«Протокол»

      Агентство всегда выделяло специальные парковочные места для своих работников. Это было прекрасное решение для людей вроде Кацуки Бакуго – он ненавидел искать парковку на забитых улицах, к тому же, его здоровый внедорожник влезал далеко не везде.       По этой причине найти его машину оказалось просто. Здесь он должен был оставить её перед вчерашним рабочим днём.       В позапрошлом году, когда он выбирал подходящую модель, казалось, ничто не могло остановить его от покупки ярко-оранжевого Джипа. Но Киришима успел бряцнуть что-то о публичности и о папарацци, так что выбор всё же был сделан в пользу второго его имиджевого цвета.       Салон непривычно большой, всё так далеко друг от друга – как он вообще водит, лёжа?       Пахло приятно – чем-то зелёным, и вообще было чисто и аккуратно. Что вызвало бы шок у любого, кто хоть раз слышал о Бакуго, но никогда не был в его комнате.              Колени затекли. Скользко – и на полу скользко, и в руках скользко, и во рту.       Он слышит своё дыхание, когда может дышать, и чужое – порядочно сбитое, это хорошо. Ничего, что находилось дальше их двоих, он слышать не хочет и не может.              Машина заводится плавно, приятно рокочет. Он давненько не водил – его сломалась уже месяц как, но времени едва хватает на два приёма пищи в день, какой уж тут автосервис. В любом случае, ехать здесь недалеко. Агентство всего в паре кварталов от полицейского участка.       Остаётся только выехать с парковки, не задев чью-нибудь машину. Размер он чувствует плохо, а хозяин внедорожника точно оторвёт ему голову, как только увидит какие-нибудь царапины.              Во взмокшие волосы вплетаются пальцы. Он едва жмурится – уже проходили. Глотку стоит расслабить заранее.       Глаза снова мокнут, но это рефлекторное. Себе что-нибудь в горло засуньте.       Вторая рука прямо перед лицом появляется. Большой палец поддевает каплю с щеки, шрам этот поперёк ладони глаза мозолит и ещё с десяток мелких.       Воздух сырой и плотный, дышать им тяжело, и не очень-то хочется. В таких местах никогда не пахнет альпийским лугом.              Ключи он в агентстве взял. Новостей пока нет, и, если хорошо поработает Департамент, их и не будет. Но его и без того к вещам Каччана подпустили без препятствий.       Он, наверное, разозлится, разрешения сесть за руль машины у него не спрашивали.       Деку тревожно закусывает губу.       Хоть бы он разозлился.              Горло саднит ужасно, и голова вся стучит от постоянных толчков. Долго, неудобно, и, говоря откровенно, ужасно нудно. Только эти три чувства.       Глаза он больше не открывает, потому что перед ними он, и это не то, что он хочет запомнить.       Ладно, он ничего из этого запоминать не хочет. Его никто не спрашивает.              – Цукаучи-сан, это снова я, – Деку прижимал телефон плечом, потому что за руль нужно держаться обеими руками. Кресло он подвинул вперёд, кажется, на метр. До участка оставался один поворот. – Динамит ещё занят?       Он подъехал к выходу сразу, как стеклянные двери звякнули за спиной героя номер один.       Каччан выглядел ужасно.       Уставился на Деку за рулём своей машины и даже брови не поднял. Они провели в участке, может быть, часов шесть. Уже давно рассвело.              Стоило унять кашель напополам с позывом вывернуть и так пустой желудок, по щеке ещё и прилетело. Запекло и потекло – значит, какая-то царапина там уже была. Ему зеркало не давали.       А они действительно полагаются на то, что он не поедет крышей, не так ли? С каждой минутой он всё меньше уверен. Может, всё-таки стоит подорвать здесь всё до самого фундамента.       В колене стреляет, пока он пытается восстановить равновесие, и всё-таки делает то, чего так старался избежать, чтоб весь мир, блять, сдох.       Только этого ему сейчас не хватало. В любое другое время – да с радостью, но сейчас играть с задротом в гляделки он не намерен. Он даже знать не хотел, какие в его глазах сейчас эмоции, потому что своих ему хватало с лихвой. Хорошо хоть рот у него заклеен и он, слава богу, перестал мычать и брыкаться на своём тупом стуле.              У него всё ещё кровь на лице. Ничего удивительного. Каччан в жизни никого к своему лицу не подпустит, а приводить себя в порядок самостоятельно – значит смотреть в зеркало.       Деку бы тоже не хотел видеть себя после чего-то подобного.       Каччан в глаза не смотрит. Так, скорее в пространство, просто в направлении своей машины и её временного водителя.       Напоминать ему пристегнуться как-то и язык не поворачивается.              Кто угодно. Кто угодно из всех на планете, но выродок выбрал натянуть на себя именно шкуру Деку. Ничего удивительного после того, как Кацуки так рвался защитить его. Можно подумать, сам виноват, но что ему оставалось делать? Смотреть, как с Деку… Что бы они не собирались делать.       Он выглядел, как Изуку, говорил, как Изуку, пах как Изуку. И – просто отвратительно – на вкус наверняка он тоже, как Изуку. Последний способ из всех, какими он бы хотел узнать об этом.       Ботан мелькал на периферии, потому что, разумеется, они не упустили возможности дать ему лучшие места для просмотра. Кацуки просто надеялся, что он закроет свои чёртовы глаза из какого-нибудь подобия уважения, но он уже видел, что это не так.       Мысли заходили и выходили через открытые нараспашку двери – в голове кувыркалась такая сумятица. Что угодно, кроме того, что происходило перед лицом. Он готов думать о чём угодно.       Но думал о Деку.       Между ними случилось столько травмирующей, больной и нездоровой херни, что никто давно не был в состоянии понять, что между ними происходит. Но это?       Как это вообще можно проглотить?              Телефон ему выдал Деку так же непринуждённо, будто не было ничего странного в том, что он распоряжается его вещами, как ему угодно. Машина, телефон, Кацуки давно не видел свою страховку – может, задрот просто забрал его документы?       Примерно пятьдесят тысяч пропущенных на дисплее остались без внимания. Плейлист заиграл с того места, где остановился вчера по приезде на работу, Кацуки подкрутил колёсико на магнитоле ровно до того уровня, чтобы громкость не позволяла никому вымолвить и одного херового слова.       – Стой, блять, Деку!       Он сам его оттаскивает, хотя это и последнее, чего ему сейчас хочется. Ублюдок на полу перестал выглядеть, как Изуку, после пятого удара. Дело было не в пределе причуды, просто, вероятно, теперь каша в районе лица вообще мало напоминала хоть кого-то.       Кацуки не собирался смотреть в ту сторону.       – Убить его хочешь?!       – Хочу, – шумно выдохнул, сжимая сбитые кулаки.       Но больше не двигался. Кацуки знал, считает до десяти или мантру свою перебирает.       Герои не убивают. После войны им всем было тяжело. Бакуго расшатало и так хлюпенький моральный компас, а Изуку просто вешался от несмываемой с его рук крови Тенко Шимуры. Так что у них был свой небольшой свод правил. Они составили его вместе, потому что с тех пор они вообще делали вместе многое.       Неважно, почему – герои не убивают. Поэтому распороть брюхо и намотать кишки на фонарный столб нельзя, и тем более нельзя, чтобы это сделал Деку, потому что идиот сделает. А потом будет винить себя всю оставшуюся жизнь.       Бакуго старался не думать о том, как ему страшно, что Деку не будет.              – Пожалуйста, не уходи из машины, – Изуку заглушил двигатель и музыка резко умолкла. – И не уезжай в ней. Я быстро.       Это заставляет повести плечами и недовольно поджать губы. И, ладно, это заставляет нервничать. Деку и то, что он не засыпал его вопросами о самочувствии, уверениями и заверениями, обещаниями и чем-то вдохновлённо-виноватым. В конце концов Кацуки, как и всегда в последнее время, себя одёргивал. Так вёл себя старый Деку, Деку до войны.       Но ни новый, ни старый в машине его сидеть не заставят.       Ботаник уже с полной корзинкой носился, и чуть не налетел на него в отделе с молочными продуктами. Спешил.       Кацуки скептически окинул содержимое и цыкнул. Как он и подозревал, питался Деку дерьмово.       – У меня в холодильнике мышь повесилась, – он виновато улыбнулся, пока пробивал товары на кассе самообслуживания.       После того, как Изуку закинул продукты на заднее сидение, его глупое удивлённое лицо выросло в окне водительского. Кацуки не собирался сидеть пасочкой на протяжении всей дороги, куда бы они там не ехали, так что он сам поведёт свою машину. Деку соблюдал скоростной режим, останавливался на стоп-линиях за триста метров до перекрёстка и пропускал всех, кого не надо. А Бакуго чертовски хотел закрыть за собой какую угодно дверь.       – Каччан, ты знаешь, где я живу?       – В Синдзюку ты живёшь.       – Да, как и ты.       Бакуго катился по Мейдзи и мысленно матерился. Нет, он не знал, где живёт ботаник.       Когда они закончили академию, их пути разделились. Не могли не. Но Кацуки всё равно знал про Деку всё. Адрес проживания, семейный статус, разумеется, место работы и количество подопечных учеников. Просто чтобы проследить, что он не собирается вытворить чего-то… Чего-то. Это же Деку.       Потом он работал без устали и постоянно мотался на другой конец Токио, в контору «Лайтли Лэбс». Разработка костюма для Деку шла полным ходом и он на свою голову вписался в каждый её этап. С Мэй Хацуме он разговаривал больше, чем с Киришимой, своей подушкой и родной матерью вместе взятыми. Со второй девчонкой, Мелиссой Шилд, ему связываться запретили – его манера общения вкупе с японским акцентом пугала её до смерти.       И вот, после того, как он практически собственноручно втянул Деку обратно в героику, блеснул первым местом в топе и задал такой воодушевляющий новый старт, он набрал в рот воды и схватил фигуральный паралич всех конечностей.       Четыре месяца прошло с тех пор, и он не имел понятия, где, как давно и с кем ботаник сейчас живёт.       Упомянутый вздохнул тяжело и с такой позабытой усталостью капитулировал:       – Налево за парком.              У Кацуки даже мысли спорить не возникло, когда Деку просто решил везти его туда, куда ему надо. Откровенно говоря, сейчас, поднимаясь на третий этаж пешком, тоже.       Поднимались молча, разувались молча, пялились на жуткий бардак в первой комнате тоже молча. Кацуки просто скинул наручи к обуви и прошёл вглубь, ему не до этого.       Где здесь ванная?              На пластиковой полке гордо стояла одна-единственная бутылка мыльной жижи из разряда «25 в 1». Гель для душа, шампунь, средство от плесени и суспензия от кашля. Он этим и зубы чистит? Кацуки узнавал этот запах слишком хорошо – концентрат того, чем от Деку несло ещё, кажется, с академии. Вот что значит человек привычки.       Плитка с какими-то цветочными узорами, которую выбирал точно не Деку. Это была съёмная квартира, в которой он появлялся, очевидно, только для сна. Если бы Изуку занимался дизайном – Бакуго смотрел бы сейчас на красно-сине-белые полоски.       Грёбаный задрот даже постера никакого перед сортиром не повесил, ничего, чтобы взглядом зацепиться. Бакуго мылил шею уже минут пять, протирая кожу до скрипа, и если он прямо сейчас не найдёт темы для размышлений, он начнёт вспоминать.       Он грязно выругался и дёрнул кран, вставая под ледяные струи. Мыльная пена стекала по коже, не оставляя после себя никакого ощущения чистоты. Грязь была по всему телу – и это точно вина Деку и его отвратительного подбора средств гигиены, херня с шишками на этикетке ничего не смывала и оставляла после себя сальную, невидимую никому, кроме него, толстую плёнку.       Журчание воды не особенно помогало, тишина нагнетала обстановку и закричать хотелось очень сильно. Вцепился в волосы, пока тёр, кажется, выдрал пару лишних клоков.       Им в любом случае уже досталось.       Их никто никогда не трогал, он даже от карги отплёвывался уже лет с шести. Та швырнула в него расчёской и прокричала, что, раз самостоятельный дохера, справится сам. И он справлялся.       То есть, они никогда не лежали ровно, но Кацуки находил в этом с ними невероятное родство. Они были крепкими, жёсткими, и у него дома стояло несколько бутылок с уходовыми средствами только для них.       И вот, список из него и его родной матери пополнился отбитым отморозком, который тягал его за волосы для того, чтобы унизить посильнее.       Хуй ему без масла и сервировки – Кацуки чувствовал что угодно, но не унижение. Отвращение, стойкий вкус гнили во рту, ярость, страх за брыкающегося идиота, досаду и едва контролируемое желание поднять на воздух половину района – да. Но чёрта с два он будет чувствовать унижение за то, что спас Деку трижды за сутки. Четырежды, если считать то, что он не позволил ему взять грех на душу и оттащил от доппельгангера перед фатальным ударом.       Кацуки нашёл себя с растёртыми докрасна предплечьями, под всё льющей с лейки ледяной водой. В следующий раз, когда он пойдёт в душ, включит радио.       Костюм лежал на стиральной машине настолько непривлекательным ворохом, что он предпочтёт выйти голым, нежели в этом. Несло тем дерьмом, каким провонял весь склад, на котором их держали, и гарью, конечно.       Дверь в кого-то врезалась – в Деку, разумеется, и он тут же вырос в проёме со стопкой полотенец и каких-то тряпок.       Он что, под дверью стоял?       – Ты что, под дверью стоял? – Кацуки морщится. Голос звучит ужасно скрипуче и горло разрывает, как будто гвоздей наглотался. Мерзость.       – Нет, – слишком быстро отвечает задрот и испуганно окидывает взглядом фигуру в дверном проёме.       Ну разумеется, он не голый. Каччан натянул на бёдра то полотенце, что висело у зеркала. Он уже в его квартире моется его мылом, какая к чертям разница.       Деку, кажется, его взглядов не разделяет, потому что стремительно алеет и, всучив стопку белья другу в руки, ретируется.       У Кацуки почти отлегает от сердца. Пижама со Всемогущим. Он начал переживать, что Деку остепенился.       Он бы предположил, что она осталась у него со времён академии, но сели вещи очень даже свободно. Они оба ощутимо подросли, и сейчас Деку совсем немного уступал ему в телосложении. Будни классного руководителя не подразумевали его прежних изнуряющих тренировок. Бакуго бы обязательно позадирал его на этот счёт, если бы не избегал последний месяц.        Теперь такие пижамы делают с героем Деку. Нелепые и странные, такие же, как эта. У Кацуки, разумеется, есть одна. Он её не носит – освободил от упаковки, положил в шкаф и периодически долго и пристально смотрит на две зелёные складки ткани.       Деку стучал чем-то на кухне. Чайник ворчал, шуршали пакеты, Каччан беззвучно ступал мокрыми ещё ступнями за его спиной. Разгрузка осталась в прихожей, а механические части костюма оперативно сворачивались в свой чемодан по нажатию специальной кнопки, так что сейчас герой стоял в облегчённой его версии. Немного не попадал в атмосферу кухни, но, с другой стороны, Деку у плиты – повод позвать героев просто на всякий случай.       В доме успело стать чище на порядок. Непонятно, куда задрот успел упрятать весь хаос за то время, пока он был в душе. Хотя Кацуки не мог сказать точно, сколько он там тёрся. Может быть, Изуку оттого и стоял под дверью – переживал? Слушал, как вода течёт? Кацуки спас его трижды, а он волнуется – ни капли не изменился, просто невыносимый.       Перед лицом, на журнальный столик у дивана, на котором он развалился, опустилась здоровая кружка. Очень опрометчиво – подходить к нему со спины, особенно сейчас, но Деку вообще никогда с ним мер безопасности не придерживался.       Кружка до краёв наполнена тёплым, пахучим молоком и аромат от неё такой родной, что Каччан даже теряется.       Старая карга постоянно кричала. Даже тогда, когда была ещё просто мамой. Это не обязательно была ругань – все её реплики были такими. Кацуки был умным мальчиком и видел, на кого из родителей он похож больше. Мама была крутой и сильной, даже круче, чем Всемогущий в те дни, когда готовила гюдон.       И чтобы мама его услышала, ему, очевидно, тоже нужно было кричать. К сожалению, детские связки не были приспособлены для таких аттракционов. Каччан срывал горло, заболевал, выздоравливал и снова срывал горло. Мама злилась и называла малолетним балбесом, и, разумеется, кричала – и круг повторялся бесконечно. В какой-то момент в рационе малолетнего горлодёра начал появляться целебный напиток, состоящий из тёплого молока и мёда.       Мало того, что вкусно было до безумия – так ещё и молоко, как сказали по телевизору, укрепляло кости. Так что Каччан пил его кружками до тех пор, пока голос не сломался к четырнадцати – раньше всех знакомых мальчишек.       Он хорошо помнил это чувство: сорванное горло першило и болело, а тёплое молоко, стекая по стенкам, будто сращивало все трещины и оставляло приторное послевкусие. После «лечебного зелья», как они прозвали его с мамой по секрету, нужно было помолчать несколько часов, а после снова начинать вести себя, как Кацуки Бакуго.       Он только сейчас, уставившись на кружку, вспоминал, как Деку зашёл к ним в какой-то серый февраль, в пору повального гриппа, чтобы занести конспекты. Мицуки открыла дверь и, радостная от визита ненаглядного Изуку, выложила всё и про мотающего на кулак сопли Бакуго, и про напиток, который для него готовила в тот момент. Сразу после выздоровления он чуть не подорвал задротский портфель.       Рот невольно заполнился слюной, Кацуки сглотнул, гипнотизируя чашку. Он, конечно, много кричал вчера, как и всегда, но горло отозвалось острой болью точно не поэтому.       Деку знал его слишком хорошо и слишком долго. Выучил и вызубрил его, как истинный задрот. Бакуго готов ставить на то, что где-то в горе бардака здесь можно найти тетрадку с его именем на обложке. Он знал, как себя с ним вести – нет, правда. Когда он не ставил своей целью вывести Кацуки из себя, они прекрасно уживались. И Деку знал, что единственный способ позаботиться о своём друге детства – сделать это молча и испариться как можно быстрее.       Вот и сейчас задрот уже снова гремел чем-то на кухне. Запах лапши быстрого приготовления после трёх лет проживания в общежитии забыть невозможно. В «UA» была прекрасная столовая, но даже так, спускаясь в общую комнату по утрам, Бакуго всегда слышал ядрёный запах дешёвых приправ. Когда он наконец взбесился, ночные трапезники были пойманы при первой же возможности. Это были Каминари – блондинистая жертва гельминтоза, и Деку, опустошавший запасы после своих полуночных пробежек.       У идиота наверняка уже одна большая язва вместо желудка.       С самого детства молчание Деку было редким гостем. Он мог даже ни с кем не говорить, просто бормотать под нос всё, что думает, и это бесило ещё больше его радостных разговоров с Круглолицей.       А потом он заделался учителем и затыкаться разучился вовсе, ещё и манеру эту взял менторскую, говорил со всеми как с детьми малыми, раздражало ужасно.       Кацуки пил молоко и сильно хмурился, почти не замечая вкуса напитка. То, что Деку молчал сейчас, может, и правильно. Только всё равно больно.       После рекламного ролика со счастливой обладательницей чудо-швабры, стоящей с ней в обнимку, экран засветился красным цветом. Телевизор в доме Кацуки существовал исключительно ради новостей, но сейчас ему явно не до сводок. Так что он листал каналы, пока не залип на вид исчезающих на блестящем кафеле разводов.       Пачка, полная лапши, которая пахла не так уж и плохо, опустилась на стол аккурат у пустой кружки. Прозрачный пар поднимался от картонных стенок, облепленных капельками воды. Вот, что изменилось за столько лет – Деку перешёл на лапшу подороже.       Вторая, такая же, только без красных перчиков на наклейке, возникла на другом конце стола, у самого угла. Деку приземлился у самой ручки дивана, и, не смотря на него, склонился над своей лапшой.       А?       Сколько бы Каччан не таранил его взглядом, задрот был невероятно увлечён поеданием и начальными титрами этого тупого фильма, и – ха-ха! Он что, шутит? Они чувствовали взгляды друг друга через толпу, бетонную стену и весь грёбаный Хонсю, а сейчас он, типа, не замечает!?       Бакуго сидит здесь в его пижаме и пахнет ублюдской хвоей, как будто натёрся самим Деку вместо мыла. Может, задрот ему ещё и номер отдельный снимет?       – Деку, – всё ещё хрипло и крайне недоброжелательно протянул Кацуки, так и не притронувшись к еде.       Тот был абсолютно точно в курсе того, что делал – эта его виноватая морда часто маячила перед искрящимися ладонями Кацуки.       – Ты че... – у него внезапно в горле пересохло, словам всё тело противилось, но он просто не мог не озвучить это. Иначе пришлось бы остаться с этой догадкой один на один, он бы не вынес.       Он был настолько хорошего, богоподобного мнения об Изуку – о чём, конечно, никому никогда не расскажет – что отмёл этот вариант с самого начала. У него была уйма времени обдумать всё произошедшее за все те часы в полицейском участке, и думал он, разумеется, об Изуку. Потому что Изуку бы не сторонился его, даже если бы вместо спасения его жизни Бакуго ей угрожал, потому что Изуку такой понимающий и просто, мать его, святой. Но он ни разу не сделал эту тупую штуку с похлопыванием по плечу, поднимался позади ступенек за десять, и вот, кульминация – вжался в противоположную ручку дивана.        – Тебе противно?       Покадровая съемка перемены выражения лица Деку непременно стала бы достоянием общественности, если бы Кацуки когда-то вообще хотел делиться Изуку с общественностью.       – Нет, конечно нет, Каччан! Так это выглядит!? Силы всевышние, это вообще не то, что...       Он так смешно болтал руками, что можно было бы рассмеяться, не будь Кацуки зол, как чёрт.       – Тогда что у тебя с глазомером, а!? Садись сразу в подъезде!       – Я не...       Деку вскочил, нелепо открывая и закрывая рот, пока смотрел на пустое место на диване и на Кацуки по очереди. Что-то он, вероятно, понял, потому что наконец-то закрыл рот с отображением невыразимого ужаса на лице.       – Ты мне не противен! Я был уверен, что всё наоборот.       Кацуки сражался с безграничным желанием опрокинуть лапшу на зеленое воронье гнездо, которое Деку называл волосами.       Ну разумеется, ботан надумал себе какое-то адское дерьмо. Да у этого даже не было никакого смысла.       – И поэтому привез меня к себе?!       Очередное оправдание просто утонуло в жалком мычании и разведенных руках, потому что идиот сам признал, насколько он идиотский.       – Психологи не рекомендуют оставлять жертв насилия в одиночестве, но твои родители...       – Психологи!? Деку, ты что, следуешь ёбаному протоколу!?       – А чему мне ещё следовать!? Я просто в ужасе, после всего, что произошло, в академии такому не учили!       – Ну давай, расскажи мне, в каком ты ужасе, – Бакуго рыкнул, и с его горлом прозвучало это чудовищно устрашающе. Ладони аж подпекало от подавляемых взрывов, он подорвет его тупое лицо и его даже не посадят. – Следуй мне, спроси у меня, ублюдок!       Озарение на лице Деку мешалось с подозрением и беспомощностью, пока он постепенно опускал руки. Выглядел, как потерявшийся ребёнок, в глазах застыл вопрос, и, ладно уж, Кацуки позволит его не озвучивать.       – Сядь сюда, – он рявкнул, мотая рукой в сторону середины дивана.       Стоило Деку молниеносно оказаться на месте, Бакуго сам рухнул туда, почти с размаха, то ли толкая, то ли прижимаясь к идиоту боком. Его мозговые процессы всегда были слышны физически, вот и сейчас Кацуки почти ощущал вибрацию, с которой мысли ворочаются в его хаосной голове.       На экране разноцветные полоски расползись в стороны, открывая череду начальных титров. Видеоряд демонстрировал череду фотографий, сделанных более двадцати лет назад.       – Это ещё что за хрень, – лениво протянул Кацуки, хмуро переводя взгляд со старых фото всемогущего на изображения какого-то статиста. Он не видел этого фильма, а ещё, если сейчас они не сменят тему, он сделает какую-нибудь откровенную и честную глупость.       – Это «Западное сияние», – Деку смущённо прочистил горло, потому что получилось слишком пискляво. – Документальный фильм про карьеру Всемогущего в США. Его редко крутят по ТВ, последний раз видел его на премьере, на втором курсе.       – Не помню такого, – Кацуки, вообще-то, неплохо разбирался во всех существующих кинолентах про первого Символа мира.       – Я звал тебя, – Деку пожал плечами, таращась куда-то в ладони на своих коленках.       Нет ни единого шанса, чтобы Деку позвал Бакуго в кино и тот об этом позабыл, так что тот недоверчиво покосился на ботаника.       – Ты сказал, что у тебя нет времени на тупые кинотеатры и мы с «Двумордым» можем там и оставаться.       Ох, ну. Присутствие Тодороки нивелировало все вопросы. Разумеется, Бакуго отказался. На втором курсе он был уверен, что эти двое встречаются, так что чудовищно бесился. Как и на первом, когда была Круглолицая, и на третьем, когда был Ублюдок. Шинсо Хитоши он ненавидел больше всех остальных, так что над его прозвищем он даже не заморачивался.       – Каччан.       Это было долго, но Кацуки был рад, что мыслительные процессы Деку наконец вывели его к какому-то выводу. У него скопился небольшой список вещей, которые он ждал на выходе из декового рта, и будет неплохо, если он начнёт прямо сейчас.       – Ты не будешь лапшу?       За убийство с применением причуды по нынешнему законодательству ему дадут лет восемь. Если сделает это голыми руками – лет шесть, пять, если раскается. Можно было бы выйти за хорошее поведение, но он не склонен себя обманывать, его точно не будет.       Ох, чёрт. У него отнимут геройскую лицензию.       – Она остыла и превратилась в склизкое дерьмо, - он процедил сквозь зубы.       – От неё всё ещё пар идёт.       – Я не хочу есть.       – Даже если ты обедал на работе вчера, прошло уже больше двадцати часов, – Деку печально замотал головой, уже готовый к тому, что у него не получится убедить Кацуки в чём-либо. Вообще-то, его порция тоже не была съедена даже на треть.       – Деку, я не хочу класть ничего в свой рот.       Ладно, он признаёт, что запутался. Сейчас Деку заткнулся с этой виноватой миной, и Кацуки радовался и злился одновременно. Он хочет, чтобы задрот заткнулся и никогда вообще не поднимал тему произошедшего? Он хочет поговорить об этом? Он хочет, чтобы говорил кто-то один? Возможно, он просто не хочет говорить о проклятой лапше.       Всё это слишком бесит априори, а теперь он ещё чувствует, что загоняет Деку в угол. Откуда во всей этой свистопляске вообще появилось чувство вины? За что вообще? Кацуки сам не знает, что им обоим делать. Возможно, он хочет, чтобы хоть раз кто-нибудь, кроме него, знал, что делать.       – Во всём этом есть плюсы, – он устало откинул голову на спинку, прикрывая глаза. Может, он мог хотя бы попробовать позволить Деку разобраться с этим. – Мне не пришлось признаваться тебе. Ненавидел даже мысль об этом.       Едва приоткрытыми глазами Бакуго видел, как стекло вниз зелёное пятно. Деку опустил голову.       – То, что случилось, по-твоему, проще?       – Ты лошара. Мне пришлось защищать тебя. Сиди на жопе ровно и источай благодарность.       – Я бы сделал для тебя то же самое, – отрезал Деку неожиданно вкрадчиво.       Ха! Разумеется, сделал бы. Сердце всё равно приостанавливается на короткое мгновение, потому что это очень похоже на признание. Но это не оно. Кацуки чувствует, как его голова начинает легко кружиться. Просто смешно. Кажется, Деку далеко не идиот, и всё это дерьмо просто не взаимно.       – Всё решило то, кому из нас позволили говорить.       – Да иди нахуй, Деку. Всё решила моя тупая самоотверженность. Они охотились за тобой с самого начала.       Кацуки хотел разозлиться, но, кажется, сегодня он наконец увидел свой предел. Даже Великий Взрывной Убийственный Бог Динамит не мог злиться вечно, у всех были свои границы в особенно дерьмовые дни вроде этого. Силы медленно оставляли его. Он даже не знал, что с ним может случиться что-то подобное.       И его немощная злость была ужасно похожа на разочарование и тупую обиду.       Деку, блять, не имеет права говорить о том, что его чувства – просто воля случая.       Вырезки из американских интервью сменяют друг друга, Всемогущий смеётся – ещё не так раскатисто, как делал это на пике своей популярности, но уже достаточно странно. Диктор вставляет свои ненужные комментарии и объясняет, что за хер трётся рядом с героем в каждом кадре.       Диван у Деку такой мягкий, наверняка он тут и ест, и спит, прямо под свои задротские программы. Кацуки сползает по мягким подушкам медленно, почти не замечая. Его голова уже на уровне плеча Изуку, и, если честно, он просто хочет закончить этот день, привалившись к нему. Он не помнил, когда в последний раз гордость настолько не парила его мозг.       Задрот рядом кажется большим – больше, чем обычно – и тёплым. Только напряжённым, твёрдым, как бетон. Идиоту понятно, что Деку не в порядке ровно на столько же, насколько он сам, но сейчас разбираться во всём этом нет ни единой крупицы сил и желания. Его башка наверняка слишком забита виной и сожалениями для того, чтобы хотя бы посмотреть в зеркало. Они выглядят одинаково отвратно.       У Кацуки не было возможности вживую разглядеть его как следует. То есть, она, разумеется, была. Просто с тех пор, как Бакуго взял на себя роль аквариумного сома в последние пару месяцев, он ей не воспользовался. На фотографиях из интернета, которые стали появляться в новостях в огромных количествах, он всегда либо улыбался интервьюерам, либо был слишком зол надиранием чьей-то задницы.       И всё это было неправильным. На фото невозможно рассмотреть то, как человек размеренно дышит, как отводит глаза в раздумьях или как ерошит волосы на затылке.       Для Кацуки стало неприятным открытием то, что всё это тяжело разглядеть, даже если ты работаешь с человеком в одном агентстве. Разные этажи, разные смены, и, естественно, огромное количество подпевал, бессменным кольцом окружавшее объект его наблюдения.       Сейчас, когда его висок привалился к чужому плечу почти бессознательно, все прежние вопросы уходят на второй план. Ему больше не нужно разглядывать, он всем телом чувствует, как Деку дышит. Какие бы новые морщины не появились на его лице и как бы не начали хрустеть колени, Изуку остался Изуку.       Кацуки во всей идиллии не устраивало только одно.       – Деку.       Достаточно тихо для того, чтобы не заглушить диктора документалки.       Изуку мычит коротко где-то над головой, и, значит, он и сам не смотрел этот тупой фильм. Он ведь тоже смертельно устал. Как обычно, давил из себя притворство и тянутые улыбки, как будто Кацуки был каким-то благородно спасённым статистом, из тех, кому Деку обещает, что теперь всё будет хорошо. Он всё понять не мог, неужели никто вокруг не замечает того, что видит он? Его многочисленные друзья и поклонники действительно покупаются на это?       – От тебя несёт, как от помойки.       Серьёзно. Ещё хуже, чем от костюма, который Кацуки закинул в стиралку на деликатный режим час – или сколько они здесь? – назад. Его костюм выдерживал огонь, медные трубы и воду – но только если она была не теплее двадцати градусов по Цельсию. Деку-то, за исключением снятой брони, всё ещё сидел здесь в своей скорлупе.       У Кацуки не было никаких проблем с запахами пота, грязи или крови – это нормально, когда ты работаешь в условиях постоянных драк и катастроф. Особенно, если речь шла о поте и крови Деку, потому что это Деку. Феромоны это, или ещё какая богоподобная дрянь – плевать, Бакуго каждый раз заставлял себя не вести носом вслед, как грёбаная мультяшная мышь.       Но сейчас к природному запаху Изуку примешивался затхлый склад, плесневелые стены, палёная плоть и Бакуго на коленях.       Или, возможно, запах осел на его слизистой вместе со вкусом.       – О. Оу. Прости, – выдавил Деку, не двигаясь, и по его голосу легко рисовалась стыдливая краснота на ушах.       – Какого черта ты не сходил в душ? Тебе так нравится костюм?       – Нет! В смысле, ха-ха... Костюм невероятный. Просто ты здесь, и я, ну, – он так и не договорил, слабо жестикулируя руками.       "Жертв насилия нельзя оставлять в одиночестве", сказанное полчаса назад, снова повисло в воздухе. Просто идиотизм. Он и под дверью стоял, потому что ждал, что Кацуки сделает с собой какую-то тупость?       – Вали в душ и переоденься.       Никто из них даже на йоту не сдвинулся. Бакуго почти лежал, привалившись к затянутой в ткань дековой дельте. Задрот, кажется, всё ещё держал руки на коленях. Возможно, боялся пошевелиться – Кацуки плевать. Деку живой, целый, сидит рядом на диване и дышит. В их жизнях это всё – уже огромная роскошь, а роскошь не пахнет.       Если быть с собой честным до конца – а Бакуго делал это очень редко – вид Изуку в костюме действовал на него умиротворяюще. Затрагивал какую-то очень далёкую, закрытую на семь засовов часть души. Ту, которой было больно, ту, которая очень устала. Ту, которая восхищалась Деку как символом мира. Он себя с говном сожрёт, но не признается, потому что он не принцесса, а Деку не грёбаный Марио, и именно он возглавляет топ героев в этом году. Он – герой номер один по всем параметрам, как и мечтал всю жизнь. Но Деку – символ мира.       В следующем году Двумордый или Лемиллион могут ненадолго обогнать Бакуго просто потому, что не хамят журналистам, но герой Деку навсегда останется преемником Всемогущего и тем, кто Однажды Спас Мир. И кто Кацуки такой для того, чтобы аура грёбанного Иисуса Христа не действовала на него, хотя бы немного?       – Прости, Каччан, – он слышал слабую улыбку в его голосе.       Как недовольный кот, разбуженный своей живой лежанкой, Кацуки поднял глаза на шебуршащего Изуку. Тот ворочался и вытаскивал из-под него руку.       Видимо, хватит на сегодня безопасности и "всё будет хорошо" – всё же успел подумать он, прежде чем его аккуратно притянули к себе освободившейся рукой.       Это в сотню, в тысячу раз лучше. Грудь с бьющимся сердцем прямо под ухом и рука где-то на пояснице, тёплая и тяжёлая.       – Просто моя работа еще не окончена.                     Кацуки засыпал. Кто бы мог подумать, что после одного из худших дней в мире он сможет засыпать так тягуче и сладко.       Какой-то частью тела Изуку точно смог убавить громкость, потому что она доносилась до ушей Кацуки настолько издалека. Он стёк на колени Деку под вдохновлённую эпическую музыку из телека. Это было просто и желаемо. Ботан, возможно, схватил сердечный приступ, но влился в затею на сверхскорости сразу, стоило Кацуки притереться головой к бёдрам, на которых лежал. Для удобства, а не для того, чтобы почувствовать себя ещё немного ближе к недосягаемому.       Прядки волос размеренно перебирались между пальцами, кожу головы мягко массировали. У Кацуки не было сил даже на опустошающие сравнения с недавним происшествием. Это было приятно, и это был Деку, и Кацуки ровно в полушаге от того, чтобы заснуть.       Сдавленное дыхание доносилось даже сквозь фильм, хотя задрот, наверное, полагался на него. Частые вздохи переросли в стоически сдерживаемые всхлипы. Деку рыдал.       Ну, конечно, он рыдал. Справедливости ради, он неплохо держался целый день. Он не мог помешать Деку плакать из-за любой пустяковой херни. Слёзы у ботаника вшиты в генокод, хранятся в одном огромном слезохранилище в лобной доле. Там, где должен был быть мозг.       С другой стороны, у Бакуго мозг есть, и, вопреки всеобщей уверенности, он не грёбанный Тодороки – он обладает базовой эмпатией. Сидеть и смотреть, как ради тебя кто-то подвергается насилию – пиздец, как выбивает из колеи. Он злился на Деку весь день, но даже думать не хочет о том, как бы повёл себя сам. Вероятно, в такой истории просто не выжил бы никто для того, чтобы выбирать какие-то стратегии поведения.       Это, пожалуй, слишком для сегодняшнего дня. Перекидывание героизма, как горячей картошки – кто кого спасёт и успокоит, он так устал. Если Деку решил, что место Кацуки сейчас не дома, не в больнице, а в его руках – сам виноват. Принимай последствия, гладь по спине и что ещё такое охренительно-приятное и успокаивающее он там делает.       Только пусть не плачет. Ну пожалуйста.       – Не реви.       Он не был уверен, дотянется ли его рука. Но пальцы сонно мазнули аккурат по мокрой щеке, ткнули колючий подбородок самой костяшкой, и без сил свалились вниз, оставаясь где-то на животе.       

***

             Обычай просыпаться от кошмаров настолько сросся с обыденностью, что подскакивать и тяжело дышать даже как-то лень.       Кацуки открывал глаза по одному, искривляя лицо в непередаваемой гримасе отвращения к пробуждению и всему, что с ним связано. Ощущения подсказывали, что он провёл на этом диване две сотни лет, порос мхом и разучился двигаться. Плечо ныло от оттока крови и шея подавала недвусмысленные сигналы. Чужая квартира неожиданностью не стала, дома он спал в полном комфорте, на спине, под утяжелённым одеялом.       А не на боку под звуки шкварчания масла за спиной и вечернюю сводку новостей. Хотя здесь одеяло тоже присутствовало, как и подушка под головой. Она, правда, была не тем, на чём он засыпал на самом деле. Может, всё-таки приснилось?       Деку солил омлет и совершенно не слышал посторонних шагов. Может, тоже сонный или усталый, как чёрт, а может, просто не напрягался от присутствия Кацуки в его квартире. И наконец-то он выполз из супергеройского костюма.       За окном ни зги не видно, диктор кончает с новостями, и, если их было не много, то сейчас только начало девятого часа. Сбитый режим – адский геморрой, но это меньшая из его проблем, честно. После того, как научился стоять, ходить и дышать заново, Бакуго сумел проковылять к столовой стойке, за которой вертелся Деку.       – Ты теперь умеешь готовить, – по-утреннему сипло, хоть сейчас было ничерта не утро, заметил Кацуки, выдавая своё местоположение.       Изуку дёрнулся вместе со сковородкой, но его мозгов хватило остановиться до непоправимого. Все они так дёргались. Фартук в клеточку свидетельствовал о всех прежних кулинарных провалах россыпью плохо выстирываемых пятен.       – Я могу поджарить яйца, Каччан, – он в смятении вернулся к плите. – Мне двадцать пять лет. Я ведь как-то выживал.       Бакуго чувствует себя малолетним идиотом из-за того, что ему обидно. Так отчётливо голос Деку в голове договаривает «выживал без тебя» и послать его хочется по-настоящему. Но не за что.       Омлет пересоленый, но это всё равно самое вкусное, что Кацуки ел за последние тридцать часов, потому что за это время он не ел ничего. Сейчас, когда стресс притупился мёртвым сном и вчерашние события ещё отсвечивали только разрозненными эфемерными обрывками, чувство голода наконец пересилило все возможные причины воротить нос. Он бы съел ещё три такие же порции, и был в шаге от того, чтобы беззастенчиво об этом сообщить, но прежде наткнулся на Деку лицом к лицу.       Дрожь по холке пробежала, он так не выглядел со времен его самоволки на втором курсе. То есть, конечно, бывали дерьмовые дни – и война, и преподавательская практика – целиком – но таких мешков под этими большими глазами он не видел очень давно.       Сколько же вечеров он провёл, пытаясь понять, разобрать этот взгляд по полкам, перестать оскорбляться, как дитё малое, и научиться принимать руку задрота, когда он смотрел на него вот так. И всё равно это уязвляло, всё равно заставляло чувствовать себя последним слабаком.       Кацуки так и не довелось встретить кого-то вроде Деку за свои годы. Он обладал слишком подавляющей аурой для того, чтобы это могло оставить равнодушным даже Бакуго. Обычно она принимала форму нестерпимо-яркой солнечной энергии, от которой глаз не оторвать – стой, заливайся слезами и выжигай сетчатку. Прекрасный атрибут для Символа Мира. За исключением того, что в дни вроде сегодняшнего, когда от Деку отчаянием несёт за милю, тебя клонит к земле его неподъёмным внимательным взглядом и даже плечи расправить удаётся с трудом.       Бакуго очень захотелось уйти, хоть голод ещё и крутил желудок. Всё было неплохо до того момента, как Деку вытаращился на него, как на великомученика. Он мог бы поесть свой вечерний завтрак на кухне с Деку, представляя, что ему просто приснился охерительно страшный кошмар, ещё хотя бы несколько минут. Мир бы не рухнул.       «Это телефонный звонок! Это телефонный звонок! Это…»       Деку выхватывает телефон из внутреннего кармана, не глядя поднимает трубку. Почти сразу отдёргивает от уха, легко морщась.       – Да, мы у меня дома, – Бакуго отчётливо слышит ор Киришимы, но по ту сторону трубки разрывается явно не он один. – Ну, потому что вы вообще не должны были узнать… – ему приходится отдалить телефон сантиметров на пятнадцать. – Да. Я понял. Хорошо. Да. Да. Я не… – Деку бросает на Кацуки почти испуганный взгляд, – это же Каччан, Красный Бунтарь, я не могу заставить его…       – Совсем охуел?!       Бакуго выхватывает телефон из задротских рук слишком быстро и грубо, чтобы тот успел ему помешать.       – Приказываешь мне через Деку?!       «А как ещё до тебя докричаться, а!? Тебя на связи нет со вчерашнего вечера! Мина тебе все трубки оборвала!»       «Не круто, Бакуго!»       – Заткнитесь нахер! Не беру – значит так надо. Съебитесь в закат и займитесь работой, – Кацуки кривится, как от лимона, и готовиться сбросить звонок посредством подрыва мобильного устройства, но последующие слова отменяют запуск детонации.       «Мы пытаемся! Твоя смена началась полтора часа назад. Ни костюма, ни записки! Что у тебя случилось, как ты к Мидории забрёл? Ты в порядке? Еле вышли на тебя!»       Бессильное мычание вырвалось само собой, ладонь плюхнулась о лоб. Какой сегодня вообще день? Среда, вторник? В тот проклятый вечер его рабочий день был уже закончен, и всё произошедшее – даже не повод для сверхурочных.       – Кто-то вышел за меня? Отлично, я буду через тридцать минут.       Чего с ним не случилось, пусть идут в задницу. Идиоты точно не захотят знать.       Дерьмо, ему не просто придётся гонять в мокром костюме – повезёт, если он не задохнулся в машинке. Наруч после вчерашнего вообще только один, нужно кинуть запрос в мастерскую, их долго изготавливают.       На входе в ванную комнату он поскользнулся на мокром полу и чуть не вспорол нос плиткой, но вовремя поймал полотенцесушитель. Он был слишком горячим для того, чтобы это прошло безболезненно, но плевать. На нём, абсолютно сухой, висел и пах лавандовым порошком его костюм. Под ним – ещё мокрое дековское обмундирование.       В груди мимолётно кольнуло, отчего неясно. Как-то слишком нереально смотрелись их вещи на одной сушилке, не по-настоящему, и вообще, у него слишком мало времени на это.       Крепкое словцо вырвалось само собой, когда, после того, как уже натянул штаны, заметил в проходе Деку с хмуро сведёнными бровями. Всё ещё этот взгляд, как на псину подбитую, и Кацуки вылетел, ощутимо задевая плечом загородившего проход.       Ни у телека, ни на кухне, ни на тумбочке у входа его ключей не оказалось. В тачке телефон, лицензия, и, наверное, ещё какое-то нужное дерьмо, он не помнит.       – Мои ключи.       Деку стоит, сложив руки, в прихожей, и смотрит на Кацуки, как на проблемного ребёнка. Ох, к чёрту! Ему хватило этого дерьма от учительниц по японской литературе!       – У меня в кармане.       – Деку.       – Тебе нужно не на смену, а в больничное крыло, – Деку легко качает головой и очень непохоже, чтобы его руки собирались доставать что-то из своих карманов.       – Так хер-ли ты меня туда не отвёз, – Бакуго рычит, пробираясь мимо него к своим ботинкам в узком коридоре.       – Возьми больничный, в отчётах зафиксирована уважительная причина.       – Расскажи мне, блять, что делать, – Кацуки затягивает шнурки на берцах с такой силой, что ступни отнимутся, и рёбра болят слишком подозрительно остро, но всё, что он хочет сейчас – захлопнуть за собой дверь и уйти от вот этого вот слепящего зелёного прожектора.       – Я не отдам тебе ключи.       Деку, походу, забыл, что он беспричудный, или успел налакаться из источника вечной жизни за эти шесть лет. Потому что, даже если сейчас Бакуго не намерен взрывать его лицо, задрот об этом не знает. По воздуху он доберётся даже быстрее. Вопрос в штуку йен штрафа за нарушение городского спокойствия, а, если встретит по дороге какого-нибудь воришку, и вовсе спишет на контрмеры.       В любой другой день он бы подорвал задрота и сломал обе руки за подобные ультиматумы, а ключи бы достал хоть из жопы, но не сегодня. Не сегодня, и, начиная отсюда, скорее всего, уже никогда.       Он тянется за наручем – это последнее, что ещё удерживает его здесь. Деку совсем рядом, но пусть только попробует остановить его снова, и Кацуки за себя не отвечает.       Изуку не шевелится, но отражение в зеркале предстаёт перед Бакуго в полный рост и он всё-таки замирает. Полный апокалипсис. Киришима сожрёт его допросами.       Чёрт, как же удобно было носить маску. Отказаться от неё было роковой ошибкой – да, теперь он меньше походил на злодея, но в прежние времена на его лице могло не быть живого места, и никто не приставал к нему с расспросами. Спасибо на том, что остальная часть костюма исправно выполняла свою работу.       Как будто наглядной презентации было мало, Деку многозначительно таранит его взглядом со стоическим «А я о чём тебе говорю» и красноречиво молчит.       Дьявол, да он пойдёт в этот херов патруль просто из принципа.       – Мне не нравится, что ты идёшь на работу, – наконец заключил Деку, как будто это не было очевидно.       – Мне вообще много чего не нравится.       – Каччан.       – Деку, заткнись, – Кацуки вытянул обе стороны высокого воротника вперёд и клацнул кнопками. У него выходило почти не рычать, но ботан уже порядочно выводил его со своей мнимой заботой. Кацуки давно не школяр, он прекрасно знал свои пределы и мог понять, когда подходил к грани. Даже если сейчас он действительно балансировал на ней, он не собирался делать этого здесь. – Ничего критичного не произошло.       – У тебя не получится просто задавить это.       Давай, задрот, прибавь сочувствия в голосе еще немного и Кацуки подорвёт входную дверь. Он почему-то был уверен, что та закрыта на ключ.       – У меня что-то не получится? Ты держишь меня за дерьмо, если думаешь, что подобная херня может подкосить меня, – Бакуго расправляет плечи и ровняет спину так, будто швабру в задницу вставили, и сразу кажется существенно больше. Со стороны Деку было бы мило испугаться и заткнуться, но, разумеется. – Я всё ещё номер один, а ты болтаешься в двадцатке.       Это была не совсем правда. Они оба знали, что Изуку обгонит Хоненуки в этом сезоне и войдёт в десятку, но до официальных результатов рейтинга оставалось около полутора недель. Деку начинал далеко не с низов благодаря своей бешеной репутации, но, разумеется, не появился на первом месте сразу же, стоило надеть костюм. За четыре месяца он миновал около двадцати позиций, пока разбирался, как правильно пользоваться костюмом и возвращался к своим тренировкам.       Это был удар ниже пояса, даже несмотря на то, что Кацуки знал – пара месяцев и Деку задышит ему в спину.       – Каччан, речь идёт не о рейтинге! – его наконец перекосило. – Это произошло между нами двумя, и наша работа вообще здесь не при чём!       – Наша работа пиздец, как причём здесь, тряпка, – выплюнул Кацуки, разворачиваясь всем телом. Если Деку решил натянуть взрослые штанишки и поспорить с ним, что ж, он слишком осмелел за годы без него. – Мы оба облажались и подставили спины. У тебя забрали костюм и ты стал чертовски бесполезным куском неудачника. Я, – он ткнул большим пальцем в свою грудь, совсем не спотыкаясь на этих словах, – сделал всё, чтобы защитить тебя, как грёбаного гражданского, потянуть время и провести операцию по спасению и ликвидации террористов. Это всё, что случилось вчера. Ты усёк?       Деку отшатнулся от стены, делая шаг на встречу, и чёрта-с-два Кацуки отшатнётся, но вид надвигающегося злого задрота правда горячит кровь.       – Большой и сильный Кацуки Бакуго будет врать себе о том, что не переживал кошмара наяву, потому что правда сломает его, а!?       В маленькой прихожей слишком мало пространства для их совместной ярости, и это чувствуется. Стены со всех сторон делают только хуже, он никогда не был жертвой клаустрофобии, но подобная обстановка всегда капает по мозгам перспективой разнести всё к херам.       – Ты пошёл на такую жертву ради меня, но не можешь просто поговорить со мной? Это для тебя слишком?!       – Деку! Послушай себя, блять, что ты мне предлагаешь?! Сесть на кухне, заварить чай с ромашкой и рыдать в твоё плечо о том, как грязно и мерзко я себя чувствую?!       Бакуго подавил досадливую гримасу, потому что это не то, чем он собирался крыть задрота. План предполагал только сарказм и оскорбления, ну да к чёрту. До полного падения ему ещё не хватало брать слова назад.       Деку напротив медленно разводил руки, и, как за верёвочки, с ними картинно медленно открывался его рот.       – …Да?!       Кацуки практически развил свою причуду до дистанционных взрывов, пока они смотрели друг на друга в этом коридоре. Деку не намеревался отступать с этой тупой затеей, как будто не видел в ней никаких изъянов. Это какой-то совершенно новый уровень того, как его можно недооценить. Кацуки просто заставит его пожалеть.       Он с грохотом запустил вновь снятый наруч в обувь на пороге. Чёрта с два он будет снова стягивать берцы, сейчас любая вещь, какой коснётся, рискует разорваться и истлеть. Он грузно затопал в сторону кухни, сметая плечом жалкого ботаника.       Возможно, эта дерьмовая пластиковая дверь потрескалась после того, как Бакуго прикрыл её за собой.       Задрот объявился на пороге только спустя минуту или две, таращился в затылок, наверное, Кацуки было плевать. Он раскалял чайник без помощи плиты и был охренительно занят.       – У меня нет чая с ромашкой.       – Заткнись нахуй, Деку.       В шкафчике над столешницей были банка растворимого кофе со счастливой рожей Ингениума и какой-то дерьмовый пакетированный чай. Бергамот, «Эрл Грей», плевать – в любом случае, херня в пакетиках ничего общего с надписью точно не имела.       Деку ещё с академии пил сладючий чай, видимо, чтобы взбодрить свою вечно уставшую задницу. Кацуки со зла опрокинул в кружку три ложки с горкой из сахарницы. Может, сахар простимулирует хотя бы один процесс в зелёной башке.       Обе чашки стукаются о стол так сильно, что часть напитка выплёскивается через стенки. Кожу печёт, но плевать, он уже обжёг её, пока грел чайник. Деку наконец-то выглядит испуганно и лупит на него в нервном ожидании.       Вкус – полный провал, ничего общего с настоящим чаем. Кацуки как-то хлебнул воды из-под акварели в папином кабинете, вкусовые сосочки тогда скукожились также.       – Я не знаю, когда это дерьмо началось, – он начал с рычанием и не собирался сбавлять темпа, – но понял это после того, как закрыл тебя собой. Точнее, когда проснулся после комы и даже так сразу подумал о твоей тупой башке.       Деку хотел откровений? Бакуго, блять, будет лучшим в любой херне, что бы то ни было. Деку навсегда заткнётся, потому что не сможет выдавить ничего достойнее протяжного мычания в ответ на его слова, как происходило всегда.       Ну, возможно, не всегда. В любом случае, сегодня оно было обязано.       – Потом всё становилось только хуже, потому что ты не валил из моей головы. «Каччан потрясающий» – как заело, что в четыре года, что на первом курсе, что на третьем. Ты всегда смотрел на меня одинаково, даже когда я сдох, думая о тебе вместо всего мира, и воскрес с этим же, твой взгляд не изменился. Только я был тем, кто хотел видеть в этих переглядках другой смысл, это занимало все мысли и мешало вообще всему, из-за тебя, блять, всё шло наперекосяк, – Бакуго потёр ноющую от напряжения переносицу и постарался вдохнуть воздух как можно тише, чтобы не дать понять, насколько задыхается от всей этой тирады.       – Что тогда, что сейчас, Деку. Ты держал меня в этой неопределённости с самой школы, и не пизди мне, что не знал, что делаешь. Мы оба знаем о том, что между нами происходит… – он скривился и сделал такой жест рукой, будто намеревался что-то раздавить. – Что-то. Но я не знаю, что это значит для тебя. Вот и сейчас, ты не говоришь ничего, но смотришь так, будто готов на всё, и я не понимаю, вина это или ещё какое твоё дерьмо. И я знаю, что не заслужил ничего хорошего от тебя, ладно? Но ты ни любви моей не отвечаешь, ни ненависти, вместо этого ты бесишь меня и говоришь о грёбаной лапше. Вчера, когда меня отвязали от стула, я подумал о том, что наконец перешагну это, что ты съебёшься из моей головы, потому что я должен был возненавидеть тебя после подобного, но знаешь, что? Я сижу на твоей грёбаной кухне, потому что ничего никуда не делось. Только добавилась тонна грязи, во мне столько отвращения и я даже не понимаю, к чему!       Деку не отшатнулся, когда он всплеснул руками и разбросал сеть искр вокруг, Бакуго весь трещал, как бенгальский огонь, только выстиранные вещи снова пропитывались нитроглицерином.       – К себе, или к тому выродку, или к тебе, или ко всему этому дерьму целиком. Даже говорить мерзко, потому что горло как кошки драли, и ты знаешь, как я терпеть не могу выворачивать себя наизнанку, но я постоянно делаю это с тобой, вот и сейчас… Вот же блять.       Изуку в два бутылочных дна вместо глаз таращился в ответ и не шевелился. Секунда, две, десять. Ладно, это было то, на что Кацуки рассчитывал, но задрот даже не попытался раскрыть рот. Кружки так и остались стоять, полные чая, поверху переливалась химозная плёнка.       К чёрту. Почему из них двоих только Кацуки вечно этим занимается, разве не Деку здесь проклятая плакса?       – Вот и поговорили.       Чай горячий, ещё отпускает струйку пара. Язык и горло ошпарило, но это не остановило крупные глотки. Даже хорошо – шершавые ожоги перекрывали все следы, о которых он бы очень хотел забыть.       Деку молчит, как истукан, чай допит, а Кацуки в обуви на чужой кухне, это некультурно, в конце концов. Наконец-то можно уйти.       Его хватают за руку в тот момент, когда Кацуки разворачивается, и это, вообще-то, прекрасная позиция для того, чтобы одним рывком швырнуть кого-то прямо в столешницу, но пока он просто предупреждает.       – Я тебя покалечу.       – Каччан… Ты такой смелый.       Кацуки готов взвыть, потому что Деку нихрена не понимает, если собирается снова заливать ему про то, какой он невероятный. Он давно наелся этого по горло, это всегда похвала и никогда приглашение, Бакуго мог быть лучшим на планете во всём от ракетостроения до макраме, но последним сообщением в их диалоге всё равно останется пожелание удачи в день их выпускного.       Деку поднялся, всё не выпуская его, и, чёрт, конечно Кацуки не покалечит его, только не тогда, когда он стоит так близко и держит его руку.       – Я так трусил, что не хотел копаться в этом, с тех пор, как ты признал меня, я ужасно боялся потерять твоё расположение. В смысле, – он дёрнул голову вверх, но так и не встретился глазами с Кацуки, прячась за чёлкой, – мне не с чем было сравнить! Я привык к невзаимности, я мог задавить что угодно, лишь бы не лишаться тебя. А потом ты стал героем, а я так и остался в академии, смотрел на тебя по телеку, ты знаешь… Ты прав, я всегда смотрел на тебя одинаково, что в детстве, что сейчас. Это просто стало частью меня – любить и восхищаться тобой, как моргать, у меня никогда не возникало сомнений. И на выпускном мне казалось, что я просто обязан был сказать что-то, ты смотрел на меня так, будто ждал чего-то, но я потерял силу и снова стал… – Деку зарылся лицом в свободную руку, пропуская беспорядочные вихры чёлки сквозь пальцы. Он не замечал, как сильно сжимал руку вокруг чужого запястья, но Кацуки сейчас настолько плевать. – Я идиот, Каччан, я всё понял вчера, и ты верно кричишь на меня. Но я даже не знаю, как ты можешь находиться со мной в одном помещении после всего, нужны ли тебе мои признания теперь, и…       Под конец Деку совсем залепетал, даже не замечая, как говорит всё тише, но Кацуки-то прекрасно всё слышал. Потому, что перестал дышать ещё примерно на середине чужой исповеди. Два огромных – всё ещё – испуганных глаза наконец подскочили на него, когда Кацуки свободной рукой сгрёб фартук и дёрнул на себя. Он почти мог чувствовать всклокоченную зелёную чёлку на своём лбу, но сейчас его больше занимал лепет задрота.       Нужно ли ему признание?!       Бакуго требовательно уставился глаза в глаза. Возможно, он бы мог обмануть кого-то этим угрожающим видом, но из всех людей – точно не Деку. Ботаник точно раскусит его убийственно-жалкую нужду, и это будет чертовски к месту сейчас.       – Ну, – он тряхнул фартук в нервозном нетерпении.       – Я люблю тебя, – испуганной скороговоркой выдал Деку, не смея сводить с него свои блюдца.       Вне контекста Кацуки бы непременно почувствовал себя каким-то насильником и даже устыдился глубоко в душе, но сейчас он ощущал только смертоносный бег сердцебиения финалиста марафона. Алые глаза тяжело прикрылись, несколько глубоких вдохов по разученной техники, если быть честным, нихрена не помогли, но Кацуки может это понять.       Чужой глоток слишком оглушает в череде глубокого дыхания, Бакуго открывает глаза, перед которыми всё ещё стоит Изуку, по всем признакам на грани сердечного приступа.       Его волосы действительно щекочут кожу на лбу, они стали заметно ближе. Возможно, Кацуки завалился вперёд от облегчения, может, Деку так трясёт, что он перемещается в пространстве, как ревущая стиральная машинка.       Бакуго и сам сглатывает, когда замечает декову прокушенную от нервов губу, и сейчас они точно движутся оба, причина одна на двоих и кристально-ясная.       Вместе с глотком вязкая слюна застревает в горле, у Деку губы блестящие и розовые, и Кацуки резко дёргает своей рукой.       Он зажимает себе рот в последний момент, отшатываясь назад, и ловит на себе болезненно-непонимающий взгляд. – Давай выпьем, – от балды выдаёт Кацуки, заставляя себя держать зрительный контакт. – Мне нужно… Я хочу проспиртоваться. Те самые, розовые и блестящие, на мгновение приоткрываются. Изуку понимает слишком хорошо, как всегда, от этого, впрочем, не лучше. – Ты не хочешь сейчас, конечно, – он снова делает эту тупую штуку, когда поднимает ладони и машет ими, и Кацуки всегда хотелось перехватить их в этот момент. Сегодня, он, наверное, наконец-то может? – Я хочу! Блять, Изуку, я десять лет, как хочу, просто… Я не хочу прикасаться к тебе губами сейчас. Я не. Он отрывисто закончил. В голове вертелось множество эпитетов, какими он мог бы назвать себя теперь, и ничего из этого он не хотел озвучивать. Тем более не хотел делиться этим с Изуку, потому что так он только продлит существование этой заразы. Она комфортабельно пустит корни в повсеместное чувство вины Деку и навсегда закрепиться во взгляде. И Бакуго слишком крут для того, чтобы позволить происшествию одной ночи испоганить что-то настолько ценное. Он просто создаст столько счастливого дерьма, что они оба будут вынуждены забыть об этом нахер.       – Каччан.       Прикосновения пальцев Изуку к лицу ощущаются одновременно слишком ново и правильно, и Кацуки отдаёт этому жесту всё своё внимание, уходя от навязчивых мыслей. Это стоит того, потому что взгляд, который дарит ему Деку, воскрешает из мёртвых, питает живительной силой и лечит опухоли – вот так чувствует себя Бакуго, пока его щеки аккуратно касаются.       – Я хочу поцеловать тебя, и мне плевать на всё остальное. Просто, чтобы ты знал.       Кацуки знает. Он соврал бы, если бы сказал, что от этого не проще. Но перешагнуть через себя всё равно не удаётся. Он слышит запах молока с мёдом и всё равно уверен, что пахнет от Деку, хоть он и выпил целую кружку, потому что это совсем не вяжется с тем, как Бакуго себя чувствует. Изуку достоин стократ большего, чем поцелуй через силу просто потому, что кто-то пытается доказать себе, что он в порядке. Потому что, ладно, хорошо, Символ Мира, Кацуки не в порядке.       – Нам незачем спешить, – мягко, почти воркует Деку, медленно подтягивая Кацуки к себе.       Объятия расслабляют их обоих. Бакуго чувствует, как сила мягко оставляет напряжённое тело, чужие мышцы через два слоя одежды тоже обмякают. Деку был слишком мягкий для человека с таким телосложением, но это, пожалуй, можно обдумать в другой раз. Может, в этом состояла его скрытая до сих пор врождённая причуда.       Можно ли было назвать то, что происходило между ними ранее, настоящими объятиями? Бакуго привык думать именно так, потому что ему не с чем было сравнивать тот контакт, что возникал между ними на поле боя после напряжённых сражений. Дотащить товарища на исходе собственных сил до медпункта или секундным рефлексом сбить с ног, уходя из под обстрела – не объятия, Кацуки не идиот, но это максимум, на который он мог рассчитывать. И он ни в какое сравнение не шёл с тем, что происходило сейчас. Он бы задержался здесь на пару лишних суток или десятилетий.       – Я возьму выходной, – слова заглушились в шее Деку.       Если Шишимура уже вышел за него, то он всё равно будет торчать ему целый патруль, разве не так? Улицы города уже давно не кишат преступниками для того, чтобы Кацуки не мог профилонить одну смену.       – Хорошо, – выдох облегчение окатил ушную раковину. Губы Деку были у самого уха.       – Если его возьмёшь ты.       К счастью, Деку не затратил на сомнения больше пяти секунд. Бакуго сомневался, что мог бы рассердиться всерьёз прямо сейчас, но задроту всё равно следовало бы прислушаться к инстинкту самосохранения хоть раз.       – Хорошо.       – И мы досмотрим тот тупой фильм, но ты купишь нормальных продуктов и я приготовлю настоящую еду.       Кончиком ушной раковины Кацуки почувствовал, как Деку улыбается, потому что его губы мазнули по чувствительной коже. Это определённо станет вещью, ради которой Кацуки мог бы сражаться изо дня в день.       – Хорошо.