Стеклом вниз

      Тэхён просыпается от того, что за окном слишком тихо.       В последнее время это случается часто — он открывает глаза, и первые несколько секунд не понимает, где находится. Знакомый потолок, стены. Темнота, уже ставшая единственным постоянным цветом в его жизни. Шторы задернуты плотно, ни один луч не пробивается сквозь них, и он не помнит, когда в последний раз открывал их.       Рука сама тянется к тумбочке. Пальцы нащупывают край деревянной рамки. Он не смотрит на фотографию — знает, что там. Две улыбки на пляже. Ветер, треплющий волосы. Бесконечное, синее море за спинами. Они смеются, прижавшись друг к другу, и на их лицах нет ничего, кроме радости. Чистой, без примеси.       Он не смотрит, но пальцы задерживаются на рамке дольше, чем нужно.       Эти улыбки никогда не давали ему остановиться. Даже сейчас. Даже когда он уже давно не знает, зачем просыпается по утрам.       Встает он в одно и то же время, без будильника. Тело привыкло двигаться механически: ноги на пол, руки — к шкафу. В комнате холодно. Отопление работает исправно, но он давно перестал его включать. Холод стал привычным. Ким уже не помнит, когда в последний раз чувствовал тепло.       Темно-серая толстовка. Черные штаны. Все вещи в шкафу подобраны по одному принципу: никаких ярких цветов. Он не выбирает их специально. Просто однажды заметил, что в его гардеробе остались только черный, серый, темно-синий. Как будто сама жизнь вытянула из ткани все краски, оставив только то, что не привлекает внимания.       В зеркало он не смотрит. Там все равно тот же человек, которого он перестал узнавать несколько месяцев назад. Глаза без блеска. Плечи, ссутулившиеся под грузом, который никто не видит, но он чувствует его каждую секунду. Лицо, что уже давно стало чужим.       На кухне одна кружка. Одна тарелка. Одна ложка. Все стоит на своих местах, как в музее, где экспонаты трогать нельзя. Он наливает воду из фильтра, пьет медленно, глядя в окно. Небо серое, без единого просвета. Дождь обещал с утра, но пока держится, только тяжелые тучи нависают над домами, обещая, что скоро все равно промокнет.       На столе рядом с кружкой лежит пачка сигарет. Он берет ее и выходит на балкон.       С первого этажа слышно, как кто-то возится в соседней квартире. Лязгает посудой. Включает телевизор — оттуда доносятся обрывки утреннего шоу, чей-то смех, музыка. Потом хлопает дверь, и голос женщины зовет кого-то завтракать. Обычные звуки чужой жизни. Они проходят сквозь него, не оставляя и следа.       Тэхён закуривает.       Глубоко. Дым держится в легких, пока не начинает жечь. Потом выдыхает. Смотрит, как серая струя смешивается с серым небом. Вкуса он не чувствует. Только горечь в горле, которая уже стала привычной. Он не помнит, когда начал курить. До этого он вообще не курил. А потом в какой-то момент понял, что в руке постоянно оказывается сигарета. И это легче, чем сидеть с пустыми руками.       Докуривает. Тушит о край перил. Заходит обратно. На столе остается пачка. Он посмотрит на нее через секунду, уже уходя, и подумает: «Почти полная». Не помнит, когда покупал. Неделю назад? Две? Раньше пачка уходила за два дня.       Мысль гаснет, не успев оформиться.

***

      Магазин недалеко, через дорогу от дома. Маленький, круглосуточный, с одной кассиршей, которая уже перестала ему улыбаться. В первое время она пыталась: «Доброе утро!», «Хорошего дня!», «Может, возьмете что-то еще?» Потом перестала. Сейчас она просто кивает, когда он заходит. Ким кивает в ответ. Никто не произносит ни слова.       Он берет хлеб. Воду. Что-то, что можно съесть, не чувствуя вкуса — пачку крекеров, маленькую, в синей упаковке. Взгляд скользит по полкам, не задерживаясь. Овощи, фрукты, молоко — все это требует готовки, требует желания. У него нет ни того, ни другого.       У кассы взгляд задерживается на витрине с сигаретами. Пачка в кармане еще почти полная, но он все равно покупает новую. Просто потому, что так делал всегда. Кассирша пробивает товар, называет сумму. Он расплачивается картой, не глядя на экран.       На выходе останавливается.       С неба начинают падать первые капли. Сначала редкие, тяжелые, они оставляют темные точки на асфальте. Потом чаще. Люди вокруг ускоряются, прячутся под козырьки, достают зонты. Кто-то смеется, кого-то окликают, женщина с ребенком бежит к машине, прикрывая его голову пакетом.       Тэхён стоит.       Дождь попадает на лицо. На руки, сжимающие пакет с продуктами. На серую толстовку, которая темнеет, пропитываясь влагой. Он не двигается. Не чувствует холода. Или ему все равно. Внутри та же серая тяжесть, что и в небе над головой. Капли стекают по щекам, но он не вытирает их.       Секунда. Другая. Третья.       Он не знает, сколько проходит времени. Может быть, минута. Может быть, пять. Он просто стоит под дождем, глядя перед собой, и в голове нет ни одной мысли. Только белый шум, ровный, утомительный, который не прекращается даже ночью.       Потом он все-таки идет. Не быстрее, чем прежде. Просто продолжает движение.

***

      Он идет в парк. Не потому, что хочет туда, ноги сами вынесли его в эту сторону. Маршрут давно заучен: из дома направо, через дорогу, мимо высотки с круглыми окнами, потом вниз по аллее, где старые тополя еще помнят, как он бегал здесь по утрам. Сейчас они стоят голые, черные ветви тянутся к небу, как просьба о чем-то, что никогда не сбудется.       Скамейка у пруда всегда свободна по утрам. Он садится, ставит пакет рядом. Вода в пруду серая, как небо. На поверхности плавают желтые листья, сгнившие по краям. Они медленно кружатся, подчиняясь движению воды, которого он не видит. Где-то на другой стороне несколько уток спрятались под кустами, пережидая дождь. Никто не кормит их сегодня. Утки, наверное, тоже чувствуют, что день не для них.       Тэхен смотрит на воду.       Не на листья, не на отражение облаков, не на редкие круги от капель. Просто на воду. Темную, неподвижную, бесконечную. Она напоминает ему что-то, но он не может вспомнить, что именно. Или не хочет.

Внутри пусто.

      Не боль, не тоска, не отчаяние. Просто отсутствие всего. Как будто кто-то выключил звук, оставив только этот серый шум, который он уже перестал замечать. Иногда ему кажется, что он умер, но тело по какой-то ошибке продолжает двигаться. Ест, пьет, ходит. Всего навсего механизм, который забыли выключить.       Он сидит на скамейке, пока дождь не перестает идти. Небо светлеет медленно, облака расходятся, и где-то на западе появляется бледное солнце. Оно не греет, просто освещает. Тени становятся длиннее, острее. Утки вылезают из укрытия, отряхиваются, начинают копошиться в прибрежной траве.       Парень смотрит на них. Они ищут корм, переговариваются тихими гортанными звуками. Живые. Он смотрит и не чувствует ничего.       В кармане звонит телефон.       Звук резкий, чужой в этой тишине. Тэхен не сразу понимает, что это. Достает телефон, смотрит на экран. Имя: «Сонхо». Бывший коллега. Или друг? Он больше не помнит. На экране еще несколько пропущенных — от других имен, которые когда-то что-то значили.       Он не отвечает. Не перезванивает. Убирает телефон обратно в карман.       Люди перестали ему писать месяца три назад. Сначала звонили, спрашивали, как дела, предлагали встретиться. Он отвечал односложно, не соглашался, не объяснял. Потом звонков стало меньше. После они и вовсе почти исчезли. Остались только редкие сообщения: «Как ты?», «Держись», «Может, увидимся?». Тэхён не отвечает. Не потому, что обижен. Просто у него нет слов. И нет сил их придумывать.       Он сидит на скамейке, пока солнце не начинает клониться к закату. День прошел. Еще один. Он даже не заметил, как.

***

      Домой он возвращается, когда уже темнеет.       Улицы зажигаются фонарями, окна соседних квартир светятся желтым и белым. В одном окне силуэт мужчины, который ужинает перед телевизором. В другом — женщина поливает цветы на подоконнике. В третьем ребенок прижимается к стеклу, смотрит на улицу, и мать подходит, забирает его, задергивает штору.       У него темно. Тэхён не включает свет — знает, где что лежит, и ему не нужно видеть то, что его окружает. Квартира давно стала просто пространством. Стены, пол, потолок. Мебель, которую он передвинул в первый месяц и с тех пор не трогал. Ни книг на полках, ни техники, кроме телефона, чайника, телевизора и небольшой микроволновки. Ничего, что напоминало бы о том, что здесь когда-то жили.       Крекеры остаются нетронутыми на столе. Вода открыта, но он не пьет. Он просто ставит пакет и садится на стул, глядя в окно.       Снаружи снова начинается дождь. Капли стучат по стеклу, ритмично, усыпляюще. В комнате темно, только свет уличных фонарей пробивается сквозь щели в шторах, рисуя на полу бледные полосы. Они движутся медленно, когда ветер качает ветки деревьев.       Он смотрит на эти полосы, не моргая. Иногда Тэхён пытается вспомнить, когда это началось. Когда он перестал замечать вкус еды, цвет неба, чужой смех. Когда внутри стало так пусто, что даже боль ушла, оставив только эту тяжесть. Воспоминания приходят обрывками, распадаются, не успев сложиться в картинку.       Например, сейчас.       Смех. Громкий, заливистый. Девушка запрокидывает голову, волосы падают на лицо, и она их сдувает, смеясь еще громче. «Ты только посмотри на него! Он же смешной!». Показывает на кого-то — он не помнит, на кого. Помнит только ее лицо. Глаза, которые светятся. Рот, открытый в счастливом крике. Она держится за живот, потому что смех уже не помещается в ней. «Я сейчас упаду!»       Тепло в груди. Тогда оно еще было. Такое полное, такое обычное, что он не замечал его, пока оно не исчезло.       Картинка гаснет так же быстро, как появилась. Тэхён моргает. В комнате тихо. Только дождь.       Он встает, идет в спальню. Садится на край кровати и смотрит на фотографию.       Теперь он видит их. Мать обнимает дочь, обе смеются, ветер треплет волосы. Сзади — море, бесконечное, синее. Он оплатил эту поездку. Помнит, как они звонили ему каждый день, перекрикивая волны, чтобы он обязательно приехал в следующий раз. «Ты только посмотри, какая красота!» — кричала мать. «Мы без тебя не поедем больше!» — вторила сестра.       Он обещал. Сказал, что в следующем году обязательно возьмет отпуск и поедет с ними. Они поверили. Они всегда ему верили.       Он так и не поехал.       Тэхен берет рамку в руки. Проводит пальцем по стеклу, там, где лицо сестры. Потом по лицу матери. Стекло холодное, гладкое. Под пальцем — их улыбки, застывшие навсегда. Он не чувствует ничего. Только тяжесть в костях. Только холод, который не уходит даже под одеялом.       Он ставит рамку обратно. Смотрит на нее еще несколько секунд. Потом ложится.       Не раздеваясь. Свет не включает. Шторы не раздвигает.       Смотрит в потолок. Там тоже темно.       Завтра нужно съездить на кладбище. Он помнит — 15-е число. Мать умерла 15-го. Сестра — 18-го. Он ездит туда каждый месяц, но даты почему-то держит в голове отдельно, как зарубки на памяти, которые нельзя пропустить. Если он перестанет помнить, кто тогда будет помнить?       Мысль приходит и уходит. Он закрывает глаза.              Рука свешивается с кровати, пальцы почти касаются рамки. Почти. Не дотягиваются. Он оставляет их так, застыв в воздухе, как будто между ним и фотографией есть что-то, что не дает прикоснуться. Стена. Стекло. Пустота.       Снаружи дождь не прекращается. Капли стучат по стеклу, по подоконнику, по крыше. Ритмично. Усыпляюще.       Тэхён засыпает, все еще в темно-серой толстовке. Пальцы на полу, лицо повернуто к тумбочке. Дыхание ровное, тихое. В комнате нет ни звука, кроме дождя.       Так заканчивается очередной день, ничем не отличающийся от предыдущего. И такой же, как следующий.       Он еще не знает, что завтра вечером в его дверь кто-то постучит.