Объедки

Чимин шел вперед, потом свернул в переулок. В переулке было темно, фонарь над входом в кафе мигал, бросая неровный свет на мокрый асфальт, и где-то вдалеке слышался шум трассы, приглушенный, как будто ватой заложило уши. Он остановился посреди пустой улицы, чувствуя, как осенний ветер пробирается под куртку, как холод касается щек, как где-то внутри разливается что-то липкое, тяжелое, невыносимое. И не было этому имени. Или было, но он не хотел его произносить. — Блять, — сказал он в ночную пустоту, и голос прозвучал глухо, как в пустую бочку. — Уймись уже, наконец. Он ударил ногой по мусорному баку, стоящему у стены. Металл громыхнул, звук разнесся по переулку, и на секунду Чимину стало легче. На секунду. Потом тяжесть вернулась, уселась на плечи, как мешок с песком, и он прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и попытался выдохнуть это из себя. Не получалось. Он не понимал, что с ним происходит. Чимин никогда так не парился. Никогда. Случайные связи были его стихией — пришел, улыбнулся, ушел, забыл. Он умел это делать чисто, без осечек, без сожалений, без этого дурацкого чувства, которое сейчас разъедало его изнутри. Было легко — всегда легко — сбросить человека, как ненужную вещь, потому что если не привязываться, то и не больно. Он выучил этот урок давно, выучил на собственной шкуре, и с тех пор ни разу не нарушал правил. Но Мин Юнги, сука, кажется, не читал его инструкцию. Чимин открыл глаза, посмотрел на пустую улицу, на свои кроссовки в луже, на небо, затянутое облаками, и понял, что так больше нельзя. Нельзя сидеть на лекциях и смотреть на затылок в черной кепке, не в силах сосредоточиться на том, что говорит профессор. Нельзя на вечеринках ловить себя на том, что высматриваешь черную фигуру в углу, а когда находишь — не можешь отвести взгляд. Нельзя ловить каждое слово, которое Юнги роняет в пространство, и прокручивать его потом в голове сотни раз, пытаясь найти скрытый смысл. Он решил это в ту же секунду. В следующий раз он будет бухать. По-черному, до отключки, до того состояния, когда утром ничего не помнишь, кроме головной боли и стыда за то, что писал кому-то посреди ночи. Лишь бы не сидеть, не пялиться, не ждать. Не чувствовать. Следующий раз наступил через четыре дня. В пятницу вечером Техён написал в общий чат: «Джин сказал, сегодня у него новый виски привезли, надо оценить». Хосок отозвался первым: «Я с проектом, приду позже». Намджун написал что-то про диссертацию и что заскочит на час. Чимин ответил одним словом: «Буду». Он готовился к этому выходу, как к операции. Открыл шкаф, долго смотрел на ряды мешковатых свитеров и широких футболок, потом перевел взгляд на то, что висело в самом углу, заваленное другими вещами — черная облегающая футболка с вырезом, которую он надел один раз на выпускной и с тех пор не трогал. Слишком откровенно, слишком вызывающе, слишком не-чимин. Но сегодня именно это было нужно. Он надел её, потом черные джинсы, которые сидели идеально, подчеркивая узкие бедра, и добавил все свои кольца — на каждый палец, кроме больших. Пирсинг в языке он сменил на серебряный шарик побольше, чтобы тот заметнее блестел, когда он говорит или облизывает губы. Волосы уложил так, чтобы падали на глаза, создавая ту самую небрежность, которая обычно работала безотказно. В зеркале на него смотрел кто-то чужой — хищный, опасный, готовый к охоте. Чимин улыбнулся своему отражению, и улыбка вышла жесткой. — Вот так, — сказал он себе. — Никаких засосов. Никаких черных глаз. Только тело и алкоголь. Бар Сокджина находился в подвальном помещении старого здания в Хонгде, и его Чимин любил за полумрак, за тяжелые кожаные диваны, за музыку, которая здесь всегда играла на границе между громкой и фоновой. И за то, что здесь часто бывал Юнги. Но об этом Чимин старался не думать. Он пришел, когда бар уже заполнился — за столиками сидели компании, у барной стойки толпились одиночки, высматривающие приключений. Чимин сразу направился к стойке, занял место в центре, заказал двойной виски с колой и только потом позволил себе оглядеться. Техён пришел с ним, но сразу ушел к знакомым, оставив Чимина одного. Это было даже лучше — одной морокой меньше. Чимин сделал глоток, чувствуя, как алкоголь растекается по крови, и начал сканировать зал. Взгляд его стал другим — не тем рассеянно-заинтересованным, с которым он обычно смотрел на людей, а острым, оценивающим, хищным. Он искал. Кого-нибудь, кто подойдет. Кого-нибудь, с кем можно будет забыться на пару часов, а потом уйти, не оглядываясь. Высокого, темноволосого, с широкими плечами. Нет. Не темноволосого. Не с широкими плечами. Не в черном. Чимин отпил еще, стиснул зубы и заставил себя смотреть дальше. — Ты сегодня выглядишь как человек, который пришел на драку, — раздался голос над ухом. Чимин повернулся. Техён стоял рядом, прислонившись к стойке, с бутылкой пива в руке, и разглядывал его с любопытством. — Нахуй пошел, — Чимин отвернулся, делая вид, что рассматривает бармена. — Ого, — Техён присвистнул. — И настроение соответствующее. Что случилось? — Ничего не случилось. Просто хочу выпить и оторваться. — В этом наряде? — Техён окинул его взглядом, задержавшись на вырезе футболки, открывающем ключицы и часть груди. — Это же не просто так. Ты кого-то высматриваешь. — Может быть, — Чимин пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — А что, нельзя? — Можно, — Техён отхлебнул пива. — Просто ты обычно не напрягаешься так. Обычно к тебе сами приходят. — А сегодня я хочу сам выбрать. Техён помолчал, глядя на него с каким-то странным выражением — то ли подозрением, то ли сочувствием. — Это из-за того парня? — спросил он тише. — Из-за Юнги? Чимин почувствовал, как внутри все сжалось, но не подал виду. Он медленно повернул голову, посмотрел на Техёна с высоты своего роста — или с высоты своей новой, жесткой уверенности. — Слушай, — сказал он, и голос его стал ниже, опаснее. — Мин Юнги для меня никто. Мы переспали один раз на тусовке, как переспал бы с любым другим. Понял? Никаких "из-за него". Я просто хочу ебаться сегодня, и всё. Техён поднял руки в примирительном жесте, но в глазах у него плескалось что-то, от чего Чимину захотелось ударить его. Или заорать. Или выпить еще. — Ясно, ясно, — сказал Техён. — Сорян, не хотел лезть. — Вот и не лезь, — Чимин отвернулся, допил свой стакан и махнул бармену на новый. Техён постоял еще минуту, потом хлопнул его по плечу и ушел обратно к своим знакомым, оставив Чимина одного у стойки. И Чимин остался — напряженный, злой, с каждой минутой становящийся все более пьяным и все более голодным. Он вглядывался в лица, пропуская через себя десятки взглядов, которые ловили его — заинтересованные, оценивающие, откровенные. Вот парень в серой футболке, широкий в плечах, с открытой улыбкой. Вот мужчина постарше, в дорогом пиджаке, с уверенным взглядом. Вот девушка с короткой стрижкой, которая смотрит на него так, будто уже всё решила. Никто не подходил. Не то чтобы они не подходили — они не нравились. Чимин смотрел на них и чувствовал пустоту. Никакого отклика. Никакой искры. Никакого желания, кроме того, что грызло его изнутри и имело одно лицо, одно имя, один образ, от которого он пытался сбежать, но он преследовал его повсюду. — Сука, — прошептал Чимин себе под нос, сжимая стакан так, что побелели костяшки. Он стоял у бара, опираясь локтями о стойку, и чувствовал себя самым жалким человеком на свете. Нарядился, как последняя шлюха, высматривает кого-то, кого можно трахнуть, чтобы забыть о том, кто его трахнул так, что он до сих пор не может прийти в себя. Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся вслух. — Выглядишь так, будто кого-то потерял, — раздался голос справа. Чимин повернул голову. Парень лет двадцати пяти, светлые волосы, аккуратная бородка, дорогие часы на запястье. Смотрел с улыбкой, уверенный в себе, расслабленный. Хороший кандидат. Такой, какие обычно нравились Чимину — не навязчивый, красивый, явно не бедный. — Ищу, — сказал Чимин, и улыбнулся той самой улыбкой, мягкой, манящей, обещающей. — Может, ты поможешь? Парень приблизился, его колено коснулось бедра Чимина, и от этого прикосновения Чимин почувствовал только холод. Омерзительный, противный холод, который не проходил, даже когда парень наклонился ближе, и его дыхание коснулось уха. — Могу попробовать, — сказал парень, и в голосе его было обещание, от которого у любой нормальной девушки или парня подкосились бы колени. Чимин смотрел в его глаза — карие, теплые, с веселыми искорками. Красивые. Правильные. Не черные. Не тяжелые. Не те, которые снились ему по ночам, когда он просыпался с чувством, что кто-то смотрит на него из темноты. — Угостишь выпивкой? — спросил парень. Чимин открыл рот, чтобы ответить "да", потому что это было правильным ответом, потому что это было то, зачем он пришел, потому что этот парень был тем, что нужно, чтобы забыть. Но слова застряли в горле. Он смотрел на светлые волосы, на улыбку, на часы, и думал о черных волосах, о молчании, о пальцах без украшений. О том, как кто-то спросил у него в коридоре: "У тебя ничего не болит?" — и в этом вопросе было больше, чем во всех улыбках этого бара вместе взятых. — Извини, — сказал Чимин, отступая. — Не сегодня. Парень удивленно поднял бровь, но не стал настаивать — пожал плечами и отошел, растворившись в толпе. Чимин остался у стойки, чувствуя себя выпотрошенным. Он заказал еще виски. И еще. И еще. К четвертому стакану мир стал мягче, края размылись, и перестало быть так больно. К пятому — Чимин перестал высматривать кого-то в толпе. К шестому — ему стало все равно. Техён нашел его, когда бар уже начал пустеть. Чимин сидел на том же месте, положив голову на сложенные руки, и смотрел на пустой стакан перед собой. — Чимин, — Техён тронул его за плечо. — Эй, ты как? — Я никак, — голос Чимина прозвучал глухо, как из-под воды. — Я просто сижу. — Ты пьяный? — Недостаточно, — Чимин поднял голову, и Техён увидел его глаза — красные, блестящие, с какой-то отчаянной пустотой, которая была страшнее слез. — Техён, почему мне не помогает? — Что не помогает? — Всё, — Чимин махнул рукой, чуть не сбив стакан. — Я хочу забыть его. Я хочу переспать с кем-то другим. Я хочу перестать думать о нем каждую секунду. Но я смотрю на других и чувствую… ничего. Вообще ничего. Техён молчал. Он не был специалистом по таким разговорам — он был специалистом по хаосу и веселью, а не по чужим страданиям. Но сейчас он смотрел на Чимина, на его дрожащие руки, на кольца, блестящие в тусклом свете, и понимал, что это серьезнее, чем он думал. — Может, — Техён начал осторожно, — может, тебе стоит не забыть его, а наоборот? Поговорить с ним? Разобраться? Чимин усмехнулся, но усмешка вышла горькой, ломаной. — Он сказал, что это был один раз. Ему не нужно больше. Ему всё равно. — Откуда ты знаешь? — Он так сказал. — А ты спросил, что он имел в виду? Или просто услышал то, что хотел услышать? Чимин поднял голову, посмотрел на Техёна мутными глазами. В его взгляде мелькнуло что-то — надежда, или ее тень, такая слабая, что он сам не поверил в нее. — Ты вообще, — сказал Чимин, — когда успел стать умным? — Всегда был, просто ты не замечал, — Техён хлопнул его по спине. — Ладно, пошли. Я тебя домой отвезу, пока ты тут не разревелся на весь бар. — Я не плачу, — Чимин нахмурился, но позволил поднять себя со стула. — Конечно, не плачешь. Ты же у нас суровый парень, который наряжается как путана, чтобы забыть мужика, который его даже не трахнул нормально. — Он трахнул, — буркнул Чимин, спотыкаясь на ровном месте. — Ну так тем более, — Техён подхватил его под локоть. — Если после хорошего секса так парятся, значит, это не просто секс. Так моя бабушка говорит. — Твоя бабушка — мудрая женщина. — Знаю. Они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Чимин остановился, глубоко вдохнул, чувствуя, как легкие наполняются запахом осени и выхлопных газов, и почему-то это показалось ему самым честным, что было за весь вечер. — Техён, — сказал он, глядя на пустую улицу, на фонари, на свое отражение в темном окне бара — чужое, нарядное, нелепое. — М? — Ты думаешь, я ему не безразличен? Техён помолчал. Потом посмотрел на небо, на редкие звезды, пробивающиеся сквозь облака, и сказал: — Думаю, если бы ты был ему безразличен, он бы не спросил, не болит ли у тебя. И ты бы сейчас не стоял в этом дурацком вырезе, пытаясь забыть того, кого не можешь забыть. Чимин закрыл глаза. И в этой темноте, за веками, снова увидел черные волосы, бледную кожу, тяжелый взгляд из-под козырька. И понял, что бежать некуда. Что он может переспать с кем угодно, может напиться до беспамятства, может сделать вид, что ничего не случилось, но внутри уже поселилось то, что он так старательно выгонял — желание. Не просто сексуальное, нет. Желание быть рядом. Желание услышать голос. Желание, чтобы на него смотрели так же, как тогда, в ванной — как на что-то, что не хочется отпускать. — Пошли домой, — сказал он, открывая глаза. И они пошли. В тишине, по пустым ночным улицам, и Чимин думал о том, что, возможно, ему придется признать то, чего он боялся больше всего на свете. Что он привязался. Что он хочет. Что он уже не свободен. И что сделать с этим знанием, он пока не представлял. Прошло три дня после того вечера в баре. Три дня, в которые Чимин ходил на пары, делал вид, что слушает профессора, перекидывался шутками с Хосоком, спорил с Техёном о соусах и даже один раз сходил в кино, где просидел весь сеанс, глядя в экран и не видя ничего, кроме черных волос и бледного лица. Он почти не пил — организм после пятницы требовал передышки, да и не хотелось. В голове было странно пусто и одновременно переполнено, как комната, из которой вынесли всю мебель, но оставили посередине одну вещь, которую нельзя убрать, нельзя игнорировать, можно только смотреть на неё и думать. В понедельник на лекции Юнги не было. Чимин сидел на своём новом месте — у окна, втором ряду слева, откуда хорошо было видно дверь, — и смотрел, как входят студенты, как рассаживаются, как открывают ноутбуки. Юнги не пришёл. Чимин почувствовал, как в груди что-то сжалось — глупо, по-детски, как будто он имел право ждать. Он злился на себя за это, но ничего не мог с собой сделать. Во вторник он пришёл в университет на час раньше. Сказал Хосоку, что нужно доделать эскизы, хотя на самом деле все эскизы были готовы ещё вчера. Он просто хотел быть здесь, когда Юнги придёт. Если придёт. Он сел на скамейку в холле, натянул наушники, но музыку не включил — сидел, смотрел на входную дверь и ждал. Как идиот. Как собака, которая сидит у окна и смотрит на дорогу. Чимин морщился от этих мыслей, но не уходил. Юнги появился в четверть одиннадцатого. Чёрная кепка, чёрная футболка под курткой, походка медленная, энергосберегающая, как будто каждый шаг требует расчёта. Он вошёл, не глядя по сторонам, и направился к лестнице, и Чимин смотрел на его спину, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони становятся липкими. Он не окликнул его. Не встал. Сидел, сжимая в кармане ключи, и смотрел, как Юнги поднимается по лестнице и исчезает за поворотом. Потом выдохнул, откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. — Ты чего такой? — спросил Хосок, появившийся через десять минут с двумя стаканами кофе. — Бледный, как будто привидение увидел. — Не выспался, — Чимин взял кофе, сделал глоток. — Опять? — Хосок сел рядом. — Чимин, тебе надо что-то делать. Ты неделю нормально не спишь. — Высплюсь когда-нибудь потом. Хосок хотел что-то сказать, но посмотрел на лицо Чимина — на тени под глазами, на сжатые губы — и промолчал. Только похлопал по плечу и сказал: — Ладно. Пошли на пару. На лекции Чимин снова смотрел на Юнги. Тот сидел на своём месте, слушал профессора, изредка что-то печатая в ноутбуке. Один раз он обернулся — Чимин не успел отвести взгляд, и они встретились глазами. Секунда, две. Юнги отвернулся первым. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холод, и сжал ручку в пальцах так, что кольца впились в кожу. После пары он не пошёл в столовую с Хосоком. Сказал, что ему нужно в мастерскую, и свернул в другой коридор, а сам вышел на улицу, обогнул здание и сел на скамейку за корпусом, где обычно курили студенты. Сейчас здесь было пусто — все разошлись на обед. Чимин сидел, смотрел на голые ветки деревьев, на серое небо, на свои руки, лежащие на коленях, и чувствовал, как внутри нарастает что-то, чему он не мог дать названия. Не злость. Не отчаяние. Что-то другое — то самое, что он прятал за улыбками, за легкими фразами, за небрежным пожатием плеч. То, что он называл свободой, оказалось просто пустотой, а пустота — это когда нечего терять, это правда. Но теперь у него было что терять, и это было страшно. Страшно до тошноты. До дрожи в пальцах. До желания встать и убежать куда-нибудь, где нет этого человека, нет этих глаз, нет этого чувства, которое забирает контроль, забирает лёгкость, забирает всё, что он так долго строил. Но бежать было уже поздно. Чимин поднялся со скамейки, засунул руки в карманы и пошёл в столовую. Не потому, что хотел есть — потому что знал, что Юнги там. В столовой было шумно, пахло рисом и кимчи, и Чимин сразу увидел его — Юнги сидел за дальним столом, один, перед ним стоял поднос с недоеденным обедом, и он смотрел в телефон, водя пальцем по экрану. Чимин остановился у входа. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все вокруг. Он чувствовал, как ноги стали ватными, как пересохло во рту, как мысли разбегаются, не складываясь в связные предложения. Он хотел подойти, хотел сказать что-то важное, но слова застревали в горле, как кости. Что сказать? "Давай поговорим"? Слишком серьёзно. "Я думал о тебе"? Слишком откровенно. "Что между нами происходит"? Слишком страшно. Он стоял, смотрел на Юнги, и чувствовал, как время идёт, как кто-то обходит его с подносом, как где-то смеются, звенят ложки, а он не может сделать шаг. И тогда, от отчаяния, от бессонницы, от этого невыносимого напряжения, которое душило его уже месяц, он сделал единственное, что пришло в голову. Он подошёл к столу, сел напротив Юнги, и сказал, глядя прямо в эти чёрные глаза: — Не хочешь поцеловаться? Юнги поднял взгляд от телефона. Его лицо оставалось неподвижным, только бровь чуть дрогнула — может быть, удивление, может быть, что-то ещё, что Чимин не мог разобрать. — Ты серьёзно? — спросил Юнги. Голос ровный, без насмешки, без интереса — просто вопрос. Чимин кивнул. Он чувствовал, как горят щёки, как дрожат пальцы, которые он спрятал под столом, но отступать было некуда. Он уже здесь. Он уже сказал. Он уже не мог сделать вид, что ничего не происходит. — Да, — сказал он. Тихо. Твёрдо. Юнги смотрел на него несколько секунд. В столовой шумели, кто-то проходил мимо, бросив любопытный взгляд, но Чимин не видел никого, кроме Юнги. Тот медленно положил телефон на стол, отодвинул поднос и наклонился вперёд, сокращая расстояние. Поцелуй был коротким. Губы Юнги — сухие, твёрдые, — коснулись губ Чимина, и Чимин почувствовал, как мир сжался до одной точки, до одного прикосновения, до вкуса кофе и чего-то ещё, что было только у Юнги. Пирсинг в языке звякнул о зубы, и Чимин замер, не дыша, боясь спугнуть этот момент. Юнги отстранился. Его лицо было всё так же непроницаемо, но глаза — в них что-то изменилось, какая-то трещина в этой чёрной глади, что-то живое, тёплое, что Чимин видел только раз, в ванной, перед тем, как они потеряли контроль. — Спокойней стало? — спросил Юнги. Чимин облизал губы, чувствуя вкус чужой помады, и понял, что это правда. Стало спокойней. Не всё прошло, не всё решилось, но этот ком, который душил его месяц, стал меньше, растворился, превратился во что-то другое — не в боль, не в страх, а в простое, понятное: он может подойти. Он может быть рядом. Он может поцеловать, и его не оттолкнут. — Да, — сказал Чимин. И, не удержавшись, потянулся за вторым поцелуем. На этот раз Юнги не ждал. Он встретил его губы своими, и поцелуй вышел дольше, глубже, с языком, с лёгким прикусом нижней губы, от которого у Чимина закружилась голова. Он чувствовал, как пальцы Юнги коснулись его запястья, как кольца звякнули о край стола, как где-то за спиной кто-то присвистнул — Техён, наверное, или кто-то из знакомых, — но ему было всё равно. Юнги отстранился первым. Посмотрел на Чимина, и в его глазах мелькнуло что-то — усмешка? Облегчение? Чимин не знал, но ему вдруг стало легко. Не всё, но часть. Та часть, которая не давала спать по ночам, которая заставляла его вглядываться в чёрную кепку на лекциях, которая толкнула его в бар в дурацкой футболке, — она отпустила. Теперь он знал. Можно подойти. Можно сказать. Можно поцеловать. И это не конец света. Это просто Юнги, который сидит напротив, смотрит на него и молчит, и в этом молчании нет ничего страшного. — Ты чего такой бледный? — спросил Юнги, и в голосе его впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее заботу. Или любопытство. — Не спал, — Чимин улыбнулся, и улыбка вышла настоящей — не той, лёгкой и ничего не значащей, а чуть кривой, чуть уставшей, но настоящей. — Из-за меня? Чимин хотел сказать "нет", хотел отшутиться, сделать вид, что ничего особенного, что он всегда такой. Но посмотрел в эти чёрные глаза, которые смотрели на него в упор, без защиты, и понял, что врать не хочется. — Из-за тебя, — сказал он. И почувствовал, как страх, который сковывал его всё это время, начинает отпускать. Не полностью, но достаточно, чтобы дышать. Юнги молчал. Смотрел на него, и Чимин видел, как что-то меняется в его лице — не улыбка, не смех, а что-то более глубокое, более настоящее. Он не знал, как это назвать, но чувствовал, что это важно. — Дурак, — сказал Юнги, и в этом слове не было злости. Была усталость, было что-то тёплое, было то, что Чимин не мог разобрать, но от чего внутри разлилось спокойствие. — Знаю, — Чимин кивнул. — Но ты тоже. Юнги усмехнулся — той редкой улыбкой, с обнажением дёсен, которая делала его лицо совсем другим, почти беззащитным. Чимин смотрел на эту улыбку и чувствовал, как напряжение, которое накапливалось в нём месяцы, начинает таять, как лёд на солнце. Он не знал, что будет дальше. Не знал, что они теперь — друзья с привилегиями, или что-то большее, или всё та же неопределённость, которая душила его. Но знал одно: он может подойти. Он может поцеловать. Он может спросить. И это знание было важнее любых ответов. В тот вечер он впервые за долгое время уснул без света. Лежал в темноте, смотрел на потолок и чувствовал, как мысли текут ровно, без паники, без бесконечного прокручивания одних и тех же сцен. Он вспомнил поцелуй в столовой, вкус кофе на губах Юнги, его улыбку — ту, короткую, настоящую. И подумал, что, может быть, привязаться — это не всегда про боль. Может быть, иногда это про то, чтобы перестать бояться. Он не был в этом уверен. Но впервые за месяц ему захотелось узнать. С того момента жить стало легче. Не то чтобы всё встало на свои места, не то чтобы перестало болеть или перестало быть страшно — нет, страх никуда не делся, он просто перестал быть липким и всепроникающим. Теперь он был где-то на периферии, как фоновая музыка, которую можно не слушать, если сосредоточиться на чем-то другом. Чимин снова начал спать. Не идеально, не по восемь часов подряд, но хотя бы без того, чтобы ворочаться до трех ночи, прокручивая в голове одни и те же сцены. Он снова начал шутить по-настоящему — не теми дежурными фразами, которые отпускал на автомате, а так, чтобы Хосок закатывался смехом, а Техён брызгал соком. И самое главное — он мог теперь подойти к Юнги. Не всегда, не при любых обстоятельствах, но мог. На лекциях они по-прежнему сидели в разных концах аудитории, но после пар иногда пересекались в коридоре, и Чимин научился читать его настроение по тому, как надвинута кепка. Если низко — лучше не лезть, Юнги в своем мире, не надо его оттуда вытаскивать. Если чуть выше, так, что видно глаза, — можно подойти, сказать что-нибудь глупое, услышать в ответ короткое «м» или, если повезет, полноценную фразу. На тусовках у Намджуна Чимин перестал прятаться в углах. Он подходил, садился рядом, иногда молчал, иногда говорил, и если хватало духу — а духу теперь хватало чаще, — мог наклониться и поцеловать, быстро, украдкой, так, чтобы никто не заметил. Или чтобы заметили — ему уже было всё равно. Юнги не отталкивал. Не отвечал с той же жадностью, что в ванной, но и не уклонялся. Просто принимал, как принимал всё в своей жизни — спокойно, без лишних эмоций, и этого Чимину было достаточно. Пока что. Привычная легкость возвращалась. Не та, за которой он прятался раньше, делая вид, что ему всё равно, а другая — когда не нужно ничего изображать. Можно быть собой. Можно смеяться, когда смешно. Можно молчать, когда не хочется говорить. Можно смотреть на Юнги и не чувствовать, что сердце сейчас выпрыгнет из груди — только тепло, ровное, спокойное, как утренний свет за окном. В пятницу Техён предложил устроить киновечер. Не тусовку, не вечеринку, а просто — собраться у кого-нибудь, заказать пиццу, выпить, посмотреть какую-нибудь ерунду и никуда не торопиться. Намджун согласился предоставить квартиру, Хосок вызвался закупить алкоголь, Чимин — пиццу. Юнги сказал короткое «да» в общем чате, и от этого одного слова у Чимина потеплело в груди. К восьми вечера они собрались в гостиной Намджуна. Сегодня была пятница, без повода, без праздника — просто встреча, просто свои. Кроме привычной компании — Чимина, Хосока, Техёна, Намджуна и Юнги — пришли еще двое. Чимин знал их шапочно: Чонгук, друг Намджуна по магистратуре, молчаливый парень с большими глазами и руками, которые, казалось, жили своей жизнью — он всё время что-то вертел, крутил, постукивал по столу. И Джинсо, подруга Техёна по керамической мастерской, девушка с короткими разноцветными волосами и громким смехом, которая уже через десять минут после прихода умудрилась перезнакомиться со всеми и рассказать три анекдота, от которых Хосок чуть не подавился пивом. В гостиной было тепло и уютно. Намджун зажег гирлянду на стене, погасил верхний свет, и комната наполнилась мягким, янтарным сиянием. На столике громоздились коробки с пиццей — пепперони, четыре сыра, острая с курицей, которую заказал Чимин и которую теперь никто не ел, потому что Техён уже через пять минут после первого куска схватился за воду, шипя, как рассерженный кот. Хосок разливал виски, кто-то пил пиво, кто-то кока-колу. На экране телевизора шла какая-то старая комедия, которую Намджун выбрал за то, что она «не требует интеллектуальных усилий и идеально подходит для вечера пятницы». Никто особо не смотрел. Фильм был фоном, а главным было то, как они сидят все вместе на диванах и креслах, перебрасываются фразами, спорят о ерунде, смеются над шутками, которые никто не запомнит завтра утром. Чимин сидел на диване, поджав ноги, и чувствовал, как алкоголь приятно расслабляет мышцы. Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, сидел Юнги. Без кепки. Чимин заметил это сразу, как только вошел, и до сих пор не мог привыкнуть. Черные волосы падали на лоб мягкими прядями, открывая лицо целиком — и Чимин видел его по-другому: более уязвимым, более настоящим. Юнги сидел, откинувшись на спинку дивана, и его руки не были скрещены на груди — они лежали на коленях, расслабленные, открытые. Он казался почти спокойным. Или Чимину просто хотелось так думать. — А я говорю, что в этой сцене он специально надел синюю рубашку, потому что режиссер хотел отсылку к своему первому фильму, — Техён размахивал куском пиццы, чуть не роняя начинку на ковер. — Никто не думал об отсылках, — Хосок закатил глаза. — Это просто рубашка. Иногда синяя рубашка — это просто синяя рубашка. — Для тебя — просто. А для людей, которые разбираются... — Ты не разбираешься, ты смотрел разбор на Ютубе и теперь делаешь вид, что сам догадался. — Да пошел ты! — Техён кинул в Хосока салфетку, тот поймал ее с видом профессионального вратаря, и все засмеялись. Чимин смеялся вместе со всеми, чувствуя, как тепло разливается по груди. Он бросил взгляд на Юнги — тот смотрел на экран, но уголки его губ чуть приподняты. Не улыбка, но что-то близкое к ней. Чимин почувствовал, как внутри что-то екает — глупо, по-детски, — и отвел взгляд. — Чимин, ты пиццу с ананасом будешь? — спросила Джинсо, протягивая коробку. — Ананас на пицце — это преступление, — сказал Намджун с серьезным лицом. — Я как хозяин дома запрещаю. — Ты не хозяин, ты просто первый среди равных, — парировала Джинсо, но коробку убрала. Чимин потянулся за стаканом с виски и колой, который стоял на столике перед ним, и в этот момент Техён, который снова заспорил с Хосоком о чем-то, резко дернулся, задел его локоть, и стакан опрокинулся. Чимин успел увидеть, как темная жидкость льется на его джинсы, как льдинки падают на бедро, как Техён замирает с открытым ртом. — Ах ты ж, — выдохнул Чимин, вскакивая с дивана. Джинсы промокли насквозь, виски впитался в ткань, оставляя холодное, липкое пятно. — Блять, Техён! — Извини, извини, я не специально! — Техён уже тянулся к салфеткам, но Чимин отмахнулся. — Да ладно, ничего. Я сейчас. Он вышел в коридор, чувствуя, как холодная влага неприятно липнет к ногам. В ванной было тихо и светло — Намджун держал здесь лампу с теплым светом, и комната казалась уютной, почти домашней. Чимин закрыл дверь, посмотрел на свое отражение в зеркале — раскрасневшееся, с пшеничными волосами, которые сегодня падали на глаза особенно мягко, — и вздохнул. Джинсы были безнадежно испорчены, но это была не первая его вещь, пострадавшая от рук Техёна, и явно не последняя. Он уже взялся за пуговицу, когда дверь приоткрылась, и в щель просунулась знакомая фигура. — Чем помочь? — спросил Юнги, заходя внутрь и прикрывая за собой дверь. Чимин замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Ванная вдруг стала тесной, хотя минуту назад казалась просторной. Юнги стоял в двух шагах, без кепки, в черной футболке, и смотрел на него спокойно, без обычной своей отстраненности. Сегодня он был другим — расслабленным, почти домашним, и это сбивало с толку. — Нечем, — Чимин усмехнулся, отпуская пуговицу. — Джинсы промокли, но я как-нибудь переживу. Там Техён, наверное, уже чувствует себя виноватым, иди успокой его, а то он сейчас начнет извиняться так, что мы до утра не выйдем. Юнги не уходил. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Чимина — не как обычно, из-под козырька, одним глазом, а открыто, прямо. В его взгляде было что-то, что заставило Чимина сглотнуть. — Ты чего? — спросил Чимин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Правда, всё нормально. Юнги не ответил. Он сделал шаг, потом второй, и Чимин почувствовал, как стена ванной касается его спины. Между ними не осталось расстояния, и Чимин чувствовал запах — не одеколона, нет, чего-то другого, теплого, мыльного, такого домашнего, что у него закружилась голова. — Юнги, — сказал Чимин, и голос его дрогнул. — Ты чего? Рука Юнги легла ему на затылок. Пальцы — длинные, прохладные — скользнули в волосы, и Чимин почувствовал, как по позвоночнику пробегает дрожь. Не холодная, нет — горячая, тягучая, как расплавленный воск. — Заткнись, — сказал Юнги, и поцеловал его. Это было не так, как в столовой. Не так, как на вечеринках, когда они целовались украдкой, быстро, чтобы никто не заметил. Юнги целовал его так, как тогда, в ванной Намджуна, месяц назад — глубоко, жадно, с языком, с прикусом, с таким напором, что у Чимина подкосились ноги. Руки Юнги скользнули по спине, сжали талию, и Чимин почувствовал, как его приподнимают, как холод керамики ударяет по бедрам — стиральная машина, он сидит на стиральной машине, и Юнги между его ног, и это так неправильно, так не вовремя, там же люди, там же фильм, там же... — Закрой дверь, — выдохнул Чимин, отрываясь от его губ, и голос его был чужим, хриплым, незнакомым. — Закрой, блять. Юнги сделал шаг назад, и Чимин едва не застонал от потери. Но это было всего на секунду — щелкнул замок, и Юнги вернулся, встал между его коленями, и поцеловал снова, и Чимин забыл, как дышать. Он чувствовал всё. Как пальцы Юнги скользят под его свитер, как холодные кольца касаются разгоряченной кожи, как Юнги расстегивает пуговицу на его джинсах, стягивает мокрую ткань, и Чимин помогает, сам, отталкивая его руки, чтобы сделать это быстрее, потому что терпеть уже нет сил. Джинсы падают на пол, и Чимин чувствует, как прохладный воздух касается ног, как Юнги смотрит на него — на бедра, на то, что уже не скрыто тканью, — и в его глазах горит что-то темное, тяжелое, от чего у Чимина перехватывает дыхание. — Свитер, — говорит Юнги, и Чимин поднимает руки, позволяя стянуть его через голову. Майка следом, и вот он сидит на стиральной машине почти голый, в одних носках и кольцах, а Юнги все еще одет, и это несправедливо, и Чимин тянется к его футболке, расстегивая пуговицы дрожащими пальцами. — Руки, — говорит Юнги, перехватывая его запястья, и целует пальцы, один за другим, касаясь губами колец, и Чимин чувствует, как внутри все сжимается, как внизу живота разливается жар, как становится трудно дышать. — Ты издеваешься? — выдыхает Чимин, и Юнги усмехается — той самой редкой усмешкой, от которой у Чимина подкашиваются колени, даже когда он сидит. — Терпи, — говорит Юнги, и расстегивает свои джинсы. Чимин смотрит. Он не может не смотреть — на то, как Юнги освобождается от ткани, на его бедра, на темные волосы внизу живота, и потом, когда Юнги берет себя в руку, Чимин видит. Металл. Небольшой шарик, вживленный в головку, и Чимин замирает, не веря своим глазам. — У тебя... — он не может закончить, потому что в голове шумит, и кровь отливает от лица, и приливает куда-то еще, куда нужно. — Да, — говорит Юнги, и в его голосе впервые слышится что-то, похожее на смущение, или на гордость, или на то и другое сразу. — Боишься? Чимин смотрит на него. На бледную кожу, на черные волосы, рассыпавшиеся по лбу, на губы, припухшие от поцелуев, на металл, который блестит в теплом свете лампы. И чувствует, как внутри разливается что-то горячее, первобытное, что не дает думать. — Не боюсь, — говорит он, и тянет Юнги к себе, обхватывая ногами его талию, прижимаясь всем телом. Юнги входит в него медленно, и Чимин чувствует каждый миллиметр, каждое движение, каждый сантиметр металла, который добавляет ощущениям новую, незнакомую грань. Это не больно, нет — это острее, чем обычно, чувствительнее, и Чимин вцепляется в плечи Юнги, вжимаясь ногтями в кожу, оставляя следы. — Тише, — шепчет Юнги, и его голос низкий, хриплый, как будто он тоже на пределе. — Не могу, — выдыхает Чимин, и это правда. Он не может молчать, не может думать, не может ничего, кроме как чувствовать. Юнги двигается медленно, слишком медленно, и Чимин хочет быстрее, хочет резче, но когда он пытается ускорить, Юнги перехватывает его бедра, сжимая так, что на коже останутся следы. — Не торопись, — говорит Юнги, и целует его в шею, в ключицу, в плечо, оставляя мокрые дорожки, которые тут же становятся засосами — один, второй, третий. Чимин запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену, и чувствует, как мир сужается до одной точки — до губ на своей коже, до рук, сжимающих бедра, до металла внутри, который делает каждое движение ярче, острее, невыносимее. Он не помнит, когда в последний раз было так. Может быть, никогда. Юнги меняет темп, и Чимин теряет счет времени. Он слышит, как стучит стиральная машина у него под бедрами, как где-то за стеной играет музыка, смеются люди, а здесь, в этой маленькой ванной, есть только они — его пальцы, вцепившиеся в черные волосы, губы, которые он кусает, чтобы не закричать, и Юнги, который смотрит на него снизу вверх, и в его глазах нет ничего, кроме Чимина. Оргазм накатывает волной — горячей, долгой, выбивающей из легких хриплый стон, который Чимин давит в плечо Юнги. Он чувствует, как Юнги напрягается, как его пальцы впиваются в бедра, как он выдыхает сквозь зубы, и это последнее, что он помнит, прежде чем мир снова обретает очертания. Они сидят в тишине, тяжело дыша. Стиральная машина холодная под бедрами, но Чимину жарко. Жарко от Юнги, который стоит между его ног, уткнувшись лбом в плечо, и его дыхание медленно выравнивается. Чимин смотрит на свои ноги, обхватившие чужую талию, и видит синяки — пальцы Юнги оставили следы, фиолетовые, четкие, и почему-то от этого зрелища у него перехватывает дыхание снова. — Ты... — Чимин начинает, но голос садится, и приходится прокашляться. — Ты сегодня странный. — М-м? — Юнги поднимает голову, и Чимин видит его лицо — раскрасневшееся, с припухшими губами, с волосами, которые теперь совсем спутались и падают на глаза. — Без кепки, — Чимин касается его лба, убирая пряди. — Руки не скрещиваешь. И вот это, — он кивает на джинсы, которые валяются на полу. — Раньше ты так не... Юнги смотрит на него, и в его глазах — то самое, темное, глубокое, что Чимин видел только раз, в прошлый раз, когда они оказались в ванной. Только теперь это не темнота, не тяжесть. Это что-то другое. Что-то, от чего у Чимина начинает колотиться сердце. — Устал, — говорит Юнги, и это не похоже на объяснение, но Чимин понимает. Не словами — чем-то другим, что сложилось между ними за этот месяц. — От чего? — спрашивает Чимин, хотя уже знает ответ. — От всего, — Юнги касается его щеки, и пальцы у него холодные, и Чимин прижимается к ним, закрывая глаза. — От того, что не могу подойти, когда хочу. От того, что приходится ждать, пока ты сам не решишься. От того, что ты... Он не заканчивает. Чимин открывает глаза и смотрит на него — на бледную кожу, на черные глаза, на губы, которые сейчас сжаты в тонкую линию, как будто Юнги сказал больше, чем хотел, и теперь жалеет. — Что я? — Чимин касается его подбородка, заставляя смотреть на себя. Юнги молчит. Секунду, другую. Потом наклоняется и целует его — нежно, почти благодарно, и Чимин чувствует, как что-то тает у него в груди. Та самая тревога, которая жила в нем месяц, которая заставляла его ворочаться по ночам и пялиться на черную кепку на лекциях, — она уходит, оставляя после себя пустоту, и эту пустоту заполняет что-то другое. Теплое. Тяжелое. Настоящее. — Пойдем, — говорит Юнги, отстраняясь, и помогает Чимину спуститься со стиральной машины. Ноги не слушаются, и Чимин почти падает, но Юнги подхватывает его, и это так естественно, что хочется смеяться. — Джинсы мокрые, — говорит Чимин, глядя на лужу на полу. — Надень мои, — Юнги протягивает свои, и Чимин смотрит на них, потом на него. — А ты? — Я в трусах посижу, — в голосе Юнги слышится что-то, похожее на усмешку. — Намджуну всё равно, он привык. Чимин надевает джинсы — они широкие, длинные, и он подворачивает штанины, чувствуя себя нелепо и почему-то счастливо. В зеркале отражается кто-то чужой — в слишком больших джинсах, с засосами на шее, с пшеничными волосами, которые теперь окончательно растрепались. И Юнги за его спиной — без кепки, в футболке, и Чимин видит, как он смотрит на их отражение, и в его глазах — то самое, что Чимин не умел называть. — Вы там живы? — раздается голос Техёна из-за двери, и Чимин вздрагивает. — А то пиццу доедаем, вам оставить? — Живы! — кричит Чимин, и голос его звучит хрипло, и он давится смехом, когда Юнги закатывает глаза. — Иди, — говорит Юнги, открывая дверь. — А то они начнут стучать. Чимин выходит в коридор, чувствуя, как чужие джинсы болтаются на бедрах, как засосы пульсируют на шее, как внутри разливается тепло — не от алкоголя, нет, от чего-то другого, более глубокого. Он проходит в гостиную, и все поворачиваются к нему — Техён с открытым ртом, Хосок с поднятой бровью, Намджун с выражением "я ничего не знаю и знать не хочу". — Ты чего в джинсах Юнги? — спрашивает Техён. Чимин смотрит на свои ноги, на подвернутые штанины, и улыбается. Улыбка выходит настоящей — не той, легкой и ничего не значащей, а теплой, почти глупой. — Свои испортил, — говорит он, плюхаясь на диван. — Пришлось одолжить. Хосок смотрит на него, потом на дверь, из которой выходит Юнги — в одних трусах, с невозмутимым лицом, и садится рядом с Чимином, как ни в чем не бывало. Хосок медленно переводит взгляд на засосы на шее Чимина, на его растрепанные волосы, на то, как он прижимается плечом к плечу Юнги, и вздыхает. — Я слишком стар для этого дерьма, — говорит он, отворачиваясь к экрану, и в его голосе слышится что-то, похожее на одобрение. Фильм идет дальше. Кто-то смеется, кто-то спорит о глупостях. Чимин сидит, прижавшись к Юнги, чувствует тепло его тела, видит, как его пальцы лежат на колене — длинные, бледные, — и понимает, что впервые за долгое время ему не нужно никуда плыть. Можно просто быть. Здесь. Сейчас. В слишком больших джинсах, с засосами на шее, с чувством, которое он пока не готов назвать, но которое уже не хочет прятать. После того вечера в ванной всё пошло своим чередом. Чимин перестал анализировать, перестал загадывать, перестал бояться — просто позволил себе плыть по течению, которое наконец-то перестало быть мутным и бурным. Течение было тёплым, спокойным, и оно несло его туда, где было хорошо. Они с Юнги стали близкими. Чимин не знал, как это назвать — друзьями? Больше, чем друзьями? Парами? — но названия не имели значения. Имело значение то, что теперь он мог просто написать Юнги «чё делаешь» и через десять минут получить ответ «дома» или, если повезёт, «скучаешь?». Мог прийти к нему в гости — в маленькую студию на окраине, где пахло старым винилом и кофе, где на столе всегда стоял ноутбук с открытым проектом, а на подоконнике лежали стопки пластинок, которые Юнги собирал с неизвестно какого времени. Мог лежать на его узкой кровати, слушать, как тот что-то нарезает в программе, и чувствовать себя дома. Не в том доме, который он оставил много лет назад и куда не собирался возвращаться, а в настоящем — где можно молчать и не чувствовать себя обязанным что-то говорить. Секс тоже был. Регулярно, спонтанно, иногда — как в первый раз, в ванной Намджуна, когда не было сил ждать ни минуты. Иногда медленно, как в ту ночь, когда Чимин пришёл к Юнги под утро, пьяный после тусовки, и они занимались любовью до рассвета, а потом уснули в обнимку, и Чимин проснулся от того, что Юнги смотрит на него, и в его глазах было что-то такое, от чего сердце пропускало удар. Но они не говорили об этом. Не говорили о том, что это значит, не говорили о будущем, не говорили о том, кто они друг другу. Чимин не хотел говорить. Слова были опасны. Слова создавали обязательства, а обязательства — это клетка, а клетка — это боль, а боль он больше не хотел чувствовать никогда. Свобода была круче. Свобода была как жевательная резинка — сладкая, бесконечная, можно жевать сколько угодно, пока не пропадёт вкус. А когда пропадёт — выплюнуть и взять новую. Так он думал. Так он привык думать. И пока всё шло по этому сценарию, он был счастлив. По-настоящему, без надрыва, без фальши — просто счастлив. Учёба шла своим чередом. Профессор Ли наконец-то принял его проект, сказав, что «Пак, в вас есть что-то, когда вы перестаёте пытаться быть идеальным». Хосок пересдал зачёт по истории дизайна и устроил по этому поводу маленькое пиршество в баре у Джина. Намджун защитил главу диссертации и на радостях купил новую кофеварку. Техён разбил очередную кружку в мастерской и теперь ходил с перевязанным пальцем, демонстрируя повязку всем, кто готов был смотреть. Жизнь текла ровно. Чимин чувствовал себя почти нормальным. К Техёну он привык давно. Тот всегда был такой — громкий, навязчивый, не чувствующий личных границ. Он мог обнять Чимина посреди коридора, мог схватить за руку, утаскивая в столовую, мог лечь головой на плечо, когда смотрел что-то в телефоне. Чимин не придавал этому значения — Техён был Техён, он со всеми так себя вёл, и это было просто частью его хаотичной натуры. Но в последнее время Техён стал чаще виснуть на Чимине. Приходил в мастерскую, когда тот работал над эскизами, садился рядом, заглядывал через плечо, комментировал каждую линию, иногда касался руки, поправляя карандаш. На лекциях пересаживался на соседнее место, что-то шептал на ухо, смеялся, толкал локтем. На тусовках не отходил ни на шаг, обнимал за плечи, тянул танцевать, тащил за собой в толпу, и Чимин, который обычно любил двигаться свободно, чувствовал себя пойманным в чьи-то сети. — Техён, ты сегодня липкий какой-то, — сказал Чимин, когда тот в очередной раз прижался к нему в баре, положив голову на плечо. — А что? — Техён поднял глаза, и в них была только невинная улыбка. — Не хочешь, чтобы я рядом был? — Хочу, но дышать дай, — Чимин отодвинулся, но не сильно — так, чтобы сохранить дистанцию, но не обидеть. Техён только усмехнулся и не отстал. Через пять минут он снова висел на нём, показывая что-то в телефоне, и его пальцы касались запястья Чимина, задерживаясь дольше, чем нужно. Чимин не замечал этого — или делал вид, что не замечает. Ему было легко с Техёном, привычно, безопасно. Техён не задавал вопросов, на которые нет ответов. Техён не смотрел так, будто хотел забраться под кожу. Техён был просто другом, и Чимин не хотел терять это. Но Юнги замечал. Чимин видел это по тому, как Юнги сжимал челюсть, когда Техён обнимал его за плечи. Как его взгляд становился тяжелее, когда Техён шептал что-то на ухо Чимину, вызывая смех. Как он замолкал на полуслове, когда Техён касался руки Чимина, и больше не произносил ни слова до конца вечера. Он стал молчаливее. Ещё молчаливее, чем обычно. Если раньше Чимин мог вытянуть из него пару фраз за вечер, то теперь Юнги сидел в углу, смотрел в телефон, отвечал односложно и не поднимал глаз. Кепка снова была надвинута низко, руки снова скрещены на груди. Он стал похож на того человека, с которым Чимин впервые столкнулся на балконе, — закрытого, недосягаемого, ушедшего в себя настолько глубоко, что, казалось, оттуда уже не вернуться. Чимин чувствовал это. Чувствовал, как между ними снова вырастает стена, которую он только начал разбирать. Но он не знал, что с этим делать. Спросить? «Ты ревнуешь?» — слишком прямо, слишком серьёзно, слишком близко к тому разговору, которого он так боялся. Игнорировать? Легче, но стена становилась толще, и Чимин чувствовал, как холод начинает просачиваться сквозь щели. Он выбрал игнорировать. Или, может быть, он просто надеялся, что это пройдёт само. Это не проходило. Однажды вечером они сидели в баре у Джина. Компания собралась большая — Хосок, Намджун, Техён, пара знакомых с соседнего курса. Чимин устроился на диване, откинувшись на спинку, и чувствовал, как алкоголь приятно расслабляет мышцы. Рядом, через полметра, сидел Юнги — молчаливый, сжатый, как пружина. Техён, как обычно, пришёл в своём репертуаре. Он принёс выпивку, сел рядом с Чимином — слишком близко, — и начал рассказывать какую-то историю, жестикулируя так, что его рука то и дело касалась плеча Чимина. Чимин смеялся, потому что история была смешная, и не обращал внимания на прикосновения. Это было привычно. Это было нормально. Юнги смотрел. Чимин чувствовал его взгляд — тяжёлый, давящий, как одеяло, которое накинули на плечи. Он покосился на Юнги, но тот уже отвернулся, уставившись в стакан. Чимин выдохнул, чувствуя, как внутри зарождается тревога, которую он тут же задавил глотком виски. — Чимин, ты слышал? — Техён коснулся его подбородка, поворачивая лицо к себе, и Чимин вздрогнул от неожиданности. — Слышал, — сказал он, убирая руку Техёна, но мягко, чтобы не обидеть. — Ты уже третий раз рассказываешь эту историю. — Потому что ты не реагируешь как надо! — Техён надул губы, и это выглядело так по-детски, что Чимин не удержался от смеха. — А как надо? — Надо падать со стула от смеха, а ты просто сидишь и улыбаешься, как будто тебе всё равно. — Мне не всё равно, я просто устал, — Чимин потянулся, и его рука случайно коснулась колена Юнги. Тот дёрнулся, как от удара, и Чимин отдёрнул руку, чувствуя, как по спине пробежал холод. — Извини, — сказал он, но Юнги не ответил. Только сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки. Вечер тянулся медленно. Чимин чувствовал напряжение, которое висело в воздухе, как гроза перед дождём. Он пытался шутить, пытался смеяться, пытался делать вид, что ничего не происходит, но Юнги молчал, и это молчание было громче любого крика. Они ушли вместе, как часто уходили в последнее время. Юнги не сказал ни слова в баре, не сказал ни слова на улице, не сказал ни слова в такси. Чимин сидел рядом, чувствуя, как напряжение между ними растёт, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. В квартире Юнги было темно и тихо. Чимин закрыл дверь, прислонился к косяку и посмотрел на Юнги, который стоял посреди комнаты, не снимая куртки, не включая свет. — Ты чего такой? — спросил Чимин, хотя знал ответ. Юнги молчал. Чимин видел его профиль в свете уличного фонаря — резкий, острый, застывший. — Юнги, — Чимин шагнул к нему, касаясь плеча. — Скажи что-нибудь. Юнги повернулся. Его глаза в полумраке казались чёрными, бездонными, и в них горело что-то, от чего у Чимина перехватило дыхание. Не злость. Не ярость. Что-то более глубокое, более тёмное, то, что Юнги обычно прятал под маской безразличия. Он не сказал ни слова. Он схватил Чимина за запястья, прижал к стене и поцеловал так, как будто хотел выпить его до дна. Жестко, требовательно, с языком, с зубами, с такой силой, что Чимин почувствовал вкус крови на губе. — Юнги, — выдохнул Чимин, когда тот оторвался, чтобы содрать с него куртку. — Что с тобой? Юнги не ответил. Он стащил с Чимина футболку, расстегнул джинсы, и каждое движение было резким, собственническим, как будто он ставил метку, как будто хотел стереть чужие прикосновения с этой кожи. Чимин позволил. Он всегда позволял, когда Юнги становился таким. Потому что это было горячо, потому что это было нужно, потому что это было проще, чем разговор. Юнги трахал его грубо, почти больно, вцепившись пальцами в бедра так, что на коже наверняка останутся синяки. Он не смотрел в глаза, не целовал, не говорил ни слова — только двигался, тяжело, глубоко, и Чимин чувствовал, как внутри разливается что-то, чему он не мог дать названия. Возбуждение? Боль? Страх? Всё вместе. Он кончил первым, вцепившись в плечи Юнги, и в этот момент почувствовал, как Юнги наконец смотрит на него — в упор, тяжело, с чем-то, что Чимин не мог прочитать. А потом Юнги кончил сам, уткнувшись лбом в его плечо, и его дыхание было горячим, прерывистым, как будто он только что пробежал марафон. Они лежали в темноте, тяжело дыша. Чимин чувствовал, как сердце колотится в груди, как болят запястья, как пульсируют синяки на бедрах. Юнги лежал рядом, на спине, глядя в потолок, и его лицо снова было непроницаемым, закрытым. Чимин повернулся к нему, хотел сказать что-то важное, но слова застряли в горле. Он не умел говорить о таких вещах. Он умел только шутить. — Ого, — сказал он, приподнимаясь на локте, и голос его звучал хрипло, но он заставил себя улыбнуться. — Тебя сегодня что, подменили? Юнги не ответил. Только повернул голову, посмотрел на него, и в его глазах было что-то, от чего улыбка Чимина стала кривой. — Серьёзно, — Чимин коснулся его плеча, провёл пальцами по ключице. — Ты какой-то… дикий сегодня. Не жаловался. Он хотел разрядить обстановку, хотел сделать вид, что ничего особенного не произошло, что это был просто секс, просто очередной раз, просто ничего не значащая ночь. Но Юнги смотрел на него, и в этом взгляде было столько всего, что Чимину захотелось спрятаться. — Ты не заметил? — спросил Юнги, и голос его был низким, ровным, без эмоций. — Что? — Чимин моргнул, чувствуя, как внутри закрадывается тревога. — О чём ты? Юнги отвернулся, уставился в потолок, и его профиль в полумраке казался вырезанным из камня. — Ни о чём, — сказал он. — Спи. Чимин хотел спросить ещё, хотел надавить, хотел понять, но что-то остановило его. Страх. Тот самый липкий страх, который он так долго вытравливал из себя, вернулся, сел на плечи, сжал горло. Он хихикнул. Коротко, нервно, как делал всегда, когда не знал, что сказать. — Ладно, — сказал он, отворачиваясь. — Спокойной ночи. Он лежал на краю кровати, чувствуя спиной тепло Юнги, которое почему-то не согревало. В комнате было тихо, только где-то внизу шумела трасса, и этот звук казался далёким, нереальным. Чимин смотрел на стену, на свет от фонаря, который падал на обои жёлтыми прямоугольниками, и думал о том, что что-то пошло не так. Что он упустил что-то важное, не заметил, не спросил, не понял. И теперь это что-то росло между ними, как трещина в стене, которую он не знал, как заделать. Он хотел обернуться, обнять Юнги, спросить, что случилось. Но страх был сильнее. Страх, что если он спросит, то получит ответ. А ответ может быть таким, что придётся что-то менять. А менять он не умел. Он умел только плыть по течению, улыбаться, шутить, делать вид, что всё хорошо. Внутри, в том месте, которое он так старательно охранял, что-то заскреблось. То самое, что он называл свободой, оказалось не свободой вовсе, а просто пустотой, которую он заполнил Юнги. И теперь, когда трещина пошла, он понял, что боится не привязанности. Он боится, что привязанность уже случилась, а он не знает, как её удержать. Чимин закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает мышцы. Сон пришёл не скоро. А когда пришёл, он был тяжёлым, беспокойным, полным черных глаз, которые смотрели на него из темноты, и губ, которые молчали, хотя должны были кричать.