — хотел заказать себе еще одно, массивное, на указательный палец, когда в аудиторию кто-то вошел. Чимин поднял голову и увидел Юнги. Тот прошел в конец ряда, сел через два места от Чимина, достал ноутбук и уставился в экран. Оказалось, Юнги учился на звукорежиссера, и у них были общие лекции по истории искусства. Чимин не знал этого раньше — или не замечал, потому что не искал. Теперь он замечал всегда. Каждый вторник и четверг, 11:40, аудитория 305. Юнги приходил ровно к началу, садился на одно и то же место, доставал ноутбук и не поднимал головы до конца пары. Чимин садился на два места левее, потому что так было удобнее рисовать, но в глубине души знал — это просто повод. Повод смотреть, как Юнги поправляет наушники, когда думает, что никто не видит. Как его пальцы отбивают ритм по корпусу ноутбука, когда профессор говорит что-то особенно скучное. Как он иногда откидывается на спинку стула и закрывает глаза, и тогда становится видно, как усталость проедает его лицо, делая скулы еще острее, а тени под глазами — глубже. Они не разговаривали. Не здоровались, не переглядывались, не обменивались теми колкостями, которые были на вечеринке. Просто существовали в одном пространстве, и это пространство было пропитано чем-то, что Чимин не мог назвать. Напряжением? Ожиданием? Или просто памятью о том, как чужие губы оставляют след на коже, а потом этот след исчезает, но ощущение остается — под кожей, в кончиках пальцев, где-то там, куда он не хотел заглядывать. Хосок, конечно, все замечал. Хосок замечал всё. — Ты сегодня опять сел не на свое место, — сказал он, когда они выходили из аудитории после пары. — Твое место с третьего ряда. — Захотелось у окна, — Чимин пожал плечами, натягивая наушники на шею. — У окна? Там же дует. — Я люблю, когда дует. Хосок вздохнул с таким видом, будто ему снова восемьдесят, и он устал от глупости молодого поколения. Чимин хлопнул его по спине и потащил в столовую, громко жалуясь, что не ел со вчерашнего дня и что если его сейчас не накормить, он упадет прямо на ступеньках и это будет на совести Хосока. Хосок закатил глаза, но улыбнулся, и тема была закрыта. До следующего раза. А потом был вечер пятницы, и Техён ворвался в мастерскую, где Чимин и Хосок доделывали макеты, с криком: «Сегодня у Намджуна вечеринка, и вы оба идете, я сказал!». Чимин хотел отказаться — остатки проекта висели на нем мертвым грузом, да и настроения не было, — но Хосок уже откладывал в сторону резак, а Техён уже хватал его за руку, таща к выходу. — Да брось, — сказал Техён, заглядывая ему в лицо. — Отдохнешь. Выпьешь. Посмотришь на красивых людей. Может, даже с кем-нибудь поцелуешься. Чимин усмехнулся, но позволил увести себя. Он знал, кто будет на этой вечеринке. Знал, потому что Юнги был на всех вечеринках у Намджуна — появлялся молча, садился в углу и исчезал, когда никто не смотрит. И Чимин знал, что снова будет смотреть на него краем глаза, делать вид, что ничего не чувствует, и уйдет домой с тем же липким, тянущим ощущением в груди, которое он не мог объяснить. Но он все равно пошел. Потому что когда Техён говорил «иди», Чимин шел. Потому что когда было можно не думать, он предпочитал не думать. Потому что внутри, в том месте, куда он не заглядывал, что-то тянуло его туда, где был Юнги, и это было сильнее любых объяснений. Вечеринка у Намджуна началась ближе к девяти, но Чимин, Хосок и Техён ввалились только в половине одиннадцатого — задержались в мастерской, потому что у Чимина в последний момент сломался макет, и пришлось всё переклеивать заново. Техён всю дорогу ныл, что они пропустят всё самое интересное, на что Хосок резонно заметил, что самое интересное начинается не раньше полуночи, а до полуночи все только делают вид, что им весело. Квартира Намджуна встретила их привычным гулом — музыка, смех, звон стаканов, запах жженого сахара из кофемашины и дешевого виски, который кто-то принес в пластиковой бутылке. Народу было меньше, чем в прошлый раз, но Чимин всё равно почувствовал, как привычная легкость опускается на плечи — здесь можно было не быть собой, можно было раствориться в толпе, улыбаться, смеяться, делать вид, что всё хорошо. Он уже давно научился этому искусству: надевать маску так плотно, что она становится лицом. — Я за выпивкой, — крикнул он, перекрывая музыку, и Хосок кивнул, утаскивая Техёна знакомиться с какой-то девушкой, которая махала им с дивана. Чимин прошел на кухню, лавируя между гостями, кивая знакомым и делая вид, что не замечает тех, кто пытался поймать его взгляд. На кухне было пустыннее — только Намджун стоял у раковины, наливая воду в чайник, и пара незнакомых парней обсуждала что-то про биты и сэмплы, используя слова, которые Чимин не понимал. — Привет, — сказал он, открывая холодильник. — Где у тебя виски? — В шкафу над раковиной, — Намджун обернулся, поправил очки. — Ты чего такой замученный? — Макет, — Чимин поморщился, доставая бутылку. — В который раз. Профессор Ли, наверное, считает, что я должен переделать его ещё раз пять, и тогда он, возможно, перестанет быть дерьмом. — У тебя никогда не бывает дерьма, — спокойно сказал Намджун. — Ты просто слишком много на себя берешь. Чимин хмыкнул, наливая виски в стакан и добавляя колу из банки, которую нашел в дверце холодильника. Сладкий запах ударил в нос, и он сделал большой глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, растекается по груди теплом. — Не больше, чем другие, — сказал он, пожимая плечами. Намджун посмотрел на него поверх очков — тем взглядом, который всегда казался Чимину слишком проницательным, слишком близким к правде. — Ты когда последний раз спал нормально? — Сегодня, — соврал Чимин с самой обаятельной улыбкой. — Всё хорошо, Намджун. Правда. Намджун не ответил, только кивнул, и Чимин знал, что тот не поверил, но не стал давить. За это он и ценил Намджуна — тот умел вовремя остановиться. — Юнги уже здесь, — сказал Намджун, когда Чимин уже взялся за ручку двери. Без осуждения, без намека, просто факт. Чимин замер на секунду, потом обернулся, дернув плечом. — А мне-то что? — Ничего, — Намджун повернулся обратно к чайнику. — Просто сказал. Чимин вышел в коридор, чувствуя, как стакан холодит пальцы. Он прошел в гостиную, нашел место на подоконнике, откуда была видна почти вся комната, и сел, вытянув ноги. Отсюда он мог наблюдать, не привлекая внимания. Мог видеть, как Техён уже успел найти общий язык с девушкой в синем платье и что-то ей активно втолковывал, жестикулируя так, что она то и дело отодвигалась, спасая свой напиток. Мог видеть, как Хосок устроился на диване в окружении троих парней с соседнего курса и, судя по его сияющему лицу, рассказывал что-то невероятно смешное. Мог видеть, как по комнате скользили тени, как смеялись люди, как кто-то пролил пиво на пол и теперь пытался вытереть его салфетками, делая только хуже. И он видел Юнги. Тот сидел в кресле у окна, в той самой позе, которая стала привычной — откинувшись на спинку, скрестив руки на груди, ноги вытянуты. Кепка сегодня была черной, с почти нечитаемым логотипом, надвинута низко. Черная футболка, черные джинсы, черные кроссовки. Казалось, он специально одевается так, чтобы сливаться с тенями, чтобы его не замечали. Но Чимин замечал. Он всегда замечал. Рядом с Юнги сидел Сокджин — высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой, которая выдавала в нем человека, привыкшего быть в центре внимания, даже когда он просто пил кофе. Сейчас Сокджин что-то говорил, наклоняясь к Юнги, и тот слушал, не меняя выражения лица, только иногда кивал — коротко, едва заметно. Сокджин не выглядел раздраженным его молчанием, наоборот, казалось, что он привык к такому общению и находил в нем что-то свое, понятное только им двоим. Чимин смотрел, как Юнги достает телефон, как водит пальцем по экрану, как отставляет пустой стакан на пол рядом с креслом. Обычные движения, ничего особенного. Но Чимин замечал, как свет от гирлянды падает на его руки — длинные пальцы, бледная кожа, никаких украшений. Вспомнил, как эти пальцы сжимали его бедра в ванной, как оставляли синяки, которые потом не проходили больше недели. От этой мысли стало жарко, и он сделал еще глоток, слишком большой, так что виски с колой обжег горло и защипало в носу. — Пялишься, — раздался голос над ухом, и Чимин чуть не поперхнулся. Техён стоял рядом, улыбаясь во весь рот, и смотрел туда же, куда только что смотрел Чимин. — Не пялюсь, — Чимин отвернулся, делая вид, что рассматривает гирлянду на стене. — Пялишься, — Техён забрался на подоконник рядом, толкая его локтем. — Ты на каждой тусовке на него пялишься. Я уже заметил. — Заметил он, — Чимин фыркнул. — Ты вообще-то полчаса назад с девушкой знакомился, а теперь тут сидишь и выносишь мне мозг. — Она сказала, что любит собак, а я люблю кошек, — Техён махнул рукой, как будто это было достаточным объяснением. — Так что там у вас было на прошлой вечеринке? — Ничего. — Вранье, — Техён прищурился. — Я видел, как вы оба вышли из коридора. И засос у него на шее был. И у тебя, кстати, тоже. Чимин невольно коснулся того места за ухом, где уже не было следа, но воспоминание осталось — горячее, липкое, пульсирующее. — Мы просто играли в бутылочку, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да-да, — Техён хмыкнул. — Играли-играли, а потом пошли в коридор доигрывать. Я всё видел, Чимин. Я не слепой. Чимин повернулся к нему, готовый огрызнуться, но Техён смотрел без насмешки, с обычным своим любопытством, в котором не было осуждения. Только вопрос. — Ничего не было, — сказал Чимин уже мягче. — Просто... не знаю. Спонтанно. — И что теперь? — А ничего. Мы даже не разговариваем почти. Техён посмотрел на него долгим взглядом, потом перевел глаза на Юнги, который всё так же сидел в кресле, слушая Сокджина, и ни разу не посмотрел в их сторону. — Странный он, — сказал Техён. — Я с ним пару раз говорил, он будто не здесь. Внутри себя живет. — Может быть, — Чимин допил стакан и поставил его на подоконник. — А может, ему просто кто-то нужен, кто вытащит его оттуда, — Техён спрыгнул вниз, поправляя свитер. — Ладно, пойду искать ту девушку. Может, она собак не любит, а просто сказала, чтобы я отстал. Чимин усмехнулся, но Техён уже ушел, растворившись в толпе. Он остался один на подоконнике, чувствуя, как вечер тянется, как музыка сменяется другой, как люди приходят и уходят, а он сидит и смотрит, и ждет. Чего — он и сам не знал. Через полчаса он поднялся, чтобы взять еще выпить, и в коридоре столкнулся с Юнги. Буквально — вышел из-за угла и уперся носом в чужое плечо. — Ой, — сказал Чимин, отступая на шаг. — Извини. Юнги смотрел на него из-под козырька. Вблизи было видно, что он устал — тени под глазами стали глубже, скулы острее, губы сжаты в тонкую линию. Но когда он перевел взгляд на лицо Чимина, что-то в нем дрогнуло — неуловимо, как рябь на воде. — Ничего, — сказал Юнги, и это было всё. Чимин ждал чего-то еще. Слова, взгляда, хотя бы того тяжелого молчания, которое было между ними на балконе. Но Юнги уже шагнул в сторону, обходя его, и Чимин вдруг почувствовал, что не может позволить ему уйти. Не сейчас. Не снова. — Эй, — сказал он, и голос прозвучал громче, чем хотелось. Юнги остановился, не оборачиваясь. — Ты всегда такой молчаливый или это только со мной? Юнги повернул голову, и в полумраке коридора его лицо казалось маской, но глаза — черные, глубокие — смотрели прямо, без уклонения. — Со всеми, — сказал он. — А мне показалось, что в прошлый раз ты был разговорчивее, — Чимин сделал шаг вперед, сокращая расстояние. Не потому, что хотел надавить, просто не мог стоять на месте. — Хотя нет, в прошлый раз ты тоже молчал. Это я всё говорил. Юнги молчал. Смотрел, и Чимин чувствовал, как этот взгляд проходит сквозь кожу, сквозь мышцы, добирается до чего-то внутри, что он прятал так долго, что почти забыл, где оно лежит. — У тебя засос прошел, — сказал Юнги. Не вопрос, не утверждение, просто слова. Чимин коснулся шеи — там, где было пусто. — Прошел. А твой? — Тоже. Повисла тишина. Чимин смотрел на Юнги, на его бледную шею, на ворот футболки, закрывающий ключицы, и думал о том, как легко было тогда, в ванной. Как не нужно было думать, как всё само собой сложилось в одно движение, в один выдох, в один момент, который нельзя было повернуть назад. — Это было странно, — сказал Чимин, не зная, зачем это говорит. — После. Что мы не говорили. — А что говорить? — Юнги наклонил голову, и свет из гостиной упал на его лицо, выхватив скулы, бровь, край губы. — Это был один раз. Слова ударили больнее, чем Чимин ожидал. Он не показал — улыбнулся, той самой легкой улыбкой, которая ничего не значила, и сунул руки в карманы джинсов. — Ну да, один раз. Я и не думал, что это что-то значит. Юнги посмотрел на него секунду, другую, потом кивнул, развернулся и пошел в сторону кухни. Чимин остался стоять в коридоре, чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжелое, незнакомое, то, что он не умел называть. Он хотел бы сказать, что ему всё равно. Он почти поверил в это. Почти. Он вернулся в гостиную, взял с чужого стола полный стакан, не глядя, чей он, и сделал большой глоток. Виски оказался дешевым и жгучим, но это было даже хорошо — хоть что-то, кроме этого липкого, тянущего чувства. Хосок нашел его через полчаса. Чимин сидел на диване, сжимая в руках пустой стакан, и смотрел на танцующих людей, не видя их. — Ты чего? — Хосок сел рядом, заглядывая в лицо. — Выглядишь так, будто тебя избили. — Всё нормально, — Чимин улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Опять этот, да? — Хосок кивнул в сторону кухни, откуда доносились голоса. — Ничего со мной не случилось. Просто поговорили. — О чем? — О том, что ничего не было. Хосок помолчал, потом вздохнул и отобрал у него стакан. — Слушай, — сказал он, поворачивая Чимина к себе. — Я не лезу, но я вижу. Ты с ним какой-то... другой. Не такой, как с остальными. — Потому что с остальными я не сплю, — Чимин усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Дело не в этом. Ты с людьми обычно... как будто играешь. А с ним — нет. Или да, но по-другому. Чимин хотел возразить, сказать, что Хосок всё выдумывает, что он просто пьян, что ничего такого нет. Но слова застряли в горле, потому что Хосок был прав. Он всегда был прав, когда дело касалось Чимина. — Я не знаю, что делать, — сказал Чимин тихо, почти неслышно. — Я не хочу ничего. Но почему-то думаю о нем. Всё время. Хосок сжал его плечо, и в этом жесте было столько тепла, что Чимину захотелось закрыть глаза и провалиться в сон, чтобы не чувствовать ничего. — Может, это не "ничего", — сказал Хосок. — Может, ты просто боишься, что это что-то. Чимин не ответил. Он смотрел на свои руки, на кольца, блестящие в тусклом свете, и думал о том, что Хосок, возможно, прав. И это было страшнее, чем всё, что он себе позволял чувствовать за последние три года. Когда они уходили — уже за полночь, когда вечеринка начала затихать, — Чимин в дверях столкнулся с Юнги снова. Тот стоял у выхода, прислонившись к косяку, и смотрел в телефон. Когда Чимин проходил мимо, Юнги поднял голову. — Ты домой? — спросил он, и в голосе не было ни интереса, ни безразличия — что-то среднее, неопределенное. — Да, — Чимин кивнул, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться быстрее. Юнги кивнул в ответ, и Чимин уже сделал шаг к выходу, когда услышал: — Там... в ванной. У тебя ничего не болит? Чимин обернулся. Юнги смотрел на него — прямо, без игры, без маски. И в этом взгляде было что-то, чего Чимин не ожидал. Беспокойство. Или его тень. — Нет, — сказал Чимин, и голос его дрогнул, хотя он старался. — Всё прошло. — Хорошо, — Юнги опустил глаза в телефон. — Пока. — Пока, — ответил Чимин и вышел на улицу, где холодный осенний воздух ударил в лицо, отрезвляя, возвращая в реальность. Они шли с Хосоком до автобусной остановки в тишине, и только когда подъехало такси, Хосок сказал: — Он спросил, не болит ли у тебя. — И что? — А то, — Хосок залез в машину, бросив через плечо: — Если бы ему было всё равно, он бы не спросил. Двери закрылись, и Чимин остался на остановке один, переваривая эти слова. Автобус не приедет, Хосок уехал к другу, а он всё стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри, в том месте, которое он так старательно охранял, появилась трещина. Маленькая. Но достаточная, чтобы впустить свет. Или тьму. Он пока не знал.