At dawn

Birds of a feather,

we should stick together,

I know

I said I'd never think

I wasn't better alone

Can't change the weather,

might not be forever

But if it's forever,

it's even better

Марат залез обратно в тепло. Не сразу-постоял, сжимая в кулаке подарок, наблюдал, как Андрей удаляется вместе с напарником, шаркая ботинками, как его фигура тает в сером мартовском сумраке. Потом медленно задвинул створку.  В палате стало тихо.

***

Ему разрешили ходить. Сначала рядом с койкой, потом по этажу. Костыли с непривычки давались тяжело-бока натирало, руки болели от напряжения, но Марат упрямо вставал снова и снова. Одна из медсестер, что присматривала за ним, говорила: «Молодец, Суворов, так держать». Марат мычал, соглашаясь, но про себя думал: никакой он не Суворов.  Суворовы не стонут по ночам от ломоты в теле. В четверг он встретил девочку. Она выходила из физиотерапевтического кабинета: аккуратное лицо, но плечи широкие-плаванием занималась, наверное. Волосы её были кудрявые, короткие, цвета колоса и торчали во все стороны, будто незнакомка только что встала. Одетая в пижаму, такую же, как у него, но на пару размеров больше-та явно была ей велика, она несла книгу в твердой обложке. Марат ковылял мимо и чуть не врезался в нее, потому что смотрел под ноги: — Осторожнее. — Голос сиплый, чуть хрипел. Ну точно спросонья.  — Извини. — Буркнул Марат, перехватывая свои костыли поудобнее. — Сильно же тебе досталось. — Незнакомка кивнула на его лодыжку в гипсе. — Да, чего уж там, не жалуюсь. — Врёшь. — Она печально усмехнулась. — Здесь никто не жалуется. А потом не могут спать, некоторые кричат даже-страшно так. Но это нормально. Марат замер, рассматривая чужие черты.  Девочка улыбнулась ему. Суворову показалось, что даже глаза ее улыбались. И это было не насмешливо, как у многих, не жалостливо, как у врачей. Тепло, что ли.  И ещё по-знакомому так, отчего у Марата ёкнуло в груди. Она не была красивой в обычном понимании-слишком бледная, на голову его выше и оттого неказистая, под глазами залегла синева. Но было в ней что-то такое, от чего Марат забыл, что хотел сказать. Ресницы, почти белые, обрамляли туманно-серые глаза, большие и внимательные. — Я Олеся, — девочка склонила голову вбок. Белёсые завитки качнулись, — Шишкина. Из триста седьмой. — Марат.  — Что с тобой стряслось? Он промолчал, перевел взгляд на стену, строя вид, что белая облупившаяся краска ему интереснее. — У меня вот-аппендицит. — Олеся поморщилась. — Идиотизм. Вырезали, теперь долечиваюсь. Марат хотел ответить что-то, но в конце коридора показалась сестра, и он понял, что должен вернуться. Процедуры, чтоб их. — Мне пора. — Он вздохнул, пытаясь понять мысль, которая вертелась у него на языке, но все никак не хотела обретать форму. — Приходи потом. — Олеся кивнула в сторону скамеек возле окна. — Там можно сидеть. Я «Маленького принца» сейчас дочитываю, не против компании. Марат кивнул и стал уходить. Обернулся через несколько шагов, фыркая от боли в шее.  Олеся стояла на том же месте, смотрела ему вслед.  Увидела, что он смотрит тоже, и легонько помахала.

***

Они встречались в холле. Марат дивился тому, как быстро Шишкина заканчивала свои книжки: позавчера была «Над пропастью во ржи», сегодня уже «Вокруг света».  Суворов как-то раз спросил, откуда у нее вообще это всё, если в больничке самое интересное чтиво-Библия, и ему ответили с нескрываемым задором: «Это мне бабушка моя таскает! Дома их-завались. Какие заграницей покупала, какие у нас. С детства меня приучает литературу любить, в общем». Потом Марат с Олесей вместе сидели в столовой, мечтая о пюрешке с маслом и сочных Киевских котлетах, и просто гуляли по длинным больничным коридорам, обсуждали «Оргсинтез».  Шишкина делилась: до сборной юниоров оставалось всего ничего, но пловчиху так некстати отправили сюда на операцию, поэтому с соревнований сняли.  Марат в изумлении пялился на неё-и всё равно ведь пылала решимостью. Стальная. Олеся нередко забалтывалась-о Стивене Кинге, о школе, о том, как ей нравится «Король и Шут» и как она терпеть не может «Ван Моо», про личные успехи в спорте. Марат иногда вставлял свои пять копеек, но в основном был тих. Слушать Шишкину ему было на удивление легко. — Ты странный. — Сказала она во время их очередных посиделок. — Молчишь всё время, как партизан. — А че говорить-то? — Суворов пожал плечами, глядя на потрепанный временем фикус в большом горшке. Мимо сновали неизвестные ему люди в хирургических костюмах и медицинских шапочках. — Не знаю. Про себя. Или о чём думаешь, например. — Думаю-так себе думы. Шишкина не стала препираться. — Ладно. Расскажешь, если захочешь. — Она вернулась к тексту на пожелтевшей от времени страничке «Собачьего сердца», ушла в себя. Марат расслабленно прикрыл веки, и вдруг понял, что, наверное, расскажет. Не сейчас, но когда-нибудь. Потому что в ней было что-то, что располагало. Какая-то негромкая сила, от которой претило врать.

***

And I don't know what I'm cryin' for

I don't think I could love you more

It might not be long, but baby, I

I'll love you 'til the day that I die

'Til the day that I die

'Til the light leaves my eyes

'Til the day that I die

Андрей уже второй час пялился в «Фотон».  Сегодня он принял решение профилонить занятия. Вся ему уже эта учёба осточертела. В его комнате, на стене, на старых и давным-давно выцветших цветочных обоях, красовались несколько мелких постеров: «Руки вверх!», «Modern Talking» и несколько помпезных рок-групп, которых Васильев не знал. Еще была вырезка из журнала «Barbie»-эту Юлька прилепила без спроса. Она училась. Ирина Сергеевна, естественно, на работе. Андрей остался один. Это было и плохо, и хорошо.  Хорошо-потому что не надо было делать вид, что всё нормально. Плохо-потому что в тишине мысли грызли голову хуже стаи гиен. Васильев не спал нормально уже четвертую ночь, и ему казалось, что он медленно, но верно едет крышей. Всё не мог перестать прокручивать в голове тот вечер: как друг смотрел на него сверху вниз-удивлённо, больно, с детской обидой. Как принял из его рук угощение. Молча. Они так и не помирились. Андрей ретировался в тот раз, не дождавшись отклика. А потом жалел. Снова и снова жалел. Может, надо было тогда залезть к Марату, с ним заночевать? Или сказать больше? Но о чём? Он и так объяснил всё, что мог. Еще и конфеты дорогущие мужику задолжал, блин. Андрею и самому было неясно, почему его переживания крутились исключительно вокруг Суворова. У него имелось море вариантов, о чем подумать: оценки, талии одноклассниц, семья. Андрей, по правде говоря, сомневался, что то, чем он теперь располагал, можно было назвать полноценной семьей. Но всё же! Он уронил голову в ладони, потёр лоб. Затем поднял ее, перевел взгляд к тумбочке у кровати, и грудную клетку ему сдавило тоской. Там мирно покоился вкладыш от жвачки «Love is…».  Андрей потянулся, взял бумажку, повертел в руках. Всё еще струился запах клубники. Сладковатый, но Васильеву было горько. Бережно положил обратно.  Сегодня он пойдёт. Обязательно пойдёт. Нельзя тянуть больше. Он встал, взял пульт, который почему-то так и не вытащили из заводского пакета, выключил какую-то глупую передачу-бессмыслица про любовь и свидания. Потом прошел к окну.  На улице было пасмурно, моросил мелкий дождь, еле стуча о стекло. Весна продолжала свою борьбу с зимой, не в силах победить, и это тоже действовало на нервы. Васильев потупился на фланирующих по дороге людей: кто в куртке был, кто без. Как одеваться-непонятно. Андрей стал рассеянно собираться, без обычной спешки, сильно тянул время. Легкая ветровка «Puma» болталась на вешалке в прихожей-у пацанёнка из началки отжал. Привычка есть привычка. Школьная сумка лежала возле порога. Васильев так и не разобрал ее со вчера. Он вытряхнул пару тетрадей, один учебник и дырявый пенал прямо на пол, накинул ветровку, взял под лямку рюкзак. Чуть повозился в поисках ключей, потом заглянул на небольшую полку, прибитую гвоздями, и обнаружил их рядом с фарфоровой статуэткой в виде зайца. С облегчением схватил. Дверь за ним с шумом захлопнулась. 

***

Вестибюль больницы встретил Андрея запахом хлорки и гробовой тишиной. Неудивительно, что за эти дни здесь ничего не изменилось. Годами ничего не меняется. — Вы к кому? — Поинтересовалась тучная женщина, поправляя свою бордовую овальную оправу. — Марат… — Он неловко поправил себя, — к Суворову Марату. Палата «520», если я не ошибаюсь. Работница, словно испытывая его терпение, проверяла какие-то списки излишне медлительно. Потом спросила:  — Куда идти знаешь? — Да. Спасибо.

***

But you're so full of shit, uh

Tell me it's a bit, no

Say you don't see it, your mind's polluted

Say you wanna quit, don't be stupid

В этот раз Марат сидел, а не лежал в лёжку. По виду его можно было понять, что куда-то собирался. Спустя пятнадцать секунд молчания, до Суворова, кажется, дошло, что игнорировать присутствие незваного гостя-не выход. Он негромко выдохнул. — Пришёл. — Голос был ровным, без слабины, без эмоций. — Пришёл. — Повторил за ним Андрей, отчего-то продолжая находиться в стойке смирно, как солдат на построении.  Нависло гулкое молчание, осязаемое.  Андрей смотрел на тугие бинты, на синяки, которые уже начали желтеть, на весь побледневший Маратов облик. Хотел, очень хотел сказать что-то важное, но слова застревали в горле. Таким Марат уже не пугал. Но вот ранил-не меньше. — Как сам? — Спросил он наконец. Голос дрогнул, ломаясь, как рвется у виолончели струна. — Нормально. — Марат отстраненно пожал плечами. — Хожу потихоньку. — Ты молодец. У Васильева на душе заскреблись кошки. Куда испарились все проникновенные речи, которых в его мозгах был целый исписанный манускрипт? — Короче, — Марат обрубил все Андреевы потуги к конструктивному диалогу. — за мной. Васильев коротко кивнул.  Хотел быстро подать Марату его клюки, пристроившиеся у железного бортика, но оный тут же шлепнул горе-помощника по руке-достаточно резво для своего состояния, между прочим. — Я сам. — Закатил глаза Суворов, копошась, чтобы встать. «Свои такие глубокие глаза». Андрей едва заметно мотнул головой и пошел следом. *** Когда Марат наотрез отказался дать хотя бы поддержать себя под локоть, Андрей сдался. Шел рядом, вообще не глядя в его сторону. Или, по крайней мере, стараясь. Через пару минут такого гнетущего молчания он, все таки, не выдержал, и вновь попробовал начать разговор: — Марат… — Чё тебе? — Прости. Суворов цокнул языком, отмахиваясь от друга, как от назойливой мошки: — Завёл старую песню. Отвали, Пальто. Они остановились между стен, впитавших душок разогретых в автоклавах бинтов и аптеки. — Ну правда, извини меня! Я ведь… я не специально это тогда… — Пацаны ж не извиняются. Или я че-то не правильно понял? Андрей не нашелся с ответом-только виновато опустил взгляд на свои измоченные в слякоти кеды. — Вот и пообщались. Сюда. Марат проковылял к рассохшейся старинной дверце, неосторожно пнул ее ногой. Потом прошмыгнул внутрь низкого проема, Андрей-за ним. Последний всё никак не унимался: — Если ровные пацаны никогда не просят прощения, то я, выходит… выходит, не ровный больше. Это же бред всё, да? Марат не прокомментировал чужие слова. Андрей полагал, что они станут козырем в его рукаве, но все попытки вывести друга на контакт оказались тщетными. Он сдулся. Только теперь Васильев увидел, что привели его в уборную. Стал осматриваться. Необъяснимо, но факт-здесь у кабинок даже имелись какие-никакие двери, в отличие от той лечебницы, где лежал он сам в последний раз. Но, как и там, на раковинах виднелись длинные, темные сколы. Марат чем-то зашуршал, отвлекая Андрея от созерцания неизвестного происхождения пятен, уродующих и без того мутное зеркало.  Васильев приблизился к нему, выглянул из-за чужой спины. Тот шарился рукой за чугунной батареей. Потом что-то оттуда достал, победно ухмыляясь. Синий «Winston». Ну конечно. — Жига есть?  — Неа. — Спички, мож? Андрей призадумался. Затем стащил с плеча сумку. — Сейчас… На дне действительно обнаружился коробок. Васильев, казалось, был рад этому даже сильнее. Передав его, лишь на мгновенье задержал теплые пальцы в своих, но спешно отпустил, чтоб не выглядеть странным. Суворов тут же прикурил, не открывая окна. Потом прислонился тазом к оплеванному подоконнику, прикрыл веки, наслаждаясь первой затяжкой. Андрей собирался спросить еще что-нибудь, но дверь в туалет предупреждающе скрипнула. Он дернулся, а Марату, кажется, было совершенно до пизды. — Вот ты где! Надо же, у тебя гости? — Разнесся по помещению бархатный женский голос. Андрей ничего не понял. Обратил взгляд на Суворова, и заметил: тот вмиг как-то расцвел, повеселел чуть, хотя до того был чернее тучи.  — Здоров, Олеська. Типа того. — Марат слегка улыбнулся, сквозь зубы выпуская дым. — Это разве не мужской туалет? — Только и смог выдавить из себя Андрей. Незнакомая ему особа приблизилась, села между парнями к окну. Затем усмехнулась: — Это в центральных больничках, разве что. Сюда перестройка всё никак не доберется. Ноль приватности! Андрею эта личность, на первый взгляд, показалась причудливой. На второй-тоже. Не расчесанные локоны, массивные сухие ладони и широкое телосложение сбивали с толку: она никак не походила на тощих девчонок, которых Васильев привык видеть в школе. Он мысленно сравнил ее с одной из своих одноклассниц: Ксюшей Новиковой. Если та своими изумрудными зенками и высокомерной походкой напоминала ему абиссинца, то эта Олеся, скорее, крупный корниш-рекс. — Тебя как звать-то? — Андрей. — Ты и Маратик твой-два сапога пара, блин! Оба молчуны проклятые. Откуда вы такие беретесь? Вдруг Суворов захихикал. Осторожно так, едва-едва, потом закашлялся, притих. Но настолько то было искренне, что у Васильева истошно засаднило в горле. Он давно не смеялся рядом с Андреем. — Ты дочитал? А то бабуля моя уже интересуется, не загнала ли я кому за запрещёнку. — Обратилась Шишкина к Марату, мягко толкая локтем в плечо. О чём это они? Васильев нахмурился.  Он до ужаса ненавидел быть третьим лишним и не выкупать, про что ведется разговор. — Нет еще. Мне там одна глава осталась, что-ль. Не парься, завтра верну. В целости и сохранности. Суворов отставил два костыля, тоже уселся на подоконник, рядом с кудрявой. Та заботливо придержала его руку, чтобы не поскользнулся.   Ей, значит, он позволил. — Как давно читаешь? — Вклинился Андрей, скрещивая руки на груди и отчего-то став очень недовольным. — Тебе же не нравилось. Марат, очевидно, увидел, но решил прикинуться, что нет. Васильева такой жест взбесил еще больше. — Второй день. Про «Ведьмака» слыхал? Нормальная тема, не скучно. Там, короче, про мужика-мутанта, он грохает упырей всякими мечами волшебными… Дальше Андрей не улавливал, что ему говорят. Он выпал в какое-то астральное измерение, окруженный лишь одним-единственным ощущением: зависть. Темное чувство крепко вцепилось в его нутро, доползло до желудка-и тот тоже заныл. Васильев даже не поругал себя, что это до слёз глупо: вот так вот завестись на ровном месте. Ясную голову теперь заволокло туманом обиды. Он выпрямился в полный рост, сжав кулаки: — Я пойду. Приятно было познакомиться, Алиса. — Он перебил Суворова, который, кажется, с головой погрузился в собственный рассказ. Повисла тяжелая пауза. Только вода из проржавевшего крана монотонно капала без устали. — Олеся, вообще-то. — Промямлила Шишкина с недоумением. — Ага. Ну пока. Марат растерянно уставился в Андреев светлый затылок. Тот к нему даже не повернулся, чтобы кивнуть на прощанье. И скрылся во мрачном свете люминесцентных ламп. — Я чего-то не так сказала? — По голосу девочки было слышно, что она расстроилась. Марат молчал. Осоловело глядел на откос дверного проема. — Ты, если вдруг заглянет, передай ему, что я не со зла. По-моему, он неплохой… Тут Марата внезапно посетило озарение-будто кто-то щелкнул выключателем в темной светёлке. Он молниеносно подхватил костыли. — Я ща! Шишкина не успела ничего возразить, кроме шокированного: «Марат, аккуратнее, нога ведь!». Догонять не решилась-и славно.  Как же он сразу не понял? Он почти мчался, если можно выразиться-так быстро, как мог, переставлял свои деревянные клюки. Вылетел из сортира. Только бы успеть. Коридор уже заполнил вечерний мрак-свет здесь чинили нечасто. Суворов принялся оглядываться.  Не совсем далеко от него вырисовался чужой силуэт.   — Пальто, притормози! Силуэт действительно остановился. Марату пришла мысль о том, что он и ранее не торопился никуда. Андрей обернулся.  Это обман зрения, или… Марат стал ковылять навстречу. Он задыхался от собственной слабости, не окрепший организм давал сбой. Но он тащился, путаясь в подоле больничной ночнушки и терпя адский от перенапряжения мышечный спазм. Пожалуйста, стой на месте. Суворов замер в метре от друга, переводя дух. Потом, щурясь и напрягая глаза до предела, присмотрелся к Андрееву лицу. И увидел: точно не показалось. — Андрюша… Не плачь, Андрюш, ладно? Я с тобой. Я догнал тебя.  Костыли свалились на пол с громким шумом. Андрей успел среагировать настолько быстро, насколько этого требовалось: он поймал Марата, обхватил руками за торс. Тот же мгновенно обнял его плечи, прислонился туда, где ключица, носом, полностью игнорируя колючую боль в стопе.  Андрей тоже вжал в него свою голову. Он тараторил на одном дыхании, рыдая: — Ты знаешь, я думал… я так обосрался, когда ты… когда тебя… тебя увезли, я не знал, куда себя деть, я стену бил, обои мыл потом… я всю комнату разнёс-сирену скорой слышал еще долго, думал, что к мамке в психушку Ирина Сергеевна отправит… так волновался, когда обидел тебя, неделю в кровати метался, с Феназепамом в обнимку спал… а твоя подруга… она ничего так, я… я просто… — Приревновал.  Васильев вздрогнул всем телом, но не отстранился. — Какой ты, все таки, недалёкий, Андрюх. Олеся на тебя похожа очень.  Марат большим пальцем огладил его загривок. С нежностью-такой, какая ему не присуща. — Так-то она хороша, но я б с ней чисто дружить хотел. Она-так же. Не поверишь, даже обсуждали этот момент. Андрей с минуту просто стоял, хлюпая носом. Переваривал новый поток информации. Потом, тише шелеста травы, спросил: — Да? Марат с теплом улыбнулся в Васильеву ветровку. Она пахла нафталином, «Тройным» и свежестью мокрых улиц. Семьей. — Бля буду. И тебя я с ней обсуждал, чего греха таить? Имени не раскрывал только. Личное-не публичное. На несколько секунд Марат придался воспоминанию.

***

В покоях Олеси было черно-только маленький круглый ночник, который ей принесла бабушка, сиял во тьме.  Две соседние койки пустовали: соседку выписали накануне, а новую ещё не подселили. Шишкина сидела на полу, скрестив ноги, и куталась в тонкое белое одеяло. Марат устроился на её кровати, закинув руки назад. Тишь нарушали часы да редкие шаги в коридоре. Время, отделенное на гуляния, давно кончилось, но Марат приноровился незаметно убегать из палаты, когда медсёстры с врачами отвлекались. К Олесе он прокрадывался уже третий раз-сидели, болтали и курили в форточку, если хотелось. — Скучно. — Шепнула Олеся, приваливаясь к матрасу. — Давай во что-нибудь сыграем? — Карты? — Марат приподнял бровь. — Учти, я-мастак. — В дурака не выйдет. Нету карт. — Шишкина вздохнула чуть слышно, задумалась. — Ну, не знаю… В «правду или действие», может? Марат прыснул громче, чем стоило, и закатил глаза перед угрожающим Олесиным лицом. — Детский сад. — А чего это ты? Боишься, небось? — Олеся поднялась и присела напротив, на другую койку, смотря на него своими зоркими глазами. — Ничего я не боюсь. — Буркнул Марат. — Просто херня какая-то. Я такой шнягой маялся классе в четвертом. — Раз не трусишь, то давай. — Настаивала девочка, получше укутываясь. Он поразмыслил недолго, но, все таки, согласился: — Лады. Но ты первая. Олеся закинула голову к потолку, стуча пальцем по губам, словно спрашивая у Бога, что бы ей такое выбрать и не опозориться. — Правда. — Она уперлась подбородком в свои ладони, зевнула. — Спрашивай. — Че ты делаешь в больнице? Аппендицит-не такая серьезная проблема. Могла уже сто раз выписаться. Возможно, Марату привиделось в полумраке, но глаза Олесины стали выглядеть иначе-тусклее, прозрачнее. Она ответила без единой запинки: — Потому что дома никто не ждёт. Мать на вахте, отца нет. А моя так называемая "бабушка"-это добрая теть Лида из соседнего падика, которой меня, блин, жалко.  Марата словно толкнули в ледяную прорубь. Анастетики конкретно глушили его эмоции в последнее время, превращая в полого изнутри овоща, но такая «правда» заставила его поперхнуться воздухом. От неожиданности он выдал быстрее, чем успел сообразить, что именно: — Жалко у пчёлки в попе. Повисло молчание. Для пущей неловкости не доставало, разве что, сверчка. — Бля, Олесь, извини… я с дуру ляпнул. Шишкина сначала как-то неестественно надула щеки, покраснела, как помидор, а уже через мгновенье ржала, стуча о раскладушку кулаками.  Марат глядел на нее, выпучив зенки-может, у нее истерика на фоне стресса? Но не прошло и пяти минут, как Суворов забыл обо всех «за» и «против», и уже сам катался по постели от смеха, не в силах остановиться. — Какой же ты идиот, Суворов, я не могу-у!  — Это такой абсурд был щас. — От хохота у него потекли сопли, пришлось неприлично утереть их с лица рукавом. — Потише быть надо, кстати, а то прибегут еще. Командиры, епт. — Ага. Главное-настроение поднял этим абсурдом, жук! Ну так, правда или действие? — Действие. Олеся, охнув, смахнула проступившие веселые слезинки. Затем взяла подушку, обняла ее и навалилась на холодную стену, у которой стояла койка. — Сними мне журнал с верхней полки. Вон тот, в фиолетовой обложке. — Она указала на нужный предмет пальцем. — Тебе нормально читать будет? Темно, как в жопе у негра. — А мне и не привыкать. Марат, стараясь не греметь, как слон, подобрался к шкафу на костылях. Полка была высоко, но он дотянулся и подхватил нужный журнал.  От нечего делать рассмотрел обложку-«Yes!»-«как научиться правильно относиться к жизни». Он хмыкнул. Протянул его Олесе. Та взяла и коротко поблагодарила. — Мне лень че-то кумекать. — Марат с выдохом плюхнулся обратно на нагретое местечко. — Давай я еще раз. Выбираю правду. — Как скажешь. — Олеся легла на живот и нелепо заиграла бровями. — И так… наш Марат сейчас влюблён? Кто твоя избранница? Он напрягся. Вопрос был простым, но ответ на него лежал там, куда он не пускал никого. И не пустит по гроб жизни. Так он думал уже очень, очень давно. — Не знаю. — Как? — А так. Кажется иногда, что да. А потом понимаю, что не может быть. — Опять ты загадками какими-то говоришь. Черный плащ ты недоделанный! Объясни по-человечески.  Олеся скинула с себя одеяло, поднялась с раскладушки. Та, отчаянно скрипнув, выгнулась назад. Девочка подошла, уселась рядом, нагло сдвинув Маратовы ноги, и, выжидая, склонила голову. Суворов сжал челюсть. Правила игры не позволяли врать, но рассказывать даже сорок процентов правды он, хоть убейте, но откажется. — Не положено. — Признался он еле слышно. Олеся, судя по всему, уловила намек, что дальше ей лезть настрого запрещено, и потому бросила затею. — Ну тебя, дурачина. Твой ход. — Правда или действие? — спросил Марат, начиная потихоньку клевать носом. — Действие. — Потанцуй. Олеся засмеялась, хрюкая. — Здесь прямо? Ты серьезно сейчас? — А че такого? В ДК не сгонять, хоть тут потусишь. Шишкина встала уверенно, подняла руки и начала двигаться-неуклюже, явно подражая какой-то поп-звезде с эстрады. Потом она запела иностранный мотив, и всё это действо стало еще нелепей.  Марат наблюдал, хихикая, и почему-то вдруг подумал об Андрее. О том, как тот двигается, когда играет на фортепиано. О том, как его пальцы бережно перебирают клавиши… — Всё, харе. — Проговорил Марат, откашливаясь. — Садись, Бритни Спирс. Фанаты насмотрелись. Олеся упала на койку, запыхавшаяся. — Едем дальше. Правда? — Правда. Она посмотрела на него внимательно, и в её серых глазах заплясали блики такого любопытства, которое ничем не заткнешь.  Марат отчаянно зажмурился. Вот же прилипала!  — Кто тебе нравится? Кроме твоего дебильного Сергея Лемоха. — Поддразнила Олеся, на что Марат цокнул языком. — Не «не знаю», а имя. — Не могу я. Как тебе еще объяснить? —  Он устало протер глазницы. — Ты выбрал. Делись теперь. Ну скажи, мне то можно! — Я…  Суворов запнулся, прислушиваясь к тому, как сердце громыхает у него в горле. Шишкина не прекращала буравить взглядом, но так открыто, так по-настоящему, что Марату в это хрупкое мгновенье, в эту лунную ночь захотелось выдать ей всю подноготную, все тайны, что он носил под сердцем на протяжении слишком долгого времени. Это было просто невыносимо.  До скрежета в зубах. И он сдался. — Как зовут-не скажу. Но это… это не… не баба. Признание, как гром средь бела дня, вырвалось из Маратовой груди, и он тут же пожалел о том, какую непростительную ошибку совершил. Опустил глаза, не переставая ощущать, как горят его щеки. — То есть, я имею ввиду… Это шутка такая. Смешно ж, да? Чтоб я-то… Сейчас Олеся засмеётся. Скажет, что это противно. Или просто встанет и уйдёт. Вот сейчас… Но смеха не последовало. Молчала долго, так долго, что Марат точно решил-лучше бы она ушла. — Я не ебу, как это называется. — Он глядел в никуда. Руки мелко трясло. — Пацаны за такое гасят. Говорят: это содом, вафлёрство это, грязь. А я сам себя уже не знаю. Но он приходит, и у меня внутри всё… переворачивается, что ли. И когда он уходит-я жить не хочу. А когда он рядом-я тоже хочу умереть, но иначе. Сечешь? Он робко обратил взор на подругу, изо всех сил напрягшись, дабы не пустить слёзы.  Олеся сидела, обхватив колени, и смотрела на него. Не осуждающе. Не как-то ещё, чтобы это можно было заклеймить определенным словом. Просто смотрела. — Ты ему говорил? Обо всём? — Да ни в жизнь. — Почему? — Не догадываешься, а, Шишкина? Ты мне все то малое, что осталось, блять, потерять предлагаешь? Марата пробило на крупную дрожь. Плечи напряглись до предела, и он зашипел от стрельнувшей боли в шейном позвонке. Олеся потянулась, своей шершавой кистью накрыла чужой окаменевший кулак, сжимающий простынь. — Не потеряешь ты. — Те-то почем знать? — Все-таки в его глазах предательски защипало. — Верь мне. Тот, кто сидит на плечах у мужика в ночь и холод, под чужим окном, чтоб просто повидаться-он не бросит. Марат сжал челюсть. На скулах тревожно ходили желваки. В горле его стоял комок, который все никак не хотел проглатываться. — В смысле… — Начал он, сообразив, о чем речь. Олеся расплылась в доброй усмешке. — Я видела его в тот раз, лица правда не разглядела. Сонная была. Это тот твой приятель? Марат кивнул. Он постарался немного опустить плечи и, как минимум, разжать пальцы ступней, а как максимум-перестать выглядеть так, словно его сейчас отпинает толпа хачей возле мусорки. — Красивый хоть?  — Не уверен. — Марат помолчал. — Наверное. Я не думаю об этом. Просто… когда он рядом, мне, типа, легче дышать. Олеся хотела кое-что добавить, но в этот момент дверь в палату распахнулась, и на пороге возникла фигура в белых одеждах. — А ну-ка! — голос медсестрички Валентины прогремел, как первый выстрел на поле боя. — Что за беспредел? Два часа ночи! Марат и Олеся застыли, словно они могли слиться с окружением, и это спасло бы их от неминуемой казни. Валентина жестоко включила свет. Оба нарушителя застонали. — Вы в своем уме? Суворов, ты почему не у себя? Ну-ка марш в койку! А ты, Шишкина, быстро спать! Давай-давай! Утром у Суворова рентген, а они тут чёрт-те чем занимаются! — Женщина отдышалась, пытаясь справиться с возмущением. — Я доложу лечащему врачу! Будете знать, как по ночам шастать! Совсем распустилась молодёжь… Марат по-быстрому поднял с пола клюки, распрямился. Олеся нырнула под одеяло и натянула его до подбородка, невинно хлопая ресницами. — Извините, Валентина Степановна. — Пробормотала она. — То-то извините! — Сестра посторонилась, пропуская Марата. — Живо легли! Через пять минут зайду, проверю. Хулиганы! У выхода Суворов обернулся через плечо, посмотрел на девочку-та притворялась, что уже во всю сопит. Марат, посмеиваясь, направился восвояси. Уже будучи в палате он лёг на койку, уставился в потолок. Пульс всё ещё не успокоился, но не от испуга. От того, чем именно он только что поделился.  От того, что Олеся не отвернулась. Он еще долго не мог уснуть-смотрел на вздувшуюся местами побелку и думал об Андрее. Много различного рода противоречий перемешались внутри, но сейчас, в эту минуту, ему было легче. И в первый раз за долгое время Марат не боялся.

***

And I don't know what I'm cryin' for

I don't think I could love you more

Might not be long, but baby, I

Don't wanna say goodbye

Спустя много-много секунд, когда Марату уже начало казаться, что он вот-вот уснёт, растает в прохладе чужого тела, Андрей вдруг неспешно от него отклеился.  Его голос был необычайно глубок: — Марат… — М? — Ты мне тоже. Тоже как угодно-нравишься. Суворов заглянул в чужие дымчатые радужки. Единственные такие в своем роде-незаменимые. — Знаю я. Теперь всё знаю. Он чуть не упустил из виду самое важное. Зато теперь уверен, что никогда не отведет свой взгляд.