Объедки

Каникулы наступили внезапно, как выдох после долгого забега. Сессия позади, проекты сданы, профессор Ли на прощание сказал Чимину что-то одобрительное, от чего Хосок чуть не прослезился, а Техён похлопал его по спине так, что он поперхнулся кофе. И вот теперь они снова у Намджуна, только вместо шумной ночной вечеринки — солнечный день, окна нараспашку, и пластинка, которую Юнги притащил с собой, крутится на проигрывателе, наполняя комнату мягким джазом. Чимин опаздывал. Как всегда. Ходил по магазинам, искал идеальный соус для чикен, который обещал принести, потому что «у Намджуна вечно всё недосолено», и в итоге купил три вида, плюс зачем-то захватил чипсы, мармелад и ещё какую-то ерунду, которая выглядела аппетитно. Ввалился в квартиру с пакетами в обеих руках, чуть не споткнувшись о порог, и первое, что увидел, — Юнги. Тот сидел на диване в своей обычной чёрной футболке, без кепки, с расслабленным лицом, и листал телефон. Весеннее солнце падало на его плечи, делало волосы мягче, а кожу — почти прозрачной. Чимин поставил пакеты на стол, не глядя, и направился к нему. Без стеснения, без сомнений, без привычной мысли «а можно ли? а не слишком ли? а вдруг он не хочет?». Он просто подошёл и сел сверху, прямо на колени, обхватив ногами, как делал это уже сотню раз за последние две недели — с тех пор, как они договорились не убегать. — О, привет, — сказал Юнги, откладывая телефон, и в его голосе слышалась усмешка. — А постучаться? — Нечем было, руки заняты, — Чимин устроился поудобнее, чувствуя, как тёплые ладони Юнги сами ложатся ему на бёдра — привычно, спокойно, без той собственнической хватки, что была раньше, а просто — держат. — Вижу, — Юнги кивнул на стол, заваленный пакетами. — Ты там всё магазины выкупил? — Почти, — Чимин сунул руку в карман джинсов, вытащил что-то и зажал в кулаке. — Слушай, я тут подумал. — Опасное занятие, — сказал Хосок с дивана напротив, но Чимин проигнорировал. — Короче, — он посмотрел на Юнги, чувствуя, как внутри разливается то самое тёплое, спокойное, что теперь было с ним всегда, когда они рядом. — Я люблю украшения. Ты это знаешь. А ты их не носишь. Вообще никакие. Даже кольцо не наденешь, я проверял. — Проверял? — Юнги приподнял бровь. — Мыл посуду, пока ты спал, и специально надел свое кольцо на твой палец, чтобы посмотреть, заметишь ли. Ты не заметил. Потом я его снял, и ты всё равно не заметил. Вообще не следишь за своими вещами, это проблема. Техён, который сидел на полу, опершись спиной о диван, поперхнулся пивом. — Ты ему кольцо на палец надевал, пока он спал? — переспросил он, и в голосе его слышалось что-то среднее между ужасом и восторгом. — Это был эксперимент, — Чимин отмахнулся, не отводя взгляда от Юнги. — Так вот. Я хочу, чтобы ты носил хотя бы одно украшение. Чтобы я знал, что ты… Он замолчал, подбирая слова. Раньше он бы сказал «чтобы я знал, что ты мой», но это было слишком, или нет? Теперь можно было говорить, но старые привычки всё ещё цеплялись за язык. — Чтобы знал, что я что? — спросил Юнги, и в его глазах была та самая мягкость, которая появлялась, только когда они оставались вдвоём, но сейчас он не прятал её. — Чтобы знал, что ты носишь что-то, что я сделал для тебя, — сказал Чимин, разжимая кулак. На ладони лежал браслет — тонкий чёрный шнур, сплетённый в незамысловатый узор. Простой, строгий, без лишних деталей. В стиле Юнги. Чимин плел его четыре вечера подряд, сидя на кухне, пока Хосок делал вид, что смотрит сериал, а на самом деле подглядывал и хихикал. Первый вариант распустился на третьем ряду, когда Чимин потянул слишком сильно и порвал нить. Второй получился кривым, потому что он отвлёкся на сообщение от Юнги. Третий — почти идеальным, но шнур кончился, и пришлось идти в магазин за новым мотком, и продавщица смотрела на его растрепанный вид с подозрением. — Юнги, — сказал Чимин, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё трепетало. — Если ты это не будешь носить, я тебя трахну. Я серьёзно. Я так замучился с этим плетением, ты бы знал. Пришлось второй моток шнура покупать, потому что я всё испортил в первый раз. И пальцы теперь болят. Так что выбор за тобой. В комнате повисла тишина. На секунду. Потом Техён заржал так громко, что чуть не опрокинул пиво. Хосок схватился за живот, Намджун закрыл лицо руками, но плечи его тряслись. Даже Джинсо, которая сидела в кресле с книгой, отложила её и улыбалась в ладонь. — Ты осознаёшь, что сказал? — спросил Хосок, вытирая выступившие слёзы. — Ты угрожаешь ему сексом, если он не наденет твою поделку? — Это не поделка, — Чимин надул губы, но удержать улыбку не смог. — Это произведение искусства. Я вложил душу. — Душа продаётся во втором мотке шнура, — хмыкнул Техён. — Заткнись, ты вообще не разбираешься в искусстве. Юнги всё это время молчал. Сидел, смотрел на браслет, на пальцы Чимина, сжимающие его, на то, как Чимин покусывает губу, нервничая, хотя пытается этого не показывать. Потом медленно протянул руку — левую, положил на колено Чимина ладонью вверх. — Надевай, — сказал он. Чимин посмотрел на его запястье — бледное, с тонкой кожей, через которую просвечивают синие вены. Никогда не носил ничего. А теперь будет носить то, что Чимин сплёл для него своими руками, мучаясь с узлами и переплетениями, пока Хосок не выгнал его с кухни, потому что «ты уже три часа сидишь над одним узором, иди спать». Он надел браслет, затянул узел, поправил. Чёрный шнур смотрелся на бледной коже идеально — просто, строго, по-юнгиному. Юнги поднял руку, посмотрел на запястье, повертел. Потом опустил глаза на Чимина, и в них было что-то такое, от чего у того перехватило дыхание. — Спасибо, — сказал Юнги тихо, только для него. — Не сниму. — Вы такие милые, что аж тошнит, — сказал Техён и бросил в их сторону салфетку. Она не долетела, упала на пол, и Чимин рассмеялся — звонко, свободно, запрокидывая голову. Юнги поймал его за талию, чтобы не свалился, и Чимин почувствовал, как пальцы сжались на бёдрах, и это было так привычно, так правильно, что он прижался щекой к макушке Юнги, вдохнул его запах и закрыл глаза на секунду. — Ладно, — сказал Намджун, поднимаясь. — Раз уж все собрались, давайте есть, пока Чимин не съел всё сам. — Я не буду есть один! — возмутился Чимин, но слезть с коленей не торопился. — Слезай, — сказал Юнги, но руки не убрал. — Не хочу. — Тогда кормить тебя прямо так? — А ты покормишь? Техён застонал, Хосок закатил глаза, но Чимин видел, как они улыбаются. И сам улыбался, чувствуя, как тепло разливается по груди, как солнечный свет падает на пол жёлтыми квадратами, как джаз течёт из динамиков, и Юнги держит его, и это — его дом. Не тот, где он вырос, не тот, откуда убегал. А этот. Здесь и сейчас.

***

Пикник они планировали две недели. Техён хотел шашлыки, Хосок — чтобы было много еды и чтобы никто не жаловался на комаров, Намджун — чтобы тихо и без споров о том, какая музыка лучше. В итоге взяли плед, корзину с едой, колонку и уехали за город, в лес, где сосны упирались в небо, а воздух пах хвоей и прошлогодней листвой. Они нашли поляну у ручья, расстелили плед, разложили еду, и Чимин, который носился по лесу как угорелый, собирая шишки и пытаясь забросить их в дупло, наконец устал и рухнул рядом с Юнги, положив голову ему на колени. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — сказал Юнги, перебирая его пшеничные волосы, отросшие за весну и теперь мягко лежащие на плечах. — А я и есть ребёнок, — Чимин закрыл глаза, чувствуя, как солнечные зайчики танцуют на веках. — Мне всего двадцать один. — Тебе двадцать один, а ты шишками кидаешься. — Это был спорт. Сверху кто-то смеялся, Техён о чём-то спорил с Хосоком, Намджун читал книгу, отложив её на траву, и никто не обращал на них внимания. Чимин любил это — быть незаметным, быть просто частью компании, частью этого дня, частью его коленей и его рук. — Юнги, — сказал он тихо, чтобы слышали только они. — М? — Расскажу тебе кое-что. Только не перебивай. И не пытайся меня чинить. Просто послушай. Рука Юнги замерла на секунду, потом продолжила гладить волосы. — Хорошо. Чимин открыл глаза, посмотрел на небо — высокое, голубое, с редкими облаками, похожими на вату. Вдохнул, чувствуя, как слова, которые он держал в себе годами, начинают выходить наружу. — Я никогда не рассказывал тебе об отце. Не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как. Его нет с тех пор, как я себя помню. Мама говорит, что он ушёл, когда мне было два года. Я не знаю, правда это или нет. Она никогда не рассказывала подробностей. Только что он был безответственным, что она одна меня растила, что я вылитый отец. И каждый раз, когда я делал что-то не так, она напоминала мне об этом. Он замолчал, чувствуя, как привычная тяжесть опускается на грудь, но рядом с Юнги она была не такой давящей. Легче. — В детстве я думал, что если буду хорошим, если буду стараться, если буду получать пятёрки, она посмотрит на меня иначе. Увидит не отца, а меня. Я учился, помогал по дому, не спорил. Но она всё равно смотрела сквозь меня. Как будто я был не человеком, а напоминанием. Ошибкой. Когда я начал рисовать, она сказала, что это ерунда. Когда поступил на дизайн, сказала, что зря трачу время. Она звонит раз в две недели, чтобы спросить, не передумал ли я. И каждый раз после разговора я чувствую себя… пустым. Как будто меня нет. Как будто я существую только для того, чтобы её разочаровывать. Юнги молчал. Его пальцы продолжали гладить волосы, и это простое движение удерживало Чимина здесь, на поляне, в солнечном свете, не давая провалиться в ту самую пустоту. — Самый глубокий кризис у меня был после того, как я расстался с Минджэ, — продолжил Чимин. — Не потому, что я скучал по нему. А потому, что я понял, что он был прав. Он сказал той девчонке, что не знает меня, и это была правда. Потому что меня никто не знал. Я сам себя не знал. Я был пустым местом, которое каждый мог заполнить чем хотел. Минджэ заполнил контролем, мама — разочарованием, школа — оценками. А когда всё это ушло, я остался один. И понял, что внутри ничего нет. Вообще ничего. Он почувствовал, как глаза начинают щипать, но не сдержался. Пусть видят. Пусть знает. — Я сидел на полу в своей комнате три дня. Не ел, не спал, просто смотрел в стену. Думал о том, зачем я вообще существую, если от меня нет никакого толка. Если я никому не нужен. Если всё, что я делаю, — это ошибка. Я не знаю, что бы со мной было, если бы Хосок не пришёл. Я просто открыл дверь, он увидел меня, не сказал ни слова, просто сел рядом и молчал. Четыре часа. А потом сказал: «Пойдём есть, я купил твои мармеладки». И я пошёл. Он усмехнулся, вспоминая тот день. Больше не больно, а как-то… далеко. Как старая фотография, на которой видно, что когда-то было больно, но сейчас это просто часть пути. — С тех пор я решил, что больше никогда. Никогда не буду пустым. Никогда не буду делать кого-то центром своей жизни. Никогда не привяжусь настолько, чтобы снова оказаться на полу с мыслью, что меня не существует. Я стал лёгким. Улыбчивым. Тем, кто не парится ни о чём. Я думал, что так безопаснее. Но на самом деле я просто снова стал пустым. Только научился это скрывать. Он повернул голову, посмотрел на Юнги снизу вверх. Тот смотрел на него, и в его глазах не было жалости. Было что-то другое — понимание, такое глубокое, что у Чимина перехватило дыхание. — А потом появился ты. И я испугался. Потому что ты смотрел на меня так, будто видел не ту пустоту, которую я показывал всем, а ту, настоящую. И я не знал, что с этим делать. Я привык, что люди видят только верхний слой — милашку Чимина, который хихикает и не парится. А ты смотрел глубже. И я боялся, что если ты увидишь, что там на самом деле, ты тоже отвернёшься. Скажешь, что не знаешь меня. Юнги наклонился, коснулся губами его лба. Не поцеловал — просто прижался, и Чимин почувствовал, как тепло разливается от этого прикосновения по всему телу. — Я знаю тебя, — сказал Юнги тихо. — Не всего. Не сразу. Но я узнаю. Каждый день по чуть-чуть. И то, что я узнаю, мне нравится. Не потому, что это идеально. А потому, что это настоящее. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как слезы скатываются по вискам в волосы. — Я тоже хочу знать тебя, — сказал он. — Весь. Даже ту часть, которую ты прячешь. — Я не прячу, — Юнги вытер слезу большим пальцем. — Я просто не умею показывать. Но я учусь. С тобой. Они лежали так долго, слушая, как шумит лес, как вдалеке смеются друзья, как ручей журчит где-то за деревьями. И Чимин думал о том, как странно — рассказывать о самом страшном и не чувствовать, что мир рушится. Как будто слова, которые он носил в себе годами, наконец вышли наружу и растворились в воздухе, оставив после себя только лёгкость. — Знаешь, — сказал он, — я был таким же ребёнком, как все. Любил лазать по деревьям, боялся собак, мечтал стать космонавтом. А потом почему-то забыл об этом. Решил, что это неважно. Что важно только то, что обо мне думают другие. А теперь… я хочу вспомнить. Каким я был до того, как стал бояться. — Вспомнишь, — сказал Юнги. — Я помогу. — А ты? — Чимин открыл глаза, посмотрел на него. — Каким ты был до того, как сбежал? Юнги задумался. Провёл пальцем по сплетению шнура на запястье. — Я любил музыку. Сидел в своей комнате, собирал биты на старом компьютере, который отец выбросил, а я вытащил из мусора. Он ругался, говорил, что это шум, что я зря трачу время. Но я не мог остановиться. Это было единственное, что я делал для себя. Не для оценок, не для родителей, не для того, чтобы быть удобным. Для себя. — И теперь ты делаешь музыку. Для себя? — Теперь — для себя, — Юнги помолчал. — И для тебя. Когда ты рядом, лучше пишется. Чимин почувствовал, как сердце пропускает удар. Перевернулся на спину, потянулся вверх, обхватил руками шею Юнги и поцеловал — легко, невесомо, пахнущее солнцем и хвоей. — Я тоже, — сказал он, отстраняясь. — Когда ты рядом, я перестаю бояться. Юнги посмотрел на него, и в его глазах было что-то такое, от чего Чимин захотел остаться здесь навсегда — в этом лесу, в этом дне, в этих руках. — Это надолго? — спросил Юнги, и Чимин понял, о чём он. — Навсегда, — сказал он. — Если ты не против. — Не против, — Юнги усмехнулся, и это была та самая улыбка, с обнажением дёсен, которая делала его лицо совсем другим — открытым, светлым, настоящим. — Тогда идём купаться? — Чимин вскочил, стряхивая с себя сосновые иголки. — Там ручей холодный, я проверял. — Ты с ума сошёл, там ледяная вода. — А ты боишься? Юнги посмотрел на него, на его сияющее лицо, на растрёпанные волосы, на руки, которые тянулись к нему, и вздохнул. — Нет, — сказал он, поднимаясь. — Не боюсь. И Чимин, смеясь, побежал к ручью, увлекая его за собой, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как сердце колотится где-то в горле, и как хорошо — просто бежать. Вместе.

***

Ночью, когда они вернулись в город, когда друзья разошлись по домам, а в квартире Юнги стало тихо и темно, Чимин стоял у окна, глядя на огни Сеула, и чувствовал, как прохлада весеннего вечера остывает на коже. Юнги подошёл сзади, обнял, положил подбородок на плечо. — Устал? — спросил он. — Нет, — Чимин откинул голову ему на плечо, закрыл глаза. — Хорошо устал. — Это хорошо. Они стояли так долго, слушая, как город шумит внизу, как где-то лает собака, как проезжают машины. Потом Юнги развернул его к себе, взял за руки, посмотрел на кольца, которые блестели в полумраке. — Я хочу тебя, — сказал он. Просто, без игры, без давления. Как договаривались. Чимин почувствовал, как внутри разливается тепло, как сердце начинает биться быстрее, но не от страха, не от тревоги — от желания. Чистого, спокойного, не требующего ничего, кроме близости. — Я тоже, — сказал он. — Только медленно. Сегодня хочу медленно. Юнги кивнул, притянул его ближе, поцеловал — не так, как раньше, не жадно, не собственнически, а мягко, изучающе, как будто впервые. Чимин ответил, чувствуя, как пирсинг в языке касается чужих губ, как пальцы Юнги скользят по спине, не сжимая, не торопя, просто — гладят. Они раздевали друг друга медленно, с паузами, с поцелуями в плечи, в ключицы, в ладони. Чимин смотрел, как Юнги стягивает с него футболку, как проводит пальцами по животу, как его глаза следят за каждым движением. Не было той лихорадочной спешки, не было грубости — только внимание. Только они. Юнги уложил его на постель, наклонился, поцеловал в шею, в грудь, в живот. Чимин выдохнул, чувствуя, как каждое прикосновение отдаётся где-то глубоко, как тело расслабляется, отдаваясь этому течению — медленному, тёплому, бесконечному. — Юнги, — сказал он, когда тот поднял голову и посмотрел на него. — М? — Никогда не думал, что так бывает. Чтобы не страшно. Чтобы просто… хорошо. Юнги коснулся его губ, провёл пальцем по нижней губе, потом по языку, касаясь пирсинга. Чимин прикусил его палец, усмехнулся, и Юнги улыбнулся в ответ — той самой улыбкой, от которой у Чимина всегда кружилась голова. — Я тоже не думал, — сказал Юнги. — Но, видимо, бывает. Он наклонился, поцеловал его снова, и в этом поцелуе не было спешки. Был вкус — кофе, кожи, чего-то ещё, что было только у Юнги. И запах — тот самый, от которого у Чимина дрожали колени с первой ночи. Чимин провёл руками по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы, как Юнги выдыхает в его губы, как его тело откликается на каждое движение. Когда Юнги вошёл в него, медленно, бережно, Чимин закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло — не острое, не обжигающее, а ровное, глубокое, как вода в лесном ручье, в который они окунались сегодня днём. Юнги двигался плавно, не торопясь, и каждый толчок отзывался где-то в груди, в горле, в кончиках пальцев. — Смотри на меня, — сказал Юнги, и Чимин открыл глаза. В темноте его глаза казались чёрными, но в них не было тяжести, не было той давящей пустоты, которая пугала раньше. Они были полны — им, этим моментом, чем-то, что не нужно было называть, потому что оно было очевидным. Юнги наклонился, коснулся губами уголка губ Чимина, потом щеки, потом века. И когда его губы добрались до языка, до пирсинга, который Чимин носил уже три года, Юнги поцеловал его туда — в маленький металлический шарик, в шрам, который остался от прокола. — Ты мой, — сказал он, и в его голосе не было собственничества. Было что-то другое — выбор. Осознанный, свободный, настоящий. — Но это не клетка. Это мой выбор. Быть с тобой. Хотеть тебя. Любить тебя. Чимин почувствовал, как слёзы подступают к глазам — не от боли, не от страха, а от того, что эти слова, наконец-то сказанные, сняли что-то, что держало его годами. Он обхватил лицо Юнги руками, провёл пальцами по скулам, по губам, чувствуя, как кольца касаются бледной кожи. — Я не уплыву, — сказал он, и голос его дрожал, но не от неуверенности — от силы, которая наконец-то пришла на смену страху. — Я здесь. Я с тобой. Я не уйду. Юнги сжал его пальцы, переплел их со своими, и Чимин чувствовал, как браслет из чёрного шнура касается его запястья. Метка. Не та, что ставят на вещь. Та, что выбирают сами. Они двигались медленно, синхронно, как будто время остановилось и не было ничего, кроме этого — их дыхания, их рук, их губ, которые находили друг друга снова и снова. Чимин чувствовал, как внутри нарастает что-то тёплое, огромное, как волна, которая поднимается и вот-вот накроет. Он не боялся. Он открылся ей, позволил унести себя, чувствуя, как Юнги сжимает его пальцы, как его дыхание учащается, как они вместе падают в эту волну — навстречу друг другу, навстречу чему-то новому, что не нужно было бояться. Потом они лежали в темноте, переплетённые, сбивчиво дыша. Чимин чувствовал, как сердце Юнги бьётся у его груди, как его пальцы гладят спину, как тепло разливается по телу, заполняя каждую клетку. — Я люблю тебя, — сказал Чимин в темноту, и слова прозвучали легко, как выдох. — Я так долго боялся это сказать, что почти забыл, как это — не бояться. Но я люблю тебя. И я не хочу больше прятаться. — Я тоже люблю тебя, — Юнги поцеловал его в макушку. — И я не хочу, чтобы ты прятался. Я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. — Всегда — это долго, — усмехнулся Чимин. — А ты не любишь долго? — С тобой — люблю. Юнги сжал его крепче, и Чимин закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его, мягкий, спокойный, без тревог. Впервые за много лет он засыпал без страха, что проснётся один. Знал — тот, кто рядом, будет здесь и утром, и завтра, и послезавтра. Потому что они выбрали это. Вместе.

***

Кофейня Сокджина была почти пуста — только их компания за дальним столиком, пар от кофе, ленивая послеобеденная атмосфера, когда никуда не нужно спешить, можно сидеть, болтать, смотреть, как солнце пробивается сквозь жалюзи, рисуя полосы на полу. Чимин сидел на диване, прижавшись плечом к Юнги, и чувствовал, как тот поправляет воротник его худи — небрежно, привычно, как будто делал это сотни раз. Может быть, уже делал. Чимин толкнул его локтем, но без злости, только чтобы показать, что заметил. — Руки убрал, — сказал он, но улыбка расползалась по лицу, и скрыть её не было сил. — Не хочу, — ответил Юнги, убирать руки не собираясь. — Вы как старички, честное слово, — сказал Техён, откидываясь на спинку стула. — Смотрите, уже поправляет ему воротничок. Сейчас начнёте друг другу суп в рот наливать. — Завидуй молча, — Чимин показал ему язык, и Техён засмеялся. — Я не завидую, меня тошнит от вашего счастья. Вы такие милые, что хочется плакать. — Так плачь, — Хосок пододвинул ему салфетку. — Мы посмотрим. Техён запустил в него печеньем, Хосок поймал, и началась обычная перепалка, кто кого куда звал и кто кому должен печенье. Чимин не слушал. Он смотрел на Юнги, на его бледное лицо, на чёрные волосы, на браслет, который виднелся из-под рукава свитера. Носит. Не снимает. И Чимин знал, что не снимет. Так же, как Юнги не снимет его с себя — это новое, спокойное, твёрдое знание, что они есть друг у друга. Намджун сидел напротив, пил кофе и улыбался в кружку. Не над Хосоком и Техёном — над ними, над тем, как Чимин смотрит на Юнги, как Юнги держит его за руку под столом, не скрываясь, не пряча. Намджун поймал его взгляд, подмигнул, и Чимин улыбнулся в ответ — открыто, светло, без тени той привычной улыбки, за которой раньше прятал всё, что боялся показать. — Чимин, ты чего такой сияющий? — спросила Джинсо, отрываясь от своего капучино. — Выиграл что-то? — Выиграл, — сказал Чимин, чувствуя, как пальцы Юнги сжимают его ладонь под столом. — Джекпот. Техён застонал, Хосок закатил глаза, Намджун усмехнулся в кружку. А Чимин смотрел на Юнги, и тот смотрел на него, и в этом взгляде не было ни тяжести, ни собственничества, ни страха. Было только то, что они оба так долго искали и наконец нашли друг в друге. Спокойствие. Доверие. Дом. — Пойдём? — спросил Юнги, не отпуская его руки. — Пойдём, — ответил Чимин, поднимаясь. Они вышли на улицу, где весенний воздух был прозрачным и тёплым, где цветущая сакура осыпалась на тротуары бело-розовыми лепестками, где солнце светило так, что хотелось щуриться и улыбаться. — Куда теперь? — спросил Юнги. — Не знаю, — Чимин взял его за руку, переплёл пальцы, чувствуя, как браслет касается его запястья. — Просто пойдём. И они пошли. Вместе. Не убегая, не прячась, не боясь. Просто — рядом. В этом городе, в этот день, в этой жизни, которую они теперь делили на двоих.