Никто не спросил, как ты

Ночь наступала медленно, неумолимо — как приговор, которого не избежать. Я стоял и просто пялился на кровать. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. В горле застрял ком — густой, горький, замешанный из мыслей и желчи. Мне пришлось лечь. Я попытался закрыть глаза, но организм будто сам сопротивлялся — каждая клетка кричала: не спи, не отключайся, не смей. Тик-так. Часы пробили полночь. За дверью раздались шаги. Тяжёлые, неровные. И это не было видением — я знал эту походку. Дверь распахнулась. На пороге стояла знакомая фигура — покачивающаяся, заполнившая собой весь проём. Комнату наполнил запах алкоголя — резкий, кислый, въедающийся в стены, в кожу, в память. Дядя. Он поставил бутылку на столешницу, небрежно, со стуком, и произнёс: — Люська-то защищает тебя… но ты ведь ей не скажешь. Как всегда, да? Я вскочил с кровати. Движения были паническими, дёргаными — мой мозг не понимал, что делать. Бежать. Бежать. Я попытался выскользнуть из комнаты, но он схватил меня — двумя руками за талию, крепко, как хватают добычу, — и прижал лицом к стене, попутно стягивая с меня футболку. Ткань задралась, впилась в шею. Его руки прошлись по моей груди — грубо, по-хозяйски, оттягивая соски до боли. Холодная штукатурка впилась в щёку. Я чувствовал снова этот запах — запах перегара и немытого тела. Я не мог кричать. Не только потому, что он закрывал мне рот своей тяжёлой, потной ладонью. Я чувствовал этот солоноватый привкус — его грязь на моих губах. Его ногти впивались мне в щёку, оставляя полулунные следы. Я боялся. Боялся за бабушку — что её хватит сердечный приступ от всей правды. От того, что её же сын насиловал и продолжает это делать — со своим же племянником. А мама… она просто не придёт. Никогда не приходила. Бляшка ремня ударилась об пол — глухой, металлический звук, от которого внутри всё оборвалось. Он что-то говорил — я слышал его голос, но слов уже не разбирал. Слёзы застыли в глазах — горячие, непролитые. Я не сопротивлялся. Не было смысла. Он был сильней. Выше. Тяжелей. Мои руки пытались найти точку опоры на стене, но я будто проваливался сквозь неё — в никуда, в пустоту. Хлюпающий звук раздался в комнате. Он плюнул себе на руку — и этой влажной, тягучей слизью, в которой смешались остатки ужина и спирта, провёл между моих ягодиц. Толстые, грубые пальцы вошли внутрь — резко, без подготовки. Тупая боль отрезала меня от реальности. Мышцы сжались вокруг, их сводило от боли и отвращения. Я чувствовал каждый его палец, каждое движение — как что-то грязное, чужеродное проникало в меня, разрывая изнутри. Через несколько минут его уже вставшая плоть вошла в меня — резко, без предупреждения. Я хотел вскрикнуть, но крик застрял где-то в глотке, так и не родившись. Каждый толчок отдавался дикой болью — не только физической, но и моральной. Я слышал его сбивчивое дыхание над ухом — хриплое, влажное. Чувствовал капающую слюну на своём плече — тёплую, тягучую. Где-то глубоко внутри меня была пустота, и в этой пустоте кричал маленький ребёнок. Он просил остановиться. Просил защитить. Но никто не слышал. Меня мутило. Дядя взял меня за нижнюю челюсть — грубо, до хруста — и повернул голову к себе. Его пальцы впились в щёки, заставляя разжать зубы. Он засунул свой грязный, с серым налётом язык в мой рот. Привкус сигарет и спирта заполнил всё — густой, тошнотворный, невыносимый. Мозг не выдержал и просто отключился. Я падал в бесконечную бездну. Там не было времени. Не было чувств. Не было ничего. Абсолютно. Я очнулся уже на полу. Со спущенными до щиколоток штанами. Из меня вытекала белая жидкость — липкая, густая, чужая. Белая, с прожилками ало-красного. Кровь — густая, тёмная — растекалась подо мной, смешиваясь с пылью на линолеуме. От меня пахло грязью и мочой. Я чувствовал этот запах — свой собственный, унизительный. И боль сзади — саднящую, пульсирующую, отдающую в ноги при малейшей попытке пошевелиться. Я не замечал этого. Я лежал на полу и смотрел в одну точку — туда, где стена встречалась с потолком. Там ничего не было. Как и во мне. Застёгивая ширинку, он бросил через плечо: — Молодец. Даже не брыкался. И ушёл. А я остался лежать на полу. Меня вырвало — прямо под себя, даже не поворачивая головы. Я лежал в луже крови, спермы и рвоты — и не мог пошевелиться.  Прошёл час или два. Мне пришлось встать. Я поднялся, держась за тумбочку и пытаясь не упасть. Голова кружилась. Тело болело. Моментами я не понимал, где нахожусь. Я пошёл в душ, и только там, под тёплыми струями воды, ко мне приходило осознание произошедшего. Меня снова начало мутить. И я заплакал. Я давно думал, что уже не способен на такое, — но оно было. Я сел в угол душа и сжался. Прижимая ноги к груди и обнимая их руками. Слёзы текли. Не было смысла их стирать — вода всё смоет. И грязь, и слёзы. Но не чувство отвращения к себе. Внутренний голос делал только хуже: «кусок мяса», «использованная игрушка». Я заснул и очнулся примерно через пятнадцать минут от собственного вскрика. Даже во сне он являлся — и всё повторялось. Выйдя из душа, я взял тряпку и ведро и пошёл оттирать пятна на полу. Я пытался не обращать внимания на запах, но это было невозможно — рвотные позывы накатывали каждый раз. Все эти массы уже пропитали запахом пол и стены и плохо оттирались. Я закончил уборку под утро. В ведре всё смешалось. Я наконец мог лечь спать.