At dawn

Ты снимаешь вечернее платье,

Стоя лицом к стене

И я вижу свежие шрамы

На гладкой, как бархат, спине

Мне хочется плакать от боли

Или забыться во сне

Где твои крылья, которые

Так нравились мне?

Утро Марата началось с тугого манжета на плече.  Аппарат для измерения давления сжимался равномерно, с механическим усердием, потом отпускал, и цифры на экране тонули в лучах рассвета.  Это успело стать ему привычным. Суворов медленно перевел взгляд к настенным часам, висящим над проемом. Напрягся, чтобы сфокусировать зрение.  Ровно шесть.  Выспится он, наверное, только в гробу. — Сто тридцать на восемьдесят. — Уведомили его, записывая что-то в карту. — Уже лучше. Как спалось? Марат посмотрел замыленными глазами на девушку в круглой оправе. Как ее там? То ли Лариса, то ли Галина. Он их всех уже перепутал. — Нормально. — Суворов своим видом давал понять, что не горит желанием общаться. Медсестра, уловив настроение, кивнула, поправила капельницу и ушла.  Начинался новый день-такой же серый, как вчера, и как позавчера.  Палата на четверых, но соседей у него не было: одного выписали, второго перевели, третий… Марат забыл, что там с третьим. Кажется, тоже уехал куда-то. Оставался только он, койка у окна, тумбочка с пустой вазой и гипс на ноге, который напоминал о себе даже при крошечной попытке двинуться. Он смутно представлял себе, как всё тогда случилось. Суворов впервые очнулся тут с неделю назад. Может, и раньше-здесь, в стенах больнички, время по другому шло. Он поначалу вообще не вкурил, что за ситуация. Знал лишь одну вещь: так плохо ему не было никогда. Потом что-то начало всплывать: дурацкая кружка, шерстяное покрывало. Пятый этаж.  Отрывки воспоминаний по очереди били больнее кулака, отчего самочувствие Марата похерилось вдвое.  Восстановились не все события, но и этого хватало-он скорее предпочел бы вообще ничего не помнить. Правую ногу загипсовали от щиколотки до колена, а левая была в каком-то фиксаторе поменьше. Голова забинтована, на шее-туго застегнутый воротник Шанца. Ребра саднили при каждом вдохе; на них Марат старался не дышать. Или дышать поверхностно, как учила врачка. Он выбрал второе, и теперь чувствовал, что лёгкие работают вполсилы. Часы тянулись неумолимо медленно.  Каждый раз завтрак одинаковый, в одно и то же время-манная каша, похожая по вкусу на блевоту, пустой чай, кусок хлеба с маслом. Марат обычно ковырял ложкой, съедал максимум половину и отставлял. Потом были обходы, уколы, горькие таблетки по расписанию, которые он нехотя, но проглатывал. Лучше от них не становилось, конечно, но куда деваться? В полдень ему приносили обед: суп-пюре и рыбную котлету, которая пахла чем-то аптечным. Марат кое-как давился супом, а котлету выбрасывал, за что неоднократно получал по шапке. Большую часть времени он просто валялся, глядя в потолок, считал трещины на побелке. Раз, два, три… Потом сбивался, начинал заново. Иногда к нему захаживал его лечащий врач-единственный, наверное, во всей этой проклятой больнице, кто не капал на мозги своим присутствием. Он втихую стрелял Марату сигареты, за что получал сухую, но отчасти искреннюю благодарность. Просто Суворов не был способен ни на одну эмоцию. Медсестра заходила каждый час, надоедала ужасно. То и дело носилась вокруг него, как курица-наседка, все спрашивала: не болит ли чего, не двоится ли в глазах, не нужно ли проводить до толкана? Он только апатично качал головой, и притворялся, что хочет спать. Нужен ему был не обезбол в толстом шприце, а нечто другое, но Марат не знал, как это «другое» правильно обозвать. На третий день к нему соизволила заявиться Диляра. Она вроде была трезвая, но какая-то мятая, посеревшая-будто её выстирали вместе с бельём и забыли погладить.  Села на табурет у койки, долго молчала, теребя край платка. — Ты как? — Спросила она наконец потухшим голосом. — Пойдёт. — Евгений Григорьевич говорит, нога срастётся-будешь ходить, как новенький. Синяки пройдут. Все пройдет, милый. Марат коротко кивнул. Подумал, что в жизни еще не чувствовал себя таким пустым, как сейчас. — Я тогда… — Мать запнулась. — Я не помню, что наговорила тебе. Правда. Твой врач сказал, это могло… — Все нормально. — Перебил ее Суворов, не желая слышать то, что она собиралась произнести. — Я сам забыл уже. Она подняла взор, и в зрачках её было что-то, от чего Марату захотелось отвернуться. Но он этого не сделал. — Я не хотела… Сына, родненький, ты прости маму… простишь меня, Маратик? — Голос Диляры трескался хрусталём, в глазах ее застыли слёзы. Ей не ответили. — Ты мой сын. Ты всегда мой сыночек. Марат сглотнул, больше не будучи уверенным, что сможет все это выносить. Горло сдавило колючей проволокой.  Он попытался вновь взять себя в руки. — Я знаю, мам. Марат разглядел мелкие капельки воды, которые осели на Диляриных ресницах.  Она посидела ещё немного, отуплено рассматривая шрамы на его руках, потом встала. Табуретка под ней с неприятным звуком проехалась о кафель. — Мне… мне ехать надо. Я завтра к тебе зайду. Принесу твоих любимых мандаринов, да? — Ее нервный голос начинал утомлять Суворова. — Ладно. Марат почему-то знал наверняка, что завтра к нему никто не придёт.  Он остался один. Снова тупить в потолок, считать пятна от протечек, ждать. Чего ждать-сам не знал.

***

Андрею начинало всё это до жути действовать на нервы. Сначала была музыкалка: экзамен по сольфеджио, на который единственная весомая причина не идти-это сдохнуть, а даже если сдохнешь, то из под земли достанут и устроят такой разнос, что мало не покажется. Дальше Юлька заболела, как назло, и нужно было сидеть с ней, пока приёмная мать разбиралась с завалом на работе. А потом он и сам свалился с температурой-перемёрз, когда без куртки со школы возвращался. Идиот, не май же месяц! И все это время, то на самом краю сознания, то прямо перед ним, стоял босой Марат. Они не виделись десять дней.  Андрея при малейшей мысли о той ночи кидало в дрожь, и язык немел-прямо, как тогда. Сидя на очередном неинтересном уроке алгебры и вырисовывая закорючки в тетради, он мог резко схватить видение: и ручка падала на парту, гул одноклассников мешался со звуком собственного пульса, а почва уходила из под ног-так далеко, что ему казалось-он снова там…

***

Когда он долетел уже до первого этажа, то застыл прямо посреди опустевшего подъезда, как олень перед светом фар-понял вдруг, что выйти туда, там, где…короче, он не смог.  Не перенес бы этого зрелища. Поэтому Всильев, опомнившись, рванул назад, почти за четверть минуты оказался в хате, еле осилил трясущимися пальцами прокрутить телефонный диск и прижал к уху трубку, считая гудки. А потом всё, как в тумане. Мигалки скорой помощи, люди в милицейской форме, допрос, его собственное молчание и дрожащие от страха губы.  Он тогда впервые увидел Ирину Сергеевну настолько потерянной-даже та, сильная и имевшая немалый опыт за собой, перепугалась до смерти. В понедельник Андрей прогулял уроки.  Инспекторша перед уходом попросила Юлю не лезть к нему, но она, как обычно, не послушала: вечером постучалась, и, не получив разрешения, все равно вошла, тихонечко подкралась к постели-в ее ручках было блюдце с сахарным печеньем и парочкой леденцов. — Покушай, Андрюшенька… я оставлю тебе тут, хорошо? Эти-самые вкусные. Я специально их не ела. Андрей, который с самого утра лежал на кровати пластом, не двигаясь, вдруг ожил.  Тихо так окликнул сестренку-та уже собралась уйти, потом обнял ее…  И разревелся. А Юлька, в каком-то смысле, была старше всех их вместе взятых: уложила свои небольшие ладошки ему на шею, поскольку дальше не дотягивалась, и так прижималась к брату, пока слезы не перестали литься по его щекам рекой.  В тот раз у Васильева случилась крупная истерика.  Он потом, когда пришел в себя, стоял над раковиной, разглядывая свое сопливое, зареванное лицо, и ему стало очень-очень жаль: не себя-сестру.  Кому кому эту кашу расхлебывать, но не ей. Точно не маленькой Юляше.

***

Он пробовал звонить в больницу чуть ли не каждые пол часа, когда приходил с занятий: стоял, накручивая на палец провод и кусая щеку, но к телефону Марата не подзывали-то на процедурах он, то отдых, то банальное «не может говорить». И вот, на одиннадцатый день Андрей сорвался.  Наплёл Ирине Сергеевне что-то про то, что идёт к другу, героически вытерпел десять лекций про «хорошее поведение», сел в троллейбус и просто уехал на другой конец города. Думать уже не хотелось. Хотелось увидеть его. Та больница располагалась в глубине квартала, за старыми тополями. Андрей не особо знал эту местность-пришлось уточнять у каждого встречного, куда идти.  Задолбав всех, кого только можно, наконец, отыскал нужный корпус.  Ускорил шаг, заулыбался сам себе, предвещая желанную встречу, чужой ошалелый взгляд… И тут его сердце нежданно-негаданно ускорило бег, оттого он начал колебаться, стоя уже прямо у порога. А будет ли Марат счастлив повидаться? В мысли внедрилась тень сомнения. Поцарапала изнутри острыми когтями, пустилась дальше-по венам в кровь. Что, если он вообще теперь его знать не хочет? После всего… Андрей встрепенулся. Он ведь уже здесь-даже, вон, прикупил кой-чего, не задумавшись и на секунду, чтоб припереться с пустыми руками. Собрав все свои тупые мысли в кучу, он отрезал от себя неуверенность, и смело вошел в здание.  Место на стойке регистрации, как ни странно, пустовало. Чаи гоняют в каморке, наверное, или вышли на перекур.  Ну и пускай, ему это на руку. Игры в «брата-свата» сейчас были бы очень некстати. Андрей поспрашивал у мимо снующих врачей, в какую сторону двигаться, порадовался, что ни у кого не вызвал вопросов, потом поднялся на третий этаж, как ему и сказали. Долго плутал по белым коридорам. Пахло хлоркой и чем-то лекарственным. В конце концов нужная палата нашлась. «520»-такие цифры украшали собой дверь, стоящую тут, кажется, со времен начала правления товарища Сталина. Андрей, вмиг растеряв куда-то весь свой напускной образ, робко заглянул в пластиковое окошко. Марат лежал на койке, смотрел в потолок. Или дремал-плохо видно было. Одет в простую голубую пижаму, с выцветшими полосками-и вся фигура его казалась какой-то плоской, будто он сдулся и картонным стал.  На лодыжке темнел синяк, уходящий под бинты. Андрей от растерянности даже забыл постучать. А когда вспомнил, то с удивлением обнаружил, что стоит напротив больного, который, судя не всему, его и не заметил. Потом стал осторожно ступать по блестящей плитке, не решаясь нарушить чужой покой. Когда приблизился, то увидел: Марат действительно спал. Улицу озарило солнце, тонкие лучи сквозь кружевную занавеску упали на израненное Суворово лицо. Андрей обомлел. Желудок у него внезапно заныл с такой силой, что ему показалось-он сейчас согнется пополам и сломается. «Это то, чего ты хотел?» Он уложил пакет на пол возле ног, присел на край постели. Не мог свести с Марата глаз, все смотрел и смотрел-на рассеченную, едва зажившую бровь, на порванные губы, исхудалые запястья.  «Лежать полумертвым здесь? Лежать одному?» Андрей, совсем забывшись, взял чужую кисть в свою-та была вся содранная, с царапинами кое-где.  В голове всё смешалось в одну кучу: мука, злость и нечто еще-другое, что кололо тысячами и тысячами острых игл. Было просто невыносимо. «Ты не просто так сидел там. Я знаю, что нет. Я знаю тебя». Болотистые глаза наполнились солью.  Он не был к этому готов. Андрей приник к Маратовой ладони, как утопающий к спасательному кругу-уткнулся в неё носом. Вдохнул. Горячая слеза скатилась вниз по чужой руке, очертила вены. Органы его будто окатили из ведра, внутри колотило так, что хотелось закричать, и кричать потом еще очень долго. — Андрюха? — Донеслось с характерным хрипом до его ушей. Голос звучал совсем рядом, но Васильеву казалось, что где-то далеко. Он оставил руку Марата, в последний раз заглянул в чужие зенки-еще чуть слипавшиеся от дремоты, сквозившие то ли непониманием, то ли чем еще. Разбираться, чем именно, он не стал. Поднялся, шмыгнув носом, утёр влагу рукавом и всем корпусом развернулся, чтобы скорее уйти. — Пальто… Андрей. Стой. — За его спиной послышалась возня. Это Марат приподнялся, шипя от рези в теле.  Васильев зажмурился, стараясь угомонить глупое сердце, запихнуть его куда подальше-в самую глубину. «Я так виноват. Почему ты всегда поступаешь так, чтобы я был виноватым?» — Андрюш, не уходи… Он в ответ молчал. Потому что если б сказал хоть слово-разбился бы вдребезги. Ему не стоило здесь появляться. Марат, верно, успел заметить, как задрожали чужие плечи и как сжались пальцы в кулаки, услышал почти беззвучный, больной всхлип, но Андрей об этом не думал. Он выбежал из палаты, не оборачиваясь. Даже не закрыл за собой. Но, правде говоря, обернуться ему хотелось больше всего на свете.

***

На улице почти стемнело. Андрей брёл по лужам, хлюпая водой. Слева от него виднелся хвойный лес, темные силуэты деревьев пятнами вырисовывались по линии горизонта. Справа находилась опустевшая трасса-машин не было вообще. Вот и показалась остановка. Два ржавых козырька, когда-то служившие защитой от ливней, теперь сами стали жертвой влаги. Их металлические края обгрызла коррозия. Стекло в щитах было с одной стороны исписано вандалами, с другой-отсутствовало вовсе. Васильев сел на обшарпанную скамейку. Только сейчас обратил внимание, что замарал джинсы чуть ли не по колено. Ну и Бог с ними. Свежий воздух проветрил ему голову за пятнадцать минут пути, успокоил взбушевавшийся невроз. Это помогло Андрею прийти к выводу, что он-абсолютный дебил, каких еще поищи. Как он бы хотел побежать сейчас со всех ног, бросить всё, обнять! Да он бы вернулся… Только он теперь Марату в глаза смотреть не сможет, не краснея от стыда за свой поступок. Просто невероятный позор. Больше самого себя Андрей в этот момент ненавидел только чувство вины, поэтому принялся убеждать свой мозг, что Марат переживёт это, что всякое случается.  Выходило неважно. Вдруг перед ним, откуда не возьмись, появился троллейбус-именно тот, который был нужен ему, чтобы доехать до дома, упасть в подушку рожей и больше никогда не выходить из комнаты. Людей, на удивление, в нем сидел целый табор-они повалили из остеклённых дверц, как кучка муравьев, которым подкинули кубик сахара.  Андрей хотел было встать, но глазами зацепился за знакомое лицо. Этого еще не хватало. Знакомое лицо, к огромному Андрееву несчастью, тоже его заприметило. Народ потихоньку разбредался кто куда, и вокруг стало свободнее. — Чего сидим, кого ждём? — Зима приблизился к лавке, на которой Васильев сидел, мечтая провалиться сквозь землю. Сунул руки в карманы штанов. — Да я… так, просто. — Андрей запнулся, силясь вспомнить русский алфавит. Называть реальную причину нахождения в этой глуши он, по понятным причинам, не стал. — А ты чего тут? — К деду вот сгонять решил. Давно не виделись. — Он перевел глаза куда-то в даль, в сторону соснового бора. — Не хочет ближе к центру двигаться, грит, мол: "Где родился-там и помру." Андрей промычал что-то невнятное. Было ясно, как день: ему надо срочно валить.  Поборов свои задубевшие ноги, он поднялся, быстро зашагал к транспорту. Водитель пялился через грязное окно, намекая, что надо бы поторопиться. И тут в спину ему бросили короткое: — Улица всё помнит. Васильев остановился. Ретироваться не удалось. Он зыркнул на водилу, чуть помотал головой, сообщая, что ехать он теперь, судя по всему, никуда не собирается. Тот кивнул, вздыхая, потом крутанул руль.  Троллейбус медленно тронулся, и скоро растворился в закате, унося за собою всю Андрееву надежду на побег. Принимая положение, Андрей развернулся обратно. Вахит смотрел на него с каким-то неколебимым спокойствием. Знал, что он не уедет. Знал, что не сбежит. Падла. — Так и я не забыл. 

***

Андрей, хватая своей челюстью очередной удар, отметил, что Зималетдинов бил его без особого энтузиазма.  Имелось в этом какое-то безразличие: словно Вахит занимался рутиной-зубы чистил или вытирал пыль. Ни жгучей ярости, ни ядовитых выкриков с его стороны не было. А вот у Васильева в какой-то момент вырвалось наружу всё, что копилось в течение недели, и его конкретно понесло. Он лупил так, что у самого из глаз искры летели: в скулу, в печень, в живот. Потом просто не задумываясь, во что-бил туда, куда видел.  Даже когда Зима, не выстояв против очередного хука, упал на колени, тяжело дыша и марая сухую траву кровью, Андрей не остановился. Не хотел. Или не мог. Он вспомнил, где вообще находится, только в тот момент, когда его уже силой взяли под руки и оттащили от противника. Вахита тоже подняли незнакомые люди-стали его расспрашивать, видно, хотели вызвать наряд.  На их беспокойные возгласы он отрицательно покачал головой.  Дождавшись, чтобы прохожие отцепились от него, он сплюнул кровавый сгусток, и еще раз поглядел на Андрея-с точно такой же невозмутимостью, как до драки: — Ходи оглядывайся. Понял?  Ответа не стал дожидаться-поблагодарил женщину в возрасте, которая заботливо предложила свой носовой платочек, и пошел по краю дороги в неизвестном направлении. Та старушка и еще пара парней, одетых с иголочки, проходя мимо Андрея цокали языками, недовольно что-то приговаривая. Он сдержал желание послать их на три весёлые буквы. Васильев почувствовал, что он только теперь освободился от чужой хватки. Обернулся. Перед ним был довольно высокий мужик крупного телосложения: в черной кепи, с седой щетиной и какими-то до абсурда добрыми морщинами на лбу. — Ну, остыл? — Мужчина усмехнулся, его верхняя губа спряталась под густыми усами. — Иди-ка присядь, еле стоишь же. Андрей послушался, потому что правда-ему, мягко говоря, было ахереть как неприятно. Он уселся на остановке, и сразу же ощутил все прелести жизни: глаз жутко ныл-видимо, синяк поставили, а еще очень четко пробили нос. Сильно болело где-то в районе поджелудочной.  Незнакомец опустился рядом с ним, по-свойски охнув.  — Чего не поделили, а, молодёжь? Если не секрет, конечно. Андрей промолчал. — Я тоже, знаешь, с хулиганьём водился раньше. Ну, малым был когда. Все у них там равны-одинаково никто они друг другу. Васильев повернул голову, пробежался глазами по профилю незнакомца. Ну до чего ж забавный у него нос! — Меня, кстати, Семёном звать. — Мужик тоже повернулся. От его косухи несло пивом и семечками. — Ты кто будешь? — Я Андрей. — Зачем-то сказал он правду. Они просидели так некоторое время. Мужчина что-то периодически рассказывал ему, пытаясь скрасить скуку. Васильев плотно задумался, особо не слушал. Потом, устав от пустой болтовни, спросил: — Вы разве никуда не торопитесь? — Не тороплюсь. Мне ж отпуск дали! Сам не ожидал. Вот, хожу, гуляю. Жена-то выгнала меня. Типа "не нужен ей в доме алкаш". А я что же, на алкаша похож? Я ж по праздникам только… Сумерки угрюмым полотном опустились на город. Андрей закинул голову: там, наверху, через пустую раму, он разглядел серебряный полумесяц.  Время посещения давно прошло. Андрей уже хотел расстроиться… Но передумал. У него, кажется, родилась гениальная идея. — Дядь Сёма, скажите, а ваша жена любит конфеты «Ferrero»?

***

На самом одиноком корабле 

Я приду к тебе с клубникой в декабре.

Просто верь мне, как ребёнок,

Что так можно —

Тогда сможешь ты сорвать плоды

Те, что другие не смогли.

Марат сидел без дела битый час. Одно радовало-сегодня в его рацион вошло что-то, кроме ебучей жижи с комочками. В том пакете, что притащил ему Пальто, было неплохо так вкусной шняги: целых два крупных апельсина, разноцветные сосалки, несколько яблок и еще всего понемногу. Ему пришлось очень сильно поднапрячься, чтобы не запихнуть в себя это добро в один заход. Интересно, Андрей всё купил на свои кровные, взял у Иринки или, все таки, спиздил? Марат склонялся к последней опции, но на самом деле ему было по барабану, откуда-лишь бы не вонючая рыбная котлета. Правда в том, что, когда половину угощений он с превеликим удовольствием сожрал, и желудок был полон, то сам Марат сделался абсолютно пустым. Андрей ушёл два часа назад. Убежал, если быть точнее. Или три? Марат потерял счёт времени. После его непонятной выходки-что-то вроде «уйти по-английски»-в палате сделалось до жопы грустно, хоть и до этого было не намного веселей.  А теперь эта пустота была хуже прежней, громкой такой, что ли.  Она звенела в ушах и мешала спокойно ничего не делать. Марат повернулся на бок, поморщился от боли в ребрах. Вокруг было темно.  Фонарь во дворе зажёгся, клал на потолок оранжевые разводы. Где-то в коридоре гремели каталкой.  Медсестра заходила полчаса назад, проверила капельницу, сказала, чтобы ложился. Марат не лёг. Он думал. О том, как Андрей держал его за руку, о том, не приснилось ли это ему.  Бледный был весь, с покрасневшими белками глаз, и смотрел так, будто Марат являлся чем-то важным. Очень важным. — Придурок, блять. — Прошептал он, раздраженно хватая пуховую подушку и утыкаясь в нее носом.  Суворов только начал проваливаться сон, прямо так-с этой подушкой на лице, но услышал звук снаружи. Сначала подумал, показалось. Но все равно прислушался.  Это повторилось, и он распознал-то был негромкий, настойчивый свист. Марат уперся на локоть, зашипел, матерясь, но всё же дотянулся до подоконника. Отодвинул занавеску. Сначала он ничего не понял. Внизу, под самым окном, стоял какой-то мужик-коренастый, в кожаной куртке, с седоватой залысиной. А на плечах у этого мужика…  Марат протёр глаза. Он точно не бредит? Андрей сидел, вцепившись в голову этого дядьки обеими руками, как макака и отчаянно шатался. Тот держал его за ноги, пытаясь сохранить равновесие и не грохнуться.  Вся эта конструкция выглядела до слёз нелепо. Суворов подумал о том, что те карамельки ему купили не на обычном рынке, а на черном. Но нет-Андрей находился здесь. Самый настоящий. С взъерошенными ржаными волосами, в своем дурацком бомбере, с разбитой губой и фингалом под глазом. — Марат! — Окликнул Андрей шёпотом, но в тишине вечера его голос прозвучал громко. — Спал, что-ли? Подожди, я быстро… — Ты чего творишь, нахуй? — Он высунулся наружу, забыв про переломы и холод. — Сдурел? Андрей смотрел на него. В уличном свете Марат разглядел чужое выражение-виноватое, но до чёртиков упрямое. И ещё он увидел, что одна рука у Андрея сжата в кулак. — Я… я испугался. Свалил, как трус. Он перевёл дыхание. Мужик под ним смешно ойкнул, поправил хват. — Тебе нормально? — Поинтересовался Суворов, имея ввиду Андрееву поколоченную рожу. — Это я по дороге, ну… — Андрей махнул свободной рукой, но, чуть не свалившись, быстро вернул ее обратно. — Забей, потом. В общем, я чего здесь-то… Мужик внизу крякнул снова, видимо, ноги у него уже затекали. Но Андрей не об этом думал сейчас. Он смотрел на Марата, и сказать ему хотелось столько, что всех существующих слов не хватило бы.  Поэтому он произнес следующее: — Я должен был остаться с тобой. — Слова осели илом. — Прости меня. Давай мириться? Васильев протянул руку вверх, разжимая кулак.  На ладони лежали три жвачки. Марат, даже не всматриваясь, их узнал: Ядрёные «Turbo».