At dawn

Долгий век моей звезды

Сонный блеск земной росы

Громкий смех и райский мёд

В небесах

Рынок остался позади.  Они шли молча уже минут десять-Андрей не задавал вопросов, Марат не начинал разговора. Только хрустела под ногами иногда шелуха от семечек да где-то вдалеке сигналила машина. Васильеву, на самом деле, было что сказать-еще как было. Как разглядел этого мужика в толпе? Почему вдруг кинулся спасать? Чего ему на самом деле надо? Но таким Марата, какой он сейчас, Андрей, кажется, не видел еще ни разу. Нехорошее предчувствие засело у него в груди.  Тем не менее он следовал за Суворовым, точно под гипнозом. — А мы…куда? — Единственное, что смог выдавить из себя Андрей. Идти рядом с Маратом-еще и с этим новым, уже не таким-но все еще Маратом-ощущалось странно. Суворов тем временем свернул во дворы, потом нырнул в арку между пятиэтажками. Андрей последовал за ним. Он решил отдаться воле случая. Еще успеет расспросить, и врезать даже, если придется. Только вот сейчас почему-то не хотелось. — Сюда. — Бросили ему через плечо. Они вышли к пустырю, за которым виднелись контуры недостроенного здания. Кирпичная коробка без окон, серый бетон, торчащая во все стороны арматура. Таких в городе хватало-брошенных, ничьих. Марат полез внутрь через проем в стене. Андрей-за ним. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то горелым. Видимо, кто-то когда-то устроил костер прямо на полу. А может, мусор сжигали. Хрен его знает. Стены были тут и там исписаны маркером: названия группировок, нецензурные слова, коронное «Цой жив». Всё это было узнаваемое и по-своему родное. Марат стал подниматься по лестнице без перил. Ступени кончились на четвертом этаже, дальше были только бетонные плиты, перекинутые с пролет на пролет. Суворов прошел по ним уверенно, знающе. Андрей же осторожничал, старался особо не смотреть вниз. На таких заброшках зависал он нечасто. А еще давно уже стемнело. Пришлось очень постараться, чтоб не навернуться где-нибудь и не сломать себе нос. Последний пролет-и они на площадке без стен. Только бетонный пол, несколько колонн и широкий оконный проем без рамы, за которым открывался вид на весь район. Марат подошел к проему, сел на край, свесив ноги наружу.  — Садись. — Он указал на место рядом. Жестом он попросил стрельнуть. Андрей, словно завороженный, протянул сигарету. Суворов чиркнул спичкой, приставил огонек к кончику, но тот стремительно потух. Пальцы Марата не слушались. Андрей предпочел считать, что это от холода. — Давай я. — Негромко вызвался помочь Андрей, осторожно забирая у Марата коробок. Все это ему казалось и непривычным, и до боли знакомым одновременно. Марат спорить не стал, укрыл теперь огонек «домиком» и наконец прикурил из Андреевых рук. Затянулся глубоко. Васильев устроился на промерзшей плите. Снизу мигали старые, редкие фонари, тянулись провода, где-то тявкала дворняжка. Марат долго молчал. Смотрел куда-то вниз, на дорогу, которая уходила от стройки к больнице. Или не к больнице-Андрей не знал. — Он меня сюда приводил. — Наконец сказал Марат. Голос глухой, ровный. — Говорил, научишься тут ходить-нигде не упадешь. Парень кивнул на бетонные плиты между пролетами. — А я боялся сначала. Высоты боюсь. Он знал. Все равно тащил. Пока не перестал бояться. Марат стряхнул пепел вниз. Смотрел, как он кружится и исчезает в потёмках. Плечи у него были напряжены, спина прямая, как будто держит что-то из последних сил. — Вовка только у меня был… — Васильев повернул голову, и различил в полумраке, что глаза у Марата заблестели, — Вовка только. Суворов осип. Андрей заметил, что он совсем мелко затрясся. — Не поедет брательник до Гагр, Андрюш… Он никуда уже… Теперь никуда свою врачку эту не отвезёт. — Марат сжал челюсть. — Я хотел... Думал, побегу. Ударю кого-нибудь. Сам умру. Внезапно Марат затих. Андрей слышал только, как он дышит-тяжело, громко и сбито. В желудке у Андрея ветвистым деревом разрасталась тревога. Он вспомнил бабушкины рассказы про Великую Отечественную: накануне страшных криков сирен по телеку крутили «Лебединое озеро».  Затишье перед бурей. — Моря не увидит Вован… — Суворов весь сжался, в три раза меньше будто стал. Он уронил лицо в ладони, и зеркальца зрачков, отражавшие тусклые окна Хрущевок, пропали. — Марат. — В горле у Васильева сделалось совсем сухо, оттого он хрипел. — Бросил меня, как вшивую псину бросил тут, Андрюша. А я…я сижу у трубки все, как поехавший, жду, что позвонит, скажет, как там в Абхазии заебись… Андрей видел, как вздрагивает его рука, сжимающая окурок, что вот-вот и полетит вниз, к куче точно таких же. — Марат, он что…сам? — Васильев еле нашелся со словами. Самое ужасное было то, что он понял, о чем речь.  На самом деле ему бы хотелось в эту минуту стать самым недалёким в мире. — Ну считай, что сам. — Горький смешок растворился в ночи.  Никто, кроме Андрея, не успел его услышать, и никто, кроме Андрея, не заметил, как Суворов судорожно впился в свою ладонь ногтями-еще немного, и, того гляди, кровь пойдет. — Чёрт его дернул, блять. У меня ведь…у меня ж теперь… — Никого нет. Тут Марат притих, как-то отчаянно сгорбился. Он ничего не ответил, только отнял ладони от лица, опустил голову и о чем-то крепко задумался. Таких новостей Васильев точно не ждал. Как же их улица то теперь? Как будут пацаны? Без Адидаса…ведь он всегда знал выход, он понимал лучше всех, что делать и делал это, он каждому готов был руку протянуть. А его семья? Тётя Диляра? Что с ними будет теперь? Как же… — Марат…. — тихо позвал Андрей. — Почему? — Марат говорил будто сам с собой. — Почему она это сделала? Андрей напрягся. Голос Суворова сейчас казался далеким и чужим, и это ему очень не нравилось.  — Айгуль, она же... я ведь... если бы я тогда... Марат резко встал. Андрей аж внутренне испугался от неожиданности, но постарался не показать этого-только вопросительно посмотрел в его сторону. — Если бы я был там, если бы успел… — Ты не виноват. — быстро сказал Андрей, глядя на него. — Заткнись! — Марат развернулся к нему. Глаза красные, дикие. — Не смей мне это говорить! Он зашагал по площадке, пиная ногами мелкие камни. Потом остановился у колонны и сильно ударил по ней кулаком. Раз, другой. Андрей хотел подняться и сделать что нибудь, но отчего-то не мог сдвинуться с места, и просто смотрел. Смотрел и слушал. — Кого я защитил, а? — Марат закричал, — Ни ее, ни брата! Никого! Нихера я не сделал! Марат ударил по колонне еще раз-на ней остался темнеющий кровавый след. — Я даже попрощаться с ним не успел! — В том, как истошно закричал Марат, было что-то животное. — Слышишь?! Он не закончил. Схватился за голову и присел на корточки, а затем снова встал, и взвыл, точно подстреленный. — Марат, успокойся. — Андрей вдруг опомнился, встал и сделал шаг к нему. Он не может позволить Марату сделать что-нибудь глупое. — Не подходи! Марат отступил к оконному проему. Дышал загнанно, часто. Лицо его было мокрое от слез, которых он, кажется, сам не замечал. — Она лежит в земле, — заговорил он снова, и голос его дрожал, путался, как сигнал старого радиоприемника, — Айгуль. В земле. А Вову... Вову даже похоронить нормально не дадут, потому что он... потому что менты... Он засмеялся в истерике, надрывая связки. Андрей пересилил себя, чтобы не убежать от него и не спрятаться за грудой железных балок. — А я живой. Понимаешь? Я живой. А их нет. Их обоих нет. Суворов смотрел прямо перед собой. В его карих глазах не было ничего живого. Васильеву будто вломили поддых. Захотелось даже убедиться, что ребро не сломано. Его неистово резало изнутри-не страх за себя даже, а нечто более острое, острее кинжала. Как когда понимаешь, что вот-вот потеряешь что-то важное. Ярким пятном в памяти загорались и потухали один за другим кадры. Вот он играет у Марата дома «Седую ночь» на пианино, а вот наваристый Дилярин борщ… Вспомнились их посиделки на трубах, тогда, пару месяцев назад. Солнечным светом озарила сознание теплотрасса за домами, дешевое пиво в стекле и новенький кассетник Марата: — Слушай, эту зацени.  Андрей, победно жуя булку, украденную под шумок, взял другой рукой наушник и наспех воткнул в ухо. Через минуты две он скептично произнес: — Нафиг твой Кар-Мэн, Марат. Отстойная попса. — Да иди ты! — Суворов, по-свойски ухмыляясь, пихнул Андрея-но тихонько, чтобы не упал. — Кино у тебя есть? Марат подогнул одну ногу под себя, не переставая при этом сверкать своею хитрой улыбкой.  — Спрашиваешь! Тихие всхлипы со стороны заставили Андрея вернуться в реальность. — Марат, давай отойдем от края. — Попросил Андрей, приближаясь осторожно, чтобы не спугнуть. Воспоминания, одно за другим, продолжали переноситься перед Васильевым пленкой с фотографиями. Они могли часами обсуждать музыку, тёрки вышибал со двора, дурацкие школьные новости-всё, что угодно. Марат травил истории про их Хади Такташ, про группировку, про «правильные понятия». Андрей слушал, подкалывал, спрашивал-ему всегда было интересно.  Это ведь рассказывал Марат. Они могли гулять хоть до утра. Просто смотрели на закат, на стайки голубей, на район, который казался тогда их общим миром. Молчали. Всё это было только их двоих. Но однажды что-то сломалось. С отшитыми ведь не контачат-о том знали все. Васильев считал тогда, что это утеряно безвозвратно-прошлое надо уметь отпускать, так? Но вдруг он отчетливо осознал, что очень хочет починить. «Прости меня, Марат… — пронеслось в голове мимолетно, — прости меня. Мы же были… мы же могли…» Суворов-тот, с кем можно было хохотать во все горло с того, что никто другой не понимал. Тот, кто первым протянет наушник. Суворов всему его научил, принял его в свою жизнь, подпустил ближе. Он не дворовая сволочь, не вафлёр. Глаза у Андрея заслезились. Он не мог выносить эту пустоту вместо привычного огонька в чужом взоре. Пусть изобьет, пусть они будут друг друга ненавидеть, но только не так! Он сжал кулаки. Сделал два крупных шага вперед, стараясь быть смелым. Теперь Андрей наконец-то все понял. «Он мой лучший друг». Но тут Марат развел руками и, надрывая голос, спросил: — А зачем? Андрею отчего-то стало невыносимо холодно. Он неверно расслышал, так? Может, уши на высоте заложило? — Что? — Зачем мне отходить, Андрюш? — Руки Марата обессилено упали по швам. — Зачем мне вообще... все это, бля? Он повернулся к проему. Посмотрел вниз, туда, где далеко внизу темнела земля и разбросанный бомжами мусор. — Одним тупым комсомолом больше, одним меньше... Только не это. Только не теперь. — Марат! Андрей рванул вперед, ухватился за куртку Марата и потянул на себя, затем обхватил его поперек груди. Прижал к себе. Суворов не сопротивлялся-просто обмяк, как тряпичная кукла, и Андрей едва удержал его на месте. Но затем Марат начал вырываться. — Пусти! — Хрипел он, пытаясь скинуть с себя чужие руки. — Пусти, слышишь?! — Нет! — Андрей вцепился мертвой хваткой, торопливо оттаскивая его от края. — Нет, ты не... — Пусти меня! — Марат громко заорал, и в том была такая боль, что у Андрея перехватило дыхание. — Я не могу больше! Не могу! Он бился, что есть мочи, пытаясь вырваться, ударил Андрея локтем в грудь, но его держали крепко. Они оба упали на бетонный пол-Васильев на спину, Марат навалился сверху. — Пусти... пусти... — Это уже был не крик, а какой-то скулеж, мокрый и задыхающийся. Васильеву было страшно. Ему, кажется, давно уже не было так страшно-ни в схватке с разъездовскими, ни в обезьяннике он так не боялся, как боялся того, что могло произойти сейчас. — Не пущу, — Андрей обнял его крепче, прижал к себе, чувствуя, как Марата вновь колотит крупная дрожь. — Не пущу, слышишь? Суворов пытался вырваться, но силы у него кончились-Андрей так его схватил, будто приклеился. Он дернулся еще раз, потом еще, а дальше просто сдался, уткнулся лицом в плечо Васильева и замер. Андрей сидел на холодном бетоне, страшась Марата отпустить, и чувствовал, как по шее течет что-то горячее и мокрое. Это были Суворовы слезы. Не просто слезы-его выворачивало наизнанку. Он вцепился пальцами в Андрея, сжал так, что побелели костяшки, и плакал-беззвучно, ужасно, всем телом. Андрей до этого момента не мог вообразить даже, чтобы Марат по-настоящему плакал. Ни этот ли нахальный пацан, берущий все, что ему нужно либо харизмой, либо силой, учил его мужественности? Но в это мгновенье все принципы забылись, будто и не было их никогда. — Она... — Выдохнул он куда-то в плечо Андрея. — Я ей даже не сказал... не успел... а Вова... он же верил в меня... он... Слова смешались с глухими рыданиями, и разобрать их было невозможно. Андрей молчал. Он чувствовал, как трясется Марат, как сжимаются его пальцы на куртке, как тяжело, со свистом вырывается из его груди дыхание, и ничего не мог сказать. Слова сейчас были бесполезны. Они сидели посреди недостроя, ветер проворно забирался под ткань их одежды, и где-то вдалеке зазвучала милицейская сирена, и горели спящего района редкие огни. Марат горько и долго рыдал. Рыдал по Айгуль, которой не сказал самого главного. По Вове, который был ему не просто родным по крови человеком-он являлся главным авторитетом, примером для подражания и по совместительству спасителем для Марата. Он был всем.  Рыдал Марат и по себе-тому мальчишке, который когда-то боялся милиции, а теперь же только одного: остаться одному. Андрей не отпускал. Просто сидел, прижимая его к себе, пока не ощутил, как постепенно тело в его руках успокаивается, как дыхание становится ровнее, как чужие руки отпускают его куртку. Сколько они так просидели-минуту, десять, час-Андрей не думал. Мысли в его голове не хотели собираться в кучу, метались по углам напуганного разума. Наконец Марат немного отпрянул и поднял голову. Лицо опухшее, красное, глаза воспаленные, нос распух. Он шумно втянул воздух, вытерся рукавом и посмотрел на Васильева. — Прости, — прохрипел он. Андрей покачал головой. Боязнь за жизнь знакомого медленно, но верно отступала. — Не за что. Суворов, начиная приходить в чувства, отвел взгляд. Посмотрел на край проема-туда, где минуту назад хотел шагнуть. Помолчал. — Я дурак, да? — Бывает. — Тихо сказал Андрей. Его сердце до сих пор неистово билось в груди. Марат издал тихий, печальный вздох. Снова утёр лицо, размазывая влагу и уличную пыль. — Не говори никому. — Попросил он. Голос его сел, видно было, что он должен был недобро звучать, но вышло плохо. — Про это. Про... что я... — Никому. — То было клятвой. Марат кивнул.  Их взгляды встретились. Андрею Марат действительно напоминал брошенного и забитого щенка сейчас. Почему-то вдруг захотелось обнять его раз, погладить по едва отросшим волосам, но он сдержался. Они посидели так еще немного, потом Марат отстранился, встал на ноги. Пошатнулся-Андрей тут же придержал его за локоть. — Идти можешь? — Могу, — Марат выпрямился. Глубоко вдохнул стылый воздух, выдохнул. Он еще раз заглянул в Андреевы глаза, и внезапно сказал: — Спасибо. — Не за что. — Повторился Андрей. В его душе тоска смешалась с чем-то теплым, необузданным. Марат кивнул. Повернулся к спуску с этажа, посмотрел вниз, словно что-то у себя в голове решая. — Пошли. Завтра на похороны надо успеть. Вове... Вове последний долг отдать. Он первым направился к лестнице. Шел на этот раз медленно и задумчиво. Андрей же следом, на шаг позади, точно также пребывая мысленно где-то не здесь. У выхода Марат остановился. Помедлил чуть, но все таки сказал, не оборачиваясь: — Андрей. — А? — Ты... — Он запнулся на полуслове. — Ты если когда... я тоже. Ну, рядом буду. В общем. И пошел дальше, не дожидаясь ответа. Это было очень на него похоже. Андрей брёл по темному закоулку, глядя знакомому вслед-на узкую, напряженную спину пацана, который только что трескался, подобно первому льду на асфальте.  Но он выстоял, снова себя по кусочкам собрал. И почему-то Васильеву думалось, что сейчас Марат больше всего похож на Вову. Того Вову, который неизменно считал так: «Пацаны своих не бросают». Он тихонько усмехнулся сам себе.