Вечный двигатель

Бруклинская квартира — одна из многих — была не худшим выбором. Немного обжитая — достаточно, чтобы вернуться и не делать уборку… и как и все остальные, явно кричащая о беспросветном одиночестве владельца. Наверное, Леон был наивен. Да, все еще. В его-то годы… А впрочем, в жизни он видел даже поменьше других. Ужасов на его долю пришлось столько, что врагу не пожелаешь. Фантастических и абсурдных сценариев, крепких связей, предательств, страстных ночей — все туда же. Только все одно. Пока кто-то покорял Эверест, получал второе высшее и гулял в парке с семьей, наслаждаясь маленькими радостями и брюзжа на банальные раздражители, Леон продолжал бегать по замкнутому кругу. Насыщенному, опасному… но однообразному. Пускай он ни на чтобы этот путь не променял. Кто-то должен делать грязную работу. Он для этого подходит лучше прочих. Тоскливо посмотрев на бутылку виски через стекло бара, Леон идет к проигрывателю у окна и ставит пластинку. Тихий скрежет и начавшая литься мелодия заземляют. Взгляд задумчиво провожает какую-то парочку, идущую по улице во тьме. Он ведь и сам сейчас мог быть не один… это было бы так просто. Грейс, перепуганная, выжившая, могла бы пойти с ним. Или он — с ней. На мгновение, сообщая ей, что Эмили могла выжить, он почувствовал притяжение. Помнил, что в темноте полуразрушенной базы, когда гас свет, они остались одни. Тогда он думал о том, что наступило время принятия. Сейчас — мог представить, чем закономерно, грязно и совершенно по-человечески закончились бы предсмертные часы. Девчонка выжила вопреки всему. Хотя он точно помнит, что заряжал "Реквием", прежде чем войти в особняк, та упомянула, что там был лишь один патрон. Кто из них был неправ?.. Уже было не разобраться. Но пять патронов или один, шансов у нее все равно было маловато. Если бы пришлось, он бы спас ее. Даже зная, какими словами его уже безразличное тело назвали бы близкие. Нет, срываться сейчас глупо, думает он и отходит к потрепанному, но исправно выполняющему свою функцию дивану. Возвращение не на один, а на десятки шагов, давшихся ему таким трудом. Никакого алкоголя. Никаких интрижек. Даже если на языке зудит горечь, а отброшенное все еще мерцает под трепещущими веками. Хрупкость, молодость, измаранная белая ткань… — Леон, — раздается в наушнике, который он так и не вытащил, хотя они попрощались. — Леон, ты тут? — Слушаю, — он подносит палец к уху и задевает датчик. — Я в Бруклине. Скоро ложусь. — Ты просил не говорить о ней, но… — Нет, — отрезает он устало, не позволяя Шерри договорить. — Как ты себя чувствуешь? — Я… нормально, — тушуется она. — Леон, вам придется… — Я знаю. Давай не сейчас. Конец связи, — отрезает он, и Шерри замолкает. Ему почти кажется, что она вот-вот начнет спорить, но наушник перестает шипеть статикой и отключается. Для него не секрет, о ком она хотела поговорить. Удивительно, как человек, переживший катастрофу, но прячущийся от зомби под столом и спасенный им не один раз, способен пугать его больше всех прочих. Слишком близко. Ее тепло отдает жаром столь сильным, что способно сжечь его сердце. Так непохоже на куда более привычную ему в прошлом страсть, веющую выверенным холодом. Горло саднит, но он запрещает себе пить, только крепче сжимая кулаки. Ноги сами несут к дивану, где он грузно сидит, рассматривая голую серую стену напротив. Как предсказуемо. Наивно. Глупо. Вытащив наушник, он тянется к карману и извлекает телефон. На дисплее трещина, но еще работает: пальцы сами находят знакомый номер в контактах, подрагивают, колеблются, измученно нажимают «вызов». Ответом служат бесстрастные гудки и тишина. Как пощечина, отсекающая надежду, что он все-таки ушел от изматывающего, играющего на его слабостях типажа. Им было так просто — сочинять вместе. Борьбу, принятие, победу, будущее. Темно-рыжий в кои-то веки казался теплым отблеском солнца, а не напоминанием о кислой ржавчине и крови. Леон устал. Он хочет… просто быть.